Глава 35
Подвальное помещение дышало камнем, железом и застарелой сыростью, а воздух в нём стоял неподвижно и тяжело, словно вода в глубоком колодце, куда не проникает ни ветер, ни свет.
Ноль градусов.
Быть может и ниже.
Меган не верила словам Астера.
Если бы лицо её не было прижато к ткани гольфа, изо рта уже валил бы пар, потому что холод подбирался к лёгким, костям и к самой сердцевине тела, обволакивая её медленно, как незваный гость, который сперва касается плеча кончиками пальцев, затем кладёт ладонь на сердце и с добросердечной улыбкой сообщает о том, что пришёл за жизнью.
В первый час тело ещё сопротивлялось. Сердце билось чаще нормы, кровь ускоряла ход, тщетно надеясь согреть собственным движением то, что начинало коченеть, сосуды кожи и конечностей сжимались, оттесняя тепло к центру, отчего пальцы и ступни бледнели, на плечах выступала гусиная кожа, мышцы напрягались, принимая стужу как очередное испытание дисциплины.
Она не позволяла себе дрожать, удерживая дыхание ровным и коротким, считая вдохи и экономя каждый, пока адреналин держал сознание ясным, а воля упрямо стояла крепче плоти.
Но плоть имела свой предел.
Когда температура тела начала снижаться, дрожь явилась как судорога непокорности, сперва почти незаметная и даже постыдно лёгкая, затем всё более властная, охватывающая плечи, грудную клетку и спину, заставляя мышцы сокращаться рефлекторно, в отчаянной попытке породить тепло из самих себя.
Зубы выбивали частую дробь, точно чёрный телеграф передавал в глухой тишине сигнал бедствия с тонущего судна; пальцы белели, затем медленно наливались синюшным оттенком, кровь отступала от губ, и те темнели, теряя природный цвет.
Суставы ныли от непрерывного напряжения, слюна густела, каждый глоток требовал усилия, лёгкие выдавали рваные вдохи и выдохи, а мысли, ещё недавно выстроенные и ясные, начинали дробиться на короткие, несвязанные образы, распадаясь под натиском холода.
При тридцати пяти, затем тридцати четырёх градусах внутреннего тепла организм ещё продолжал сопротивляться, однако цена этой борьбы возрастала с каждым её вздохом; мозг, лишённый привычного притока тепла и кислорода, переходил в режим экономии, отсекая всё второстепенное, сохраняя лишь то, что поддерживает существование.
Вначале возникали вспышки тревоги, затем раздражение, переходящее в злость, после которой приходила странная отрешённость, словно разум отступал на шаг и наблюдал за страданием со стороны, отделяя себя от плоти. Дрожь усиливалась, принимая характер лихорадочного тремора тяжело больного человека, сродни неумолимой паркинсонической тряске; кисти подёргивались сами по себе, плечи вздрагивали, грудная клетка ходила неровно, дыхание сбивалось, и каждый вдох отдавался болью в межрёберных мышцах.
Тело Дааран начинало жить по собственному, жестокому закону выживания.
Кровяное давление снижалось, пульс замедлялся, кожа приобретала восковую бледность и становилась на вид и на ощупь холодной, почти мёртвой, и этому она уже не могла воспротивиться; под ногтями проступала синюшность, губы темнели, как у покойницы.
Ей приходилось усилием воли напоминать себе, кто она, где находится и сколько ещё должна выдержать, потому что температура тела неумолимо приближалась к тридцати двум градусам, а дрожь начинала ослабевать не из-за отступившего холода, а потому, что сам механизм сопротивления истощался.
Сердце билось медленно и тяжело, временами пропуская удар, кожа переставала болеть, ведь боль требует живых нервов, а проводимость их угасала; конечности казались отдалёнными и чужими, словно уже не принадлежали ей.
В груди разливался покой, похожий на смирение, и возникало опасное желание закрыть глаза, позволить тёплой дремоте сомкнуть веки и уступить ласковому небытию; однако глубже, в самом центре, ещё теплился огонь упрямства, закалённый в детстве под надзором брата, и этот огонь не позволял ей окончательно сдаться.
Она знала, что при тридцати градусах и ниже сердце способно остановиться, а сознание — угаснуть внезапно, как лампа, выключенная щелчком; знала и то, что последующие минуты станут единственной мерой её воли и стойкости.
Адам не успеет.
Он не успеет, а она не сможет продержаться.
И всё же, несмотря на синеву губ, редкий пульс и тяжёлое дыхание, Меган цеплялась за крохотную искру жизни в собственном организме, который боролся сам с собой, разрываясь между желанием погрузиться в покой и стремлением дождаться его.
В ней жила надежда.
Вольное блуждание фантазии унесло её в иную сцену, где она уже висит окоченевшей после собственной смерти, а Адам врывается в подвал и находит её. В её воображении он горько плачет, освобождает её от унизительного положения, опускается на колени и пытается обнять, нащупать пульс на общей сонной артерии, которая более не обеспечивает кровоснабжение головного мозга, органов зрения, лица и структур черепа.
Она видела, как он проходит все стадии принятия: сперва отрицание, затем гнев, после торг, глубокую депрессию и, наконец, ароматное смирение, за которым приходит его личная шестая стадия, самая мучительная — вина.
Он винил бы себя, так же, как винил за гибель сестёр, племянника и матери.
А что если невольно разыгравшаяся фантазия была не плодом истощённого сознания, а отражением уже свершившейся истины, которую душа Меган отказывалась принять?
Что если она уже мертва, и её голова так же пронзена железным гаком, как головы её сопровождающих, и тело её, лишённое достоинства, давно скормлено тому самому испанскому скоту, которым ей угрожали?
Какова вероятность, что близкие уже увековечили её память, символически предав холодной земле кенотаф; американской ли, английской, или каждый из них воздвиг по одному на своей территории, в жесте собственнической скорби?
Она более не могла различить грань между действительностью и наваждением, ибо холод стирал её так же неумолимо, как стирают имя с надгробия временем.
В сознании её внезапно возникло странное ощущение тепла, мягкого и обманчивого, будто кто-то набросил на плечи невидимый плащ.
Это было ложное утешение, знакомое тем, кого касается ледяная смерть, тихий предвестник забытья.
В памяти вспыхнули образы — горячий душ наверху, уличный бассейн, влажный воздух над водой, — место, где Меган желала бы оказаться сильнее всего на свете.
Но была ли это мечта, или нечто иное?
Если смерть так умиротворённа и спокойна, то, быть может, остаться в ней значило перестать просить у жизни ещё один шанс.
Поставьте здездочку⭐️