Глава 6. Безликий мужчина.
***
В этом поселении не было тишины с самого первого дня жителя в нем.
Поначалу, когда здесь обитали только свита и сам Эрик, в доме царило относительное спокойствие. Тишина была спокойной и приятной, без криков и грохота. Потом появился Джефф. А следом, словно ручей, прорвавший плотину, потянулись и другие. Сначала Безликий сам приводил их отбившихся, сломленных, тех, кому некуда было идти. А через какое-то время люди, а иногда и не только люди, стали приходить сами. Это было большим удивлением для Эрика. Он не ожидал, что слухи о его убежище расползутся так далеко и так быстро.
Он никогда не влезал в их споры. Почти никогда не разнимал драки, для этого существовала его свита, которые справлялись с бытовыми разборками куда лучше, чем он сам. И со временем Безликий перестал постоянно беспокоиться о жильцах. Община жила своей жизнью, шумной, хаотичной, и яркой. Но разлад между обитателями никуда не девался.
Сюда приходили обделённые заботой и любовью в детстве, кто не знал тёплых рук, только затрещины. Больные на голову с рождения, чей разум искривился ещё до того, как они научились говорить. На какое-то время здесь даже поселился демон, настоящий, из тех, что не любят солнечный свет и пахнут серой. А живущие в стенах этих домов духи, что поселились не спрашивая разрешинеия— не были дружелюбны. Они шуршали по ночам, вздыхали за спиной, иногда роняли посуду. К ним привыкли. Их игнорировали. Это было бытом этих домов.
Конечно, в таком месте, как это, есть свод правил. Негласных, но обязательных.
Первое: все живут в отдельных небольших домах, разбитые на группы. Так легче контролировать — и так меньше споров и драк.
Второе: жителей дома убивать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Ни в драке, ни в ссоре, ни в приступе безумия. Свои это свои. Чужие, пожалуйста, но не внутри периметра.
Третье: есть ещё куча мелких правил, про чистоту в общих помещениях, про то, чтобы не трогать личные вещи соседей. Их никто не соблюдает. И в итоге Безликий забивает на них. Махнул рукой — и пусть живут как хотят. Лишь бы не убивали друг друга.
Сегодняшнее утро не отличалось ничем особенным. В общем доме, где на первом этаже располагалась столовая, по утрам было мало народу. Режима питания здесь не существовало в принципе, каждый вставал когда хотел, ел когда повезёт. И все хотели выспаться. Поэтому к десяти утра в зале набралось от силы человек пятнадцать. Они сидели вразнобой, кто-то в одиночестве, кто-то парами, кто-то маленькими группками. В дальнем углу, у окна, расположились три девушки. Они о чём-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу, наверное, сплетничали, как обычно. Их лица были спокойными, почти расслабленными. Одна из них темноволосая, со стриженными по плечи волосами, совершенно никак не уложенными, что-то шептала, и подруги посмеивались. Ровно до того момента, пока в эту черноволосую не прилетела пустая банка из-под энергетика.
Металлический звон разнёсся по столовой, как выстрел. Девушка охнула, схватилась за плечо, и все головы повернулись в сторону противоположного конца зала. Оттуда, из-за дальнего стола, донёсся громкий, раскатистый смех.
— Да ты охренел что ли? — темноволосая резко поднялась, отодвинув стул с таким скрипом, что даже дальние углы отозвались эхом. — Сильно бессмертным себя почувствовал?
Она уже двигалась в сторону обидчика, сжав кулаки. Её подруги остались сидеть, одна схватила её за рукав, пытаясь удержать, но безуспешно.
Из-за стола на другом конце зала поднялся парень. Высокий, с сальными угольно чёрными волосами и белом худи.. Он раскинул руки в стороны широко, по театральному, и произнёс с преувеличенной, почти слащавой радостью:
— Натали! Боже мой! Ну что, скольким парням дала на этот раз? Грязная шлюха! —Голос его гремел под высоким потолком. Несколько человек за соседними столами засмеялись — кто-то нервно, кто-то одобрительно. И тут же, будто по команде, в столовой началось оживление.
— Ставлю на Натали! — крикнул кто-то из угла.
— Десять против двадцати, что Джефф вырубит её через минуту! — отозвались с другой стороны.
Зашелестели купюры, задвигались стулья. Зрители потянулись поближе, расчищая пространство. Никто даже не думал разнимать. Наоборот все ждали представления. Только двое парней остались сидеть неподвижно за своим столом у окна. Один, в ярко-жёлтой толстовке с натянутым капюшоном. Второй, с белой пластиковой маской на лице, из которой виднелись только глаза и рот.
— Как же они мне надоели... — простонал парень в жёлтой толстовке, опуская голову на сложенные руки. Он говорил приглушённо, в столешницу, так что слова звучали невнятно. — Каждое утро одно и то же.— Пойдёшь разнимать? — спросил он, не поднимая головы.
Рядом сидящий парень в маске медленно повернулся к нему. Сквозь прорези было видно, как его губы расплываются в широкой, почти неестественно радостной улыбке — настоящей чеширской улыбке, которая не вязалась с суровым белым пластиком.
— Неа, — ответил он с лёгким смешком. — Пусть развлекаются, ребята.
Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и уставился на разворачивающуюся потасовку с видом зрителя в первом ряду цирка. В его глазах плясали весёлые огоньки. А в центре зала Натали уже замахивалась, и её кулак описал дугу в воздухе...
****
Ужин вчера вечером так и не принесли.
Саша прождала его до глубокой ночи вслушиваясь в шаги за дверью, вздрагивая от каждого скрипа, но никто так и не пришёл. Ни с едой, ни с водой, ни даже с очередной издевательской репликой. Она осталась одна в полутьме, голодная, связанная, с пересохшим горлом и тупой болью в затылке, которая никак не хотела утихать. Она провела всю ночь в забытьи это не был сон, а какое-то тягучее, липкое полубодрствование, когда реальность мешается с кошмарами, а время теряет смысл. Несколько раз она просыпалась от того, что её собственный крик застревал в горле. В этих снах она снова бежала по кладбищу, слышала за спиной чужое дыхание, а потом падала в бесконечную чёрную яму.
Под утро она перестала чувствовать свои конечности. Связанные руки давно онемели, сначала просто кололи, потом заныли, а теперь — ничего. Будто их и не было вовсе. Саша с ужасом подумала, что если она каким-то чудом выживет, их, наверное, придётся ампутировать. Мысль была иррациональной, рождённой голодом и страхом, но от неё стало только хуже. Она уже почти решила, что этот день тоже пройдёт впустую, когда дверь наконец открылась.
Раннее утро, серый, мутный свет просочился в комнату вместе с холодным сквозняком. Саша подняла голову, щурясь от непривычной яркости, и с удивлением обнаружила, что рада видеть того, кто вошёл. Парень из компьютера. Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия — только холодное, выжидательное выражение. Он явно чего-то ждал. Саша с трудом приподнялась на кровати, каждое движение давалось с болью, затекшие мышцы ныли, и приподняла связанные руки. Жест получился нелепым, почти умоляющим. «Видишь? Я не могу даже поесть».
Парень вздохнул. Тяжело, сквозь зубы, как человек, который делает одолжение против своей воли. Он шагнул в комнату бесшумно, словно ступал по облакам, и поставил поднос на прикроватную тумбу. Саша скосила глаза. На подносе стояла кружка с чаем, ещё дымящимся и ароматным, лежало крупное красное яблоко и глубокая тарелка с чем-то, отдалённо напоминающим суп. Парное мясо плавало в золотистом бульоне, и запах ударил в нос такой острой, мучительной волной, что у Саши заурчало в животе. Выглядело всё очень даже ничего. Для места, где её держат связанной почти роскошно.
Парень молча достал из кармана кофты небольшой складной нож. Лезвие блеснуло и Саша невольно вздрогнула, но он лишь перерезал верёвку на её запястьях одним быстрым, точным движением. Верёвка упала на пол, и кровь, хлынувшая к онемевшим пальцам, отозвалась тысячей иголок. Она зашипела от боли, но ничего не сказала. Парень так же молча отошёл к двери, прислонился к косяку и скрестил руки на груди. Просто ждал. Он не смотрел на неё, в сторону, в окно, в стену, но всем своим напряжённым телом давал понять: он здесь, он контролирует ситуацию. Саша не двигалась. Несколько минут она сидела, глядя то на еду, то на него. Внутри боролись голод и страх. «А вдруг отравлено? А вдруг это проверка?» Но желудок сводило так сильно, что она решила: будь что будет.
— Спасибо, — буркнула она тихо, почти неразборчиво, и потянулась к кружке.
Чай был горячим, чуть сладким и этого она не ожидала. Обжигая губы, сделала глоток, и тепло разлилось по груди, заставив глаза защипать. «Не плакать, только не плакать». Она поставила кружку и принялась за суп. Ела быстро, почти жадно, но стараясь не чавкать, почему-то ей было важно не выглядеть животным перед этим молчаливым надзирателем.
А он смотрел на неё и не мог понять почему злиться. Всё в ней раздражало его. От цвета волос таких рыжих, с медным отливом, которые на солнце горели как огонь, до её отвратительных, по его мнению, повадок. То, как она теребила рукав свитера, не переставая, даже когда ела, будто пыталась оторвать кусок ткани. То, как она сидела, сжавшись в комок, но при этом с каким-то вызовом в глазах. Даже то, как она дышала, слишком часто, слишком шумно, вызывало у него глухое раздражение. Она было его развлечением, ровно до момента, пока его не попросили притащить ее сюда. Больше с ней нельзя развлекаться и это добавляло злобы и разочарования к его состоянию. — «Больше не приду», — подумал он, сжимая челюсть. — «Пусть кто-нибудь другой таскает ей еду. Я не нянька».
Но больше всего его бесило её спокойствие. Он ожидал слёз, истерики, мольбы о пощаде, того, к чему привык. Но эта девчонка сидела, хлебала суп и даже умудрилась поблагодарить. Будто не её держали связанной всю ночь. Будто это было в порядке вещей. Ему захотелось причинить ей боль. Хотя бы немного. Чтобы она боялась его так, как боялись все остальные. Чтобы в её глазах появился тот липкий, животный ужас, который он привык видеть. Он представил, как наклоняется, сжимает её запястье, ещё болезненно онемевшее и наблюдает, как она морщится. Всего одно движение. Но он сдержался. Не время да и нельзя, пока что.
Они молчали весь завтрак. Только тихое хлюпанье супа, звон ложки о край тарелки, тяжёлое дыхание парня у двери. Тишина стала почти невыносимой, когда Саша наконец решилась её нарушить.
— Я ведь тебя уже знаю, — сказала она, отодвигая пустую тарелку.
Парень не ответил. Даже бровью не повёл. Она смотрела на него, ожидая хоть какой-то реакции, кивка, взгляда, усмешки, хоть чего-то, но ничего не было.
— И видимо, ты меня тоже знаешь, — продолжила она, набираясь смелости. — Не представишься?
Он медленно перевёл на неё глаза. В его взгляде было столько холода, что у Саши мурашки побежали по спине.
— Слишком много чести для тебя, — процедил он. Голос его сочился желчью, каждое слово было пропитано презрением. И в тот же миг он сам не понял, почему ответил. Зачем вообще вступил в этот разговор. Но Саша не отвела взгляд. Наоборот — уголки её губ чуть приподнялись. Не улыбка, а так, намёк на неё, едва заметный.
— О, так ты умеешь разговаривать, — сказала она. Тихо, почти ласково, но в этой тишине прозвучало как издевательство. —Она не удержалась от издевки над ним, даже в такой ситуации. Саша всегда не умела контролировать что и когда она говорит и это часто приводило к плохим последствиям. Она откровенно издевалась над ним, над тем, кто держал её взаперти, кто мог сделать с ней что угодно. Эта мысль ударила его под дых. Он резко оттолкнулся от косяка, развернулся и вышел в коридор, не сказав больше ни слова. Дверь хлопнула так, что зазвенела посуда на подносе.
Он шёл по коридору, сжимая кулаки, и твёрдо знал: больше он сюда не явится. Ни за что. Пусть кто хочет, тот и кормит эту рыжую бестию. Но где-то глубоко, под слоем злости и раздражения, шевельнулось нечто, похожее на уважение. Совсем маленькое. Он тут же задавил его.
Саша осталась одна. С опустевшей тарелкой, почти допитой кружкой чая и странным ощущением, что она только что выиграла маленькую битву. «Эльф, — подумала она, глядя на закрытую дверь. — У тебя всё-таки есть чувства. Как неприятно». Она потёрла освобождённые запястья, на коже остались красные полосы от верёвки и откинулась на стену. Сытая, напоённая, но всё ещё в клетке.
***
Этим вечером Безликий вернулся раньше назначенного им срока. Он всегда появлялся внезапно из темноты, из леса, из ниоткуда, но сегодня его шаги в главном доме раздались ещё до заката. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, а он уже стоял в прихожей, стряхивая невидимую пыль с длинных пальцев. В доме пахло дымом, жареным мясом и спорами — как всегда. Но сегодня к этим запахам примешивалось кое-что ещё. Его встретили хорошие новости.
— Девушка здесь, — доложил Тим, подходя к Безликому и здороваясь. — Привели вчера вечером. Ждёт вас.
Безликий не улыбнулся, у него не было рта, чтобы улыбаться, но всё его тело расслабилось, как у хищника, наконец настигшего добычу. Он кивнул, коротко и резко, и тут же отложил все дела. Разборки между жильцами? Подождут. Отчёт о пополнении запасов? Потом. Сейчас было нечто более важное. Он направился в спальню, где держали девушку.
Каждый шаг давался ему с особым удовольствием. Он предвкушал этот момент первый взгляд на дочь Джеймса. Того самого Джеймса, который когда-то был рядом, а потом предал, убил и исчез, оставив после себя только пустоту и незаживающую рану. Эрик никогда не видел ни одного отпрыска своего бывшего… друга? Союзника? Предателя? Слова застревали в горле. Не важно. Сегодня он наконец посмотрит в глаза его крови. И о боже, если бы у него был рот, он бы облизнулся.
Коридор был тёмным, узким но с высоким потолком. Мужчина шёл бесшумно — его ноги не касались половиц, или касались, но не издавали ни звука. В конце коридора стоит нужная дверь. Обычная, деревянная, с ржавой ручкой. Он толкнул её, и та открылась с протяжным, жалобным скрипом и вошел в нее. Он ждал этого момента столетиями и вот он. Комната была крошечной, он едва помещался в ней, его голова почти упиралась в потолок. В углу, на продавленной кровати, сжалась девушка. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и он почувствовал её страх. Он сочился из каждой поры, струился в воздухе, делал атмосферу сладкой и тягучей, как патока. Эрик вдохнул этот его полной грудью и вдоволь насладился им. «Боится, — подумал он. — Правильно боится».
Он медленно обвёл её взглядом. Рыжие волосы как огонь на солнце, как ему уже докладывали. Бледная кожа, веснушки на переносице. Хрупкие плечи, сжатые в ожидании удара. И глаза, зеленые, с золотистыми искрами, полные ужаса, но не сломленные. В них ещё теплилась какая-то глупая, упрямая искра. Она выглядела почти так же, как её отец.
Те же скулы, тот же разрез глаз. Эрик на мгновение замер, узнавая черты, которые когда-то знал лучше собственных. Джеймс. Только моложе, только без той тяжести в лице, что появляется после предательства. Он собирался долго мучить её. Он был готов выделить все время мира на это, чтобы потом спросить его, понимает ли он теперь, какого это чувство, чувство потери своей крови. Он вообще не собирался с ней говорить — слова были лишними, они только разжигали боль. Вместо этого он начал тянуть свои щупальца.
Они выползали из-за его спины, тёмные, полупрозрачные, мерцающие на грани видимого. Одно, второе, третье. Они тянулись к девушке, чтобы обвить, сжать, раздавить. Один короткий рывок — и наслаждение бы началось. Конец истории Джеймса. Но что-то заставило его остановиться.
Щупальца замерли в миллиметре от её лица. Девушка зажмурилась, но не закричала. И в этот момент Безликий … не увидел Джеймса. Не почувствовал его энергии. В ней не было ничего от отца —ни его темной магии, ни духа, ни той гнилой тьмы, что жила в нём. Только страх. Только живое, человеческое, чужое чувство, не известное Джеймсу. Эрик замер. В голове пронеслась мысль, острая и горькая: «Эта слабость когда-нибудь убьёт меня». Он слишком часто давал шанс тем, кто его не заслуживал. Слишком часто останавливался в последний момент, ведомый каким-то глупым, древним инстинктом, который он не мог объяснить. И снова он почувствовал, как что-то внутри него сжимается, не давая довершить начатое.
Он убрал щупальца. Они втянулись обратно, исчезли за спиной, и комната снова стала тесной и обычной. Эрик выпрямился, сделал шаг к кровати и остановился. Девушка плакала. Беззвучно, дрожа всем телом, но не отводя взгляда. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их, ранее связанные руки всё ещё не слушались. Он протянул ей руку. Просто руку, бледную, длиннопалую, с тёмными венами, проступающими под тонкой кожей. Ладонью вверх, как приглашение. И спросил слишком спокойно для существа, которое секунду назад собиралось её убить:
— Позволишь? — Голос его был низким, ровным, почти мягким. В нём не было угрозы, только вопрос. И Саша, которая ждала удара, боли, смерти, не поверила сначала. Но слёзы мешали смотреть, а страх подсказывал: «Всё равно умрёшь. Какая разница?» Она долго не думала. Просто протянула свою дрожащую ладонь и вложила её в его холодную, неподвижную руку.
И тогда он увидел.
Всё, что видела и чувствовала она. Убитое страхом детство, ритуалы и кровь, сметь Лили при ужасающих обстоятельствах, предательство Джеймса, , одиночество, сомнения, её жизнь, её боль, её отчаянная попытка выжить и забыть все как страшный сон. И ещё, ту пустоту, которая образовалась после смерти матери. Ту самую, которую он знал слишком хорошо.
Он понял. Она не была дочерью Джеймса в том смысле, который он вкладывал в это. Она не несла в себе его грехов, его тьмы, его предательства. Она была просто девочкой, которую мучали и бросили, и которая пыталась выжить. И ещё он понял другое: она может ему помочь.
Не оружием, а кое-чем другим, её кровью и силой дарованной её отцом. Тем, чего ему не хватало долгие годы. Если она будет на его стороне не как рабыня, не как пленница, а как союзница это изменит всё. Он чувствовал в ней часть силы Джеймса и решил, что он может развить эту силу и она поможет ему отомстить по-другому. Он отпустил её руку и сделал шаг назад. Девушка смотрела на него с ужасом и непониманием, но уже не пыталась отползти. Тогда Эрик показал ей кусочек себя. Не щупальца — нет. Другое. Ту часть, которую он прятал ото всех, которую знало так мало народу. Маленький, хрупкий образ своего маленького счастья. Он показал ей тот роковой день, когда лишился этого, показал того, кто лишил его этого и к ее ужасу она знала этого человека слишком хорошо. Он не знал, сможет ли она прочесть и почувствовать, но когда её глаза расширились, а губы дрогнули, он понял , она увидела, а значит сила все-таки есть.
— «Мы похожи», — говорил этот образ. — «Оба потеряли тех, кого любили. Оба из-за одного и того же человека». Он убрал видение и еще долго смотрел на девушку.
— Я не сделаю тебе больно, — сказал он. — Если ты не заставишь.
Она не ответила. Но и не отшатнулась.