Не ходи в лес

Лес наступает, сжимает в тиски,
Один лишний шаг — тебя не спасти.
Льется река, чья же кровь на руках?
В чьих глазах один мрак, кто учуял твой страх?

***

Мне плохо спалось. Большая полная луна заглядывала в окно, и казалось, будто ещё немного, и она зайдёт внутрь, как незваный ночной гость. Во время Луны Зверя, конечно, нужно было закрывать ставни, но я никогда этого не делала: даже если бы Зверь явился по мою душу, я бы предпочла знать, что он рядом, прежде чем тот выломит дверь. Впрочем, ничего подобного ещё не случалось, и никаких следов существования Зверя в деревне и окрестностях не обнаруживали — ни отпечатков его массивных лап, ни царапин от когтей. Даже если бы я не знала о том, что Лес умеет звать, я бы всё равно не поверила в существование Зверя без доказательств.

Я металась по кровати, то просыпаясь, то проваливаясь в тревожный сон, полный бессвязных событий и обрывочных диалогов, которые велись между мной и кем-то, чьё лицо я не могла разглядеть. Отчетливо я понимала только свои эмоции, которые преследовали меня во сне: растерянность, тоску и липкий страх, от которого было не отмыться даже при пробуждении. И хотя температура ночью, как и положено, снизилась на несколько градусов, мне было жарко, и пропотевшая сорочка неприятно липла к телу.

В конце концов я отчаялась в своих попытках погрузиться в спокойный сон без сновидений. Поднявшись с кровати, я первым делом скинула с себя мокрую сорочку и умылась прохладной водой, так что мне сразу стало легче. Поскольку больше никакой одежды для сна у меня не было, я облачилась в своё привычное повседневное одеяние и завязала мокрые волосы на затылке. Внутреннее чутье подсказывало, что время около полуночи или чуть больше. После омовения сна не было ни в одном глазу, поэтому я чиркнула огнивом и зажгла свечу на подсвечнике: мягкий жёлтый свет тут же уютно разлился по комнате, прогоняя темноту.

Заняться мне было нечем, поэтому я с тоскливым вздохом взялась за то, до чего едва ли у меня дошли бы руки при других обстоятельствах — стала штопать старые рубашки. Пододвинувшись ближе к свету и вооружившись иглой, я принялась делать нехитрые стежки; недостаток сноровки тут же начал сказываться на работе, потому что выходило из рук вон плохо. Морщась всякий раз, когда промахивалась и колола пальцы, я всё больше раздражалась, но не только из-за назойливой боли. Правда в том, что бессонница — не единственная причина, сподвигшая меня на то, чтобы занять себя чем-то полезным.

Лес гудел. Даже несмотря на то что внешне в нём ничего не изменилось, он напоминал мне потревоженный улей. Назойливое жужжание не покидало моего воспаленного сознания, и даже сама земля, казалось, вибрировала под ногами и ходила ходуном. Каждый раз, стоило мне ненадолго прикрыть глаза, как я непроизвольно начинала дрожать сама, словно подчиняясь распространившемуся невидимому колебанию воздуха.

Такое уже бывало раньше — даже чаще, чем мне бы хотелось. Но ещё никогда это не было настолько громко и требовательно; наверное, если бы не снадобье, шрам прожёг бы руку насквозь — настолько, мне казалось, была сильна эта боль. Даже сейчас под повязками я ощущала покалывание, которое, впрочем, пока не причиняло значительных неудобств.

В очередной раз уколов палец, я отложила шитьё в сторону. Поднявшись на ноги, я подошла к печи: летом было слишком жарко для того, чтобы её часто растапливать, поэтому я завешивала её тканью, чтобы та лишний раз не плевалась золой, которую мне было лень вычищать, из-за неисправной заслонки. Дернув за край, я позволила куску ткани соскользнуть на пол: вся та часть печи, которую скрывала материя, была вдоль и поперёк исписана углём. На белом фоне контрастно выделялась одна-единственная фраза, которой пестрила стена, — «Не ходи в лес»: то выцарапанная маленькими, едва заметными буквами, то большими жирными, по которым несколько раз проводили углём. Зрелище было жутковатое — так подумали и я, и Жизель, когда впервые увидели творчество моей покойной тётки.

Тётя не всегда была безумной: говорят, в молодости она была просто себе на уме — то уйдет за ягодами и пропадет на пару дней, а потом вернётся как ни в чем не бывало; то целыми днями просидит на лавочке, смотря на прохожих с глуповатой улыбочкой. Она была младшей сестрой моего отца, и тот всегда относился к ней с большой теплотой и заботой, поэтому, даже когда он женился и появилась я, тётя осталась в доме. Говорили, что, вероятно, смерть моих отца и матери стала отправной точкой, после чего поведение тётки перестало укладываться в границы чудачества. Заметили это, впрочем, не сразу — сперва, напротив, даже обрадовались. Каким-то непостижимым образом тётя вдруг словно прозрела и стала соображать куда лучше прежнего — она даже взяла на себя заботы обо мне, и старейшина позволила мне остаться дома. Так продолжалось несколько лет, пока правда понемногу не стала выходить наружу.

Тётя была одержима Лесом. Несмотря на то, что тела моих родителей покоились на местном кладбище, она была уверена, что они ушли в Лес. А ещё она верила, что они вот-вот должны были вернуться, чтобы взять её с собой, — и поэтому каждую ночь выставляла на подоконник зажжённую свечу, а сама садилась у окна и вплоть до самого рассвета не смыкала глаз. В моих воспоминаниях до сих пор стояла её скрюченная фигура со спутанными белыми волосами и непропорционально длинными конечностями, завёрнутая в простыню: отрешенная, бледная и одинокая. Ничто не могло сподвигнуть её покинуть свой «пост»: даже если я тянула её за руки или начинала плакать. В конце концов, поняв, что ничего не поможет, я начала страшно бояться наступления ночи, и всякий раз вечером забиралась на кровать и накрывалась с головой одеялом, молясь, чтобы утро наступило как можно раньше.

К счастью, повзрослев, я перестала обращать на тётю внимание, и её странные повадки меня больше не пугали. Однако они стали волновать других жителей и старейшину, ведь тётя начала скитаться по деревне по вечерам, издавая странные звуки и лепеча под нос детскую песенку про Лес, пока её насильно не запирали в доме. Тем не менее, никакой опасности лично для меня она не представляла, ведь в моменты «наваждений» словно и вовсе забывала о моем существовании. Старейшина хотела забрать меня к себе, но к тому времени я так привыкла к свободе, которую мне давал «присмотр» тёти, что яростно противилась любым попыткам её ограничить. Ну а когда тётя умерла (вполне естественным путем, никак не связанным с Лесом), я была достаточно взрослой, чтобы жить самостоятельно.

Среди прочих странностей тёти разрисованная углём печь была одной из самых «безобидных», хотя и самой загадочной. Она появилась ближе к её смерти, когда нам с Жизель было по пятнадцать лет. Понимая, что, если старейшина случайно заглянет и увидит это творение замутнённого разума, она может опять попытаться забрать меня к себе, мы с Жизель каждое утро белили печь, приводя её в порядок. Однако, несмотря на наши старания, надписи появлялись снова, и всякий раз на тех же самых местах, что и накануне — и к ним то тут, то там добавлялась каждую ночь ещё одна новая. Не понимали мы и того, когда она умудрялась проделывать все эти манипуляции, ведь, как и прежде, всю ночь сидела возле окна, буравя стеклянным взглядом сосны.

Всё закончилось в тот день, когда тётя умерла — свежепобеленная нами печь так и осталась девственно-чистой, и несколько лет ничего не предвещало беды. А потом однажды надписи вернулись снова.

К счастью, Жизель не было рядом со мной, когда я обнаружила первую «Не ходи в лес». В противном случае мне бы пришлось объяснять, откуда она взялась, но никакого ответа у меня не имелось: тётя мертва, а в доме, кроме меня, никого не было. Я могла сколько угодно клясться, что крепко спала всю ночь и не могла ничего написать, — но прекрасно понимала, что подруга бы мне не поверила. Она бы наверняка очень хотела мне поверить, но просто не смогла бы этого сделать, когда все факты кричат об обратном.

Поэтому у меня не оставалось выбора. Теперь уже в одиночестве я вставала пораньше, чтобы покрасить печь, которая точно так же каждую ночь пополнялась новыми надписями вместе с неизменно возвращавшимися старыми. В какой-то момент это превратилось в рутину, и я даже перестала воспринимать это как нечто странное, а иногда, как и сейчас, и вовсе ленилась, оставляя покраску на потом. Но что я знала точно, так это количество: фраза «Не ходи в лес» была написана на стене ровно сто двадцать шесть раз — и сегодня должен был быть сто двадцать седьмой.

Не знаю, что заставило меня посмотреть на печь сейчас, именно в этот момент. Взяв со стола подсвечник, я поднесла его к стене, заставляя буквы контрастно выделяться в темноте на белом фоне. У меня была хорошая зрительная память, поэтому я всегда замечала новую надпись. И правда: прямо под печуркой оказалась новая небольшая, кривовато выполненная фраза. Я погладила её пальцами, слегка смазав уголь, но не решившись стереть полностью.

Я честно старалась не думать о том, откуда берутся надписи. Ещё больше я старалась не думать о том, что их могла оставлять я — например, во сне, не отдавая себе в этом отчёта. Но сегодня я будто не могла противиться тревожным мыслям. Правда в том, что мне всё труднее и труднее было игнорировать тот факт, что я становилась похожей на тётю, ведь и я в какой-то мере стала одержима Лесом. Говорят, что безумие передаётся по наследству; и что если «зов», который я слышу, и есть проявление нашего семейного сумасшествия? Что если однажды я, как и тётя, совсем перестану различать реальность и вымысел? А может, это уже произошло?..

И всё-таки я не могла поддаться отчаянию. Хотя бы потому, что между мной и тетёй по-прежнему было одно решающее отличие: может, она и писала предупреждения на печи, но вопреки этому стремилась в Лес — он не пугал её и, возможно, даже завораживал. Я же осознавала, что никогда добровольно не переступлю границу, как бы близко к нему не подбиралась. Лес был злом — я знала это так же отчётливо, как и все остальные в деревне.

Тряхнув головой, я глубоко вздохнула. Чем чаще я повторяла про себя эту мантру, тем легче мне было убедить себя, что я контролирую свою жизнь — именно я, а не незримые и невидимые боги. И хотя обычно этого было достаточно, чтобы успокоиться, что-то неизвестное и тревожное всё ещё не давало мне покоя.

Но всё же я решила снова попробовать уснуть — причём на этот раз с закрытым окном, чтобы даже луна не смущала меня своим пристальным вниманием. Потушив свечу, я высунула руки, чтобы закрыть ставни, как неожиданно резко замерла в этой позе, даже не дотянувшись до створок. Мне пришлось несколько раз зажмуриться и открыть глаза, прежде чем я поверила в то, что зрение меня не обманывает.

Через поле медленно двигалась щуплая девчачья фигура, облачённая в широкую белую сорочку в пол. Она не совсем шла — казалось, она плыла по воздуху, едва задевая ногами землю, так что напоминала не человека, а какой-то мистический призрачный дух. Её движения были лишены резкости или хаотичности, что ещё значительнее усиливало контраст между ней и простым человеком. Но это был человек — более того, очень знакомый, хотя с такого расстояния в ночи невозможно было рассмотреть даже цвет волос, не то что черты лица. Я была настолько поражена этим зрелищем, что даже не сразу заметила, что луна исчезла, а потому было очень темно, — возможно, её скрыли тучи, которые нагнал невесть откуда появившийся ветер.

Но фигура не обращала никакого внимания ни на луну, ни на ветер. Она решительно направлялась вперёд — в сторону Леса, — всё больше отдаляясь от деревни, пока ветер игрался с её волосами и одеждой словно в тщетной попытке оттащить назад. И лишь когда она почти полностью повернулась ко мне спиной, я наконец совладала с ужасом, который сковал моё тело.

— Карина!

Я закричала настолько громко, насколько это позволял мой внезапно сорвавшийся голос. Я правда не могла понять, почему была уверена, что фигура на поле — Карина, но не сомневалась в этом ни секунды. Моё чутьё, которое сводило меня с ума с самого утра и достигло пика ночью, наконец обрело смысл: каким-то непостижимым образом я разгадала желание Леса — он выбрал Карину.

Ветер унёс мой голос в сторону — Карина не услышала и даже не повернулась. Моё полное оцепенение сменилось на лихорадочную суетливость: я рванула к двери, в последнее мгновение непроизвольно схватив с крючка свою тёплую накидку. Выскочив на улицу, я пошатнулась: порыв ветра оказался настолько сильным, что едва не снёс меня. Но я всё равно бросилась через поле, надеясь догнать и остановить подругу.

Я всегда была самой худощавой среди девчонок, но болезнь сделала Карину намного костлявее, и я не понимала, каким образом ей удаётся противостоять не на шутку разбушевавшейся стихии: пока меня швыряло в сторону, она всё так же невозмутимо плыла вперед. Мало того, что ветер был стремительным, так он ещё и оказался страшно холодным, и у меня уже зуб на зуб не попадал, хотя моё платье было плотнее, чем явно тонкая сорочка Карины. Но всё-таки, несмотря на это, подруга передвигалась довольно медленно, поэтому мне удавалось сокращать расстояние между нами, даже путаясь в собственном раздувающемся подоле и то и дело оступаясь в темноте.

— Карина! — вновь позвала я, пытаясь перекричать пронзительный свист. — Карина!

Каким-то чудом мне удалось привлечь её внимание, и она остановилась. Воодушевившись, я ускорилась, но тут подруга повернулась ко мне.

На меня действительно смотрела Карина — это определённо была она. И в то же самое время не она. До сих пор я так сосредоточилась на её белом одеянии, что не заметила того, что в руках она держала зажжённую свечу — и даже того, что огонёк на кончике фитиля был не привычно жёлтый, а... зелёный. Потусторонние зелёные отсветы играли на лице подруги, окрашивая волосы, подбородок и воротник одеяния, и, хотя огонь закручивался и лентой изгибался на ветру, так что казалось, что тот вот-вот его задует, он упорно не гас. Но самым страшным было даже не это, а глаза Карины: в них больше нельзя было различить ни радужки, ни белка, — всё пространство было сплошь залито точно таким же ярко-зелёным цветом, что и у огонька свечи. Они словно горели сами по себе, излучая собственное свечение, на фоне бледного истощённого лица девушки со впалыми щеками и глубокими кругами под глазами. Сейчас Карина выглядела не просто болезненно — она выглядела как самый настоящий ночной кошмар.

От ужаса я споткнулась и едва не покатилась вниз по склону. Мне казалось, что благодаря тёте я была привыкшей к любым странностям, но это была какая-то откровенная чертовщина: такого просто не могло быть! У простых людей не светятся глаза, а уж тем более — у моей подруги, которую я знаю с пелёнок! Я никогда не была смелой, хотя и трусихой меня прежде не называли, — но я была на грани того, чтобы развернуться и убежать прочь, забыв о собственном благородном порыве.

Может, я так бы и сделала, если бы вдруг глаза Карины не стали приобретать привычные очертания и расцветку; последнее коснулось и свечи, которая вернула свой привычный жёлтый свет. Несколько секунд — и передо мной снова была подруга в своем исконном обличии.

— Винтер? — одними губами прошептала она, растерянно глядя на меня.

— Стой там! — крикнула я, вновь сорвавшись на бег. — Не двигайся, я иду к тебе!

Карина продолжала глядеть на меня с совершенно потерянным и затуманенным видом: мне казалось, она совершенно не понимала, где находится и что происходит. Она стояла в каких-то паре метров от условной границы, отделявшей деревню от Леса, и мне чудилось, что коварные деревья уже тянут к ней свои ветви, надеясь подцепить колыхающиеся чёрные локоны. Никогда прежде я не бежала так быстро, ведь на кону действительно была чья-то жизнь.

Я видела, как Карина медленно оглянулась по сторонам и повернулась к Лесу. Её тоненькая фигура выглядела так одиноко на его фоне, что я ещё больше испугалась. Нарастающая паника подстегивала меня, хлестав по пяткам, но между нами всё ещё было слишком много шагов, которые я должна была преодолеть.

Какое-то время Карина стояла неподвижно, разглядывая Лес, но вскоре снова повернулась ко мне. На этот раз на её лице не было замешательства — его искажала гримаса мучительного страдания и ужаса.

— Помоги мне, — снова прочитала по губам, а не услышала я.

Прежде чем я успела ответить, глаза Карины вновь стали зелёными, как и свеча. Изменилось и выражение лица: оно стало непроницаемым, точно застывшая маска, полностью лишённая эмоций. Бросив на меня последний взгляд, девушка опять развернулась и шагнула в Лес.

— Карина! — завопила я, с безысходностью наблюдая за тем, как подруга подходит вплотную к деревьям.

Я неслась так, словно у меня выросли крылья — я верила, что успею, хотя всё говорило об обратном. Даже ветер перестал мне мешать и, напротив, изменил направление, подталкивая меня в спину. Я уже даже не видела Карину, исчезнувшую среди ветвей, понимала, что от меня больше ничего не зависит, ведь она переступила черту, откуда нет возврата, — и всё равно я бежала вперёд, будто могла что-то изменить. Мой разум потерял связь с телом, и даже если бы я захотела, я бы не смогла остановить собственные ноги. Возможно, это уже был «зов»: я была слишком близко к Лесу и попала в радиус его действия, будучи слишком взволнованной, чтобы сопротивляться.

Никакой возможности остановиться. Никакого шанса пойти на попятную. Мне хватило сил лишь закрыть глаза в то мгновение, когда и я пересекла черту.

Лес принял меня в свои объятия.