Имя его голода

К субботе снег сошёл окончательно.

От него осталась только тонкая белая корка в тени северных стен и в глубоких колеях, куда не добиралось редкое ноябрьское солнце. Всё остальное снова принадлежало земле: чёрной, напитанной водой, блестящей между корнями. Ветер гнал по дороге буковые листья, уже утратившие цвет; они касались асфальт сухими краями и сбивались у изгородей в мокрые, бурые комья.

Валери пришла без семи три.

Она вышла из дома Виктории в половине второго, сказав, что идёт в библиотеку. Ложь была бессмысленной: библиотека по субботам закрывалась в час, и Виктория это знала. Но та только подняла глаза от вязания, задержала их на чёрном пальто, на тёмно-вишнёвом платье под ним, на волосах, собранных красным бантом, и произнесла:

— Телефон.

Валери показала заряд.

— К темноте?

Пауза вышла слишком долгой.

— Я напишу.

— Это не ответ.

— Я постараюсь не задерживаться.

Спицы в руках Виктории остановились.

На одно неприятное мгновение Валери решила, что сейчас прозвучит имя, которого она не называла. Или вопрос, на который нельзя ответить, не разрушив всё сразу.

Но Виктория лишь снова подхватила нить.

— Тогда хотя бы не заставляй меня звонить Флетчеру. И звони, я заберу тебя.

Валери кивнула и ушла.

За мостом стало тише. Глайм нёс тёмную воду между низкими берегами; у старого помоста застряли две ветки, принесённые течением, и среди них вращался один жёлтый лист. Сосны по обе стороны дороги стояли неподвижно. Под ними ещё сохранялись узкие полосы снега, серые от хвои.

Белая Роза показалась за деревьями внезапно.

Дом был таким же, каким она видела его всегда: белый фасад, чёрная дверь, шесть колонн. Только гравий потемнел от сырости, а в каменных урнах у крыльца не осталось ничего, кроме мёртвых стеблей. Высокие окна отражали низкое небо и не выдавали присутствия хозяина.

Валери поднялась по семи ступеням.

Коснуться молотка не успела.

Дверь открылась.

Каин стоял на границе света и тёмного холла.

Белая рубашка была расстёгнута у горла на две пуговицы. Рукава он закатал до предплечий, и открытая кожа казалась почти бесцветной рядом с чёрной тканью брюк. Волосы лежали небрежнее обычного; одна прядь упала на лоб. Эта единственная погрешность делала его красоту хуже — ближе, ощутимее, лишала спасительной неподвижности статуи. Таким она видела его лишь однажды.

Он посмотрел на неё.

Сначала на лицо. Потом на красный бант в волосах. Затем — ниже, на вишнёвый бархат, видневшийся в распахнутом вороте пальто.

Вернулся к глазам.

— Без семи, — сказал он.

— Ты велел прийти в три.

— Ты всегда приходишь раньше.

— И ты замечаешь это.

Едва различимое движение коснулось его рта.

— Входи.

Он отступил, и Валери пересекла порог.

В холле было холодно. Не просто прохладно из-за нетопленого дома — холод стоял внутри камня, в полах, в стенах, в высоком воздухе над лестницей. Он не зависел от погоды и казался естественным состоянием Белой Розы, которое любой огонь мог лишь временно нарушить.

Каин закрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал негромко.

Валери всё равно услышала.

Он не спросил, почему она написала.

Не объяснил, где был восемь дней.

Вместо этого провёл её через библиотеку, где на столе лежали раскрытые бумаги на французском, и остановился у узкой двери, которую прежде Валери принимала за панель.

— Я хочу кое-что показать.

— Что?

— Если скажу, необходимость идти исчезнет.

За дверью начиналась лестница.

Она была уже главной и гораздо старше: крутые ступени, тёмное дерево, потёртое в середине несколькими поколениями ног. Электричества здесь не было. Каин взял со стены фонарик в латунном корпусе; белый круг света скользнул вверх и выхватил балки, скошенный потолок, поворот, за которым лестница исчезала.

Каин поднимался первым, и его силуэт растворялся в темноте наверху, только на секунду ловя свет носком туфли. Он поднимался без фонаря. Она поняла это по тому, как редко луч касался ступеней перед ним и держал свет так, чтобы дорогу видела она. Валери двигалась следом, держась за перила. Её ботинки отзывались на каждой ступени отдельным голосом: одна жаловалась, другая трещала, третья издавала короткий сухой стон. В узком пролёте пахло пылью, воском и старым дубом.

На втором повороте он остановился и пропустил её вперёд.

— Дальше перила ненадёжны.

— А ступени?

— Ступени тоже.

— Обнадёживает.

— Я не ставил себе целью тебя обнадёжить.

Теперь он шёл позади.

Его присутствие ощущалось не звуком, а отсутствием расстояния. Валери не слышала ни дыхания, ни шагов. Только знала, что он там: на две ступени ниже, достаточно близко, чтобы дотянуться, и достаточно далеко, чтобы не касаться.

Каин мог пройти рядом в узком дверном проёме, взять книгу у самого её плеча, склониться над страницей так, что чёрная прядь оказывалась в нескольких дюймах от её щеки, — и ни разу не задеть даже ткань рукава. Его точность была слишком безупречной, чтобы принять её за случайность. Он выстраивал между ними дистанцию с тем же вниманием, с каким другой человек запирал бы дверь перед опасным животным.

Последний пролёт оказался круче предыдущих. Свет фонаря лежал на ступенях неровным овалом. Валери видела край пола наверху, железную щеколду люка и его руку рядом с собой — бледные пальцы на латунной рукояти.

Она знала, что собирается сделать, раньше, чем сделала.

Это не было ошибкой. Именно поэтому всё произошло так чисто. 

На предпоследней ступени она поставила каблук мимо края.

Опора исчезла.

Тело послушно ушло назад.

В короткий миг свободного падения у неё не было страха. Только ясная, почти бесстыдная мысль:

Поймай.

Он поймал.

Фонарь ударился о стену, но не выпал из его руки. Другая ладонь мгновенно сомкнулась на её талии; Каин шагнул вперёд и притянул её к себе с той плавностью, которую не имел права показывать при свидетелях, прежде, чем каблук успел коснуться следующей ступени.

Спина Валери ударилась о его грудь.

Вместо человеческой податливости, вместо выдоха и движения мышц она встретила неподвижность каменной стены. Он поднял её одним ровным движением, отрицавшим её вес, — на секунду её ступни оказались в дюйме над ступенью, и тело сделалось невесомым между гравитацией и его пальцами. Его предплечье легло поперёк её живота, удерживая так легко, словно падала не девушка, а полоса ткани.

Мир остановился.

Ладонь на талии казалась невозможной. 

Она ощущала сам факт её присутствия. Каждый палец существовал отдельно: пять точек давления сквозь ткань, большой — чуть выше бедра. Остальные — на животе, слишком близко к тому месту, где от одного осознания этой близости уже собиралось тяжёлое, низкое тепло. Пять напоминаний о том, что между ними впервые не осталось привычного расстояния.

Не счастье.

Не нежность.

Что-то гораздо темнее и телеснее — медленное плавление, начавшееся под его ладонью и растекавшееся вниз, к животу, к коленям, внезапно сделавшимся ненадёжными. Валери медленно вдохнула. Воздух вошёл в грудь неглубоко: его рука мешала расправить рёбра. Или ей просто не хватало воли сделать это.

Лицо Каина находилось у её виска и Валери ощущала холод, исходивший от его кожи — и саму близость рта у её шеи. Так близко, что она уже не понимала, чувствует ли прикосновение — или только ожидает его.

От этого ожидания по спине прошла дрожь.

— Как часто ты ломаешь ноги? — спросил он.

Голос прозвучал ниже обычного. Почти у самого её уха.

— Ни разу.

— Удивительно.

Падение закончилось, ему больше незачем было прижимать её к себе.

Он не отпустил. 

Её сердце билось так сильно, что удары проходили по всему телу, отдаваясь под его предплечьем. Каин не мог их не чувствовать. Он слышал их всегда — она знала это с той же уверенностью, с какой знала, что он видит в темноте лучше неё. 

— Каин.

Его пальцы на талии едва заметно напряглись.

— Что?

Валери могла извиниться. Сказать, что оступилась. Дать ему удобную ложь, которую они оба приняли бы ради возможности продолжить подъём.

Вместо этого она чуть откинула голову.

Не настолько, чтобы увидеть его лицо. Только достаточно, чтобы виском коснуться его щеки.

Контакт был ничтожным.

Он отозвался в теле сильнее падения.

— Ты мог бы не отпускать, — сказала она.

Каин не ответил, его пальцы на её талии стали неподвижными и тишина на лестнице сделалась абсолютной.

Он видел край её лица, медные волосы, собранные лентой, линию щеки и шею, открытую поворотом головы. Видел тонкий пульс под кожей. Сто тридцать два удара. Сто тридцать шесть. Кровь неслась по сонной артерии быстро и щедро, переполняя сосуд при каждом сокращении сердца.

Она пахла холодом с улицы, слабым цветочным мылом и жизнью.

Под всем этим — едва уловимо — страхом.

Но страх был не тем, что подняло её пульс.

Он понял это сразу.

— Ты намеренно пропустила ступень, — сказал он.

Валери не ответила. У неё в груди не осталось воздуха, чтобы ответить. Она смотрела в темноту лестницы, и её сердце шло с такой силой, что она чувствовала его в кончиках пальцев.

— Посмотри на меня.

Медленно, она повернулась в его руках.

Для человека это движение потребовало бы ослабить объятие, переставить ноги, дать ей пространство. Каину ничего из этого не понадобилось. Его рука скользнула по её талии и осталась там, направляя тело без видимого усилия. Через секунду Валери стояла лицом к нему на узкой ступени, прижатая спиной к стене.

Он возвышался над ней, закрывая собой лестницу.

Фонарь висел в опущенной руке. Свет шёл снизу и ломал его лицо резкими тенями: выделял скулы, оставлял глаза почти бесцветными, превращал рот в тёмную строгую линию.

— Зачем? — спросил он.

Валери подняла на него взгляд.

Сказать правду оказалось легче, чем продолжать притворяться.

— Ты не касаешься меня.

Что-то изменилось в его лице.

Не выражение — выражения почти не было. Исчезла та тонкая прослойка вежливой отстранённости, которую он всё это время держал между собой и миром. На одно мгновение Каин перестал выглядеть человеком, привыкшим к безупречному контролю.

Он выглядел тем, кому контроль необходим, чтобы остальные продолжали существовать.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Я ничего не просила.

— Нет?

Его ладонь всё ещё лежала у неё на талии.

Теперь большой палец медленно двинулся вверх — не случайно, не в поиске более удобной хватки. Намеренно. Прошёл по бархату до нижнего края рёбер и остановился.

У Валери перехватило дыхание.

Он почувствовал это.

В его глазах появилось то, чего она никогда прежде не видела так ясно: голод без маски. Не мужское желание, хотя оно присутствовало и делало взгляд почти физическим. Под ним находилось другое — древнее, беспощадное, не знавшее разницы между прикосновением и захватом. 

Каин мог бы сломать ей ребра одним пальцем.

Мог приподнять её, вдавить в стену, разорвать ткань, кожу, артерии — всё это быстрее, чем она успела бы вдохнуть. Опасность не была красивым символом. Она стояла перед ней в расстёгнутой рубашке и смотрела на её горло.

Тело предало её без колебаний. Подалось к нему. Всего на четверть дюйма, но Каину не требовалось больше. Он замечал перемены в частоте пульса; движение на четверть дюйма для него было признанием. 

Его взгляд опустился к её губам. 

— Возле часовни, — произнесла Валери тихо, — ты ведь не хотел меня отпускать.

— Возле часовни я хотел не этого.

— А сейчас?

Он поднял глаза.

— Не задавай вопросов, ответы на которые тебя погубят.

— Может быть, я пришла именно за ними.

Пальцы на её талии сжались.

Не больно. Пока что.

— Это, — сказал Каин почти шёпотом, — и есть то, что в тебе хуже всего.

— Что?

— Ты принимаешь собственное безразличие к смерти за смелость.

Фраза ударила точнее пощёчины.

Валери дёрнулась, но его рука удержала её у стены. Не позволила отступить — и не дала упасть.

— А ты принимаешь свой страх за контроль, — ответила она.

Тишина продлилась один удар сердца.

Затем другой.

Это было первое предупреждение.

Вторым стало то, как он выпрямился.

— Страх? — повторил он.

— Разве нет?

Его рука поднялась от её талии к лицу.

На этот раз между ними не было падения, которое можно было бы обратить в оправдание. Не было угрозы, корней или темноты.

Только выбор.

Каин коснулся её щеки тыльной стороной пальцев. 

Медленно.

Прохладные костяшки пальцев прошли от скулы к виску, совершенно будничным движением, убрав выбившуюся прядь. Почти нежно. Валери закрыла глаза. Кожа горела следом за его рукой; каждое место, которого он касался, словно впервые становилось частью её тела. 

Большой палец лёг у уголка рта.

Он замер, прекратив движение руки и остался в нескольких дюймах от её лица. Его глаза потемнели. Зрачки расширились, от голубой радужки сохранилось узкое ледяное кольцо.

— Не делай этого, — сказал он.

Она не сразу поняла.

— Что?

Вопрос получился почти безголосым.

Каин смотрел на неё, и в этом взгляде не оставалось ничего от учтивого хозяина Белой Розы. Ничего от человека, рассуждавшего о Данте, фасадах и канувших святых.

— Потому что я могу забыть, что собирался остановиться.

Он опустил её на ступень последним движением — медленным, как отпускают вещь, которую жаль возвращать, — и его рука скользнула по её коже от запястья к основанию ладони. Одно короткое, скользящее касание кожи о кожу, — и Валери почувствовала, как ноги под ней окончательно перестали держать.

Зверь внутри него ударился о решётку с такой силой, что триста сорок лет дисциплины отозвались сухим треском.

Одно движение.

Он мог взять её.

Одно движение — и дальше уже не остановиться.

В ней были лекарства — их остатки ещё сохранялись в тканях, несмотря на недели отмены. Недосып. Недоедание. Тонкая горечь страха. Железо. Молодость.

И под всем этим — то, чего не было ни в одном доноре.

Она.

Голод узнал её.

Каин отвернулся резко, словно получил удар. Ладонь легла на стену. Старое дерево тихо треснуло под пальцами.

— Каин?

Валери замерла.

Он стоял к ней спиной. Белая рубашка натянулась между лопатками. Голова была чуть опущена, пальцы глубоко вошли в древесину перил, оставив пять вмятин.

Минута. 

Две.

Каин медленно повернул голову. В его лице снова был контроль, но собранный наскоро, слишком тонкий. Глаза оставались тёмными. Губы были приоткрыты, прежде чем он закрыл рот.

Валери подняла руку.

Медленно, оставляя ему время отстраниться, и коснулась его лица.

Каин не позволял этого никому десятилетиями. Любая рука, поднятая к нему без разрешения, обычно не доходила до цели. Он мог остановить её, сломать запястье, заставить человека забыть собственное намерение.

Но её теплые, дрожащие пальцы легли на его скулу. Большой палец едва коснулся уголка его рта.

Каин перехватил её руку.

Валери ожидала, что он уберёт её.

Вместо этого он повернул ладонь и прижал губы к внутренней стороне запястья, туда, где бился пульс.

Поцелуй был коротким. Почти целомудренным.

От него по её телу прошла такая волна, что пришлось ухватиться свободной рукой за его плечо. Жар снова развернулся внизу живота, медленный и густой; кожа под его ртом стала центром всего тела.

Каин ощущал артерию губами.

Сто сорок один.

Сто сорок четыре.

Клыки ныли, требуя всего нескольких миллиметров. Он мог прокусить кожу прежде, чем Валери поймёт, что нежность превратилась в поглощение. Но его губы оставались на месте. Она чувствовала их прохладу так ясно, будто внутри неё зажгли отдельный огонь. 

Третий удар. 

Каин слегка повернул голову. Его нос едва коснулся её кожи.

Валери задрожала, его пальцы сжались на её запястье. Не больно, достаточно, чтобы она поняла: он тоже потерял часть контроля.

Он отпустил.

На её запястье не осталось ни следа.

— Больше никогда не падай намеренно, — сказал он.

— Тогда касайся меня без причины.

Он поднял глаза.

Валери поняла, что сказала, только когда слова уже оказались между ними. Дрожь прошла сквозь её тело.

Каин ничего не ответил. Он посмотрел на её руку, затем на лицо — и отвернулся.

— Идём.

Внутри неё бушевало слишком многое: голод по его вниманию, страх, жар, облегчение, унизительная благодарность за то, что он наконец перестал держать расстояние.

Каин это знал.

Он давал ей именно то, от чего она становилась зависимой: чувство, достаточно сильное, чтобы заглушить пустоту. Рядом с ним она путала опасность с жизнью, страх — с желанием, собственное исчезновение — с пробуждением.

Ему следовало остановиться.

Вместо этого он осмотрел темноту лестницы и повернулся, ведя её наверх.

***

Чердак был лабиринтом. Сундуки, накрытые холстиной. Картины, отвёрнутые к стене. Ящики с фурнитурой, назначение которой не читалось. Пахло сухим деревом, мышами и чем-то кислым — старым клеем или лаком.

В центре стоял граммофон. Раструб — огромный, чёрный, как открытый рот.

Каин подошёл к нему без интереса, как подходят к предмету, знакомому лучше, чем собственная рука. Нашёл в деревянном ларце восковой цилиндр, вставил, крутнул рукоять. Механизм вздохнул, зашипел, и в мёртвый воздух чердака выпала музыка. Скрипка. Шуберт. «Ave Maria». Звук был потрескавшимся, будто просачивался сквозь толщу воды.

Руки Валери дрожали. Она сунула их в карманы, затем вынула и прижала к бёдрам. Ничего не помогало. 

Они не говорили о том, что произошло на лестнице.

— Берлин, десятый год. — Он не оборачивался. — Скрипач умер через час после этой сессии. Его сбил лихач на конном экипаже, у Бранденбургских ворот; кучер был пьян, лошадь понесла. Нелепая случайность.

Он выдержал такт.

— Здесь. — Он не отсчитывал вслух, но она поняла, где именно. — Едва уловимая дрожь смычка. Как будто он уже знал. Как будто смерть стояла у него за плечом всю сессию и дышала ему в затылок.

Она хотела спросить — про лестницу, про его руку на стене, про то, что он сделал, или не сделал почти. Слова были просты. Они стояли прямо тут, в горле, и она не смогла их вытолкнуть, потому что он смотрел на неё тем взглядом, который она уже знала: закрытым, отсекающим. Стена в четыре фута.

Валери опустилась на пыльный сундук.

— Для кого-то это было горькой потерей, — сказала она, — Теперь же лишь часть партитуры.

Он повернулся к ней вполоборота.

— Искусство, — сказал он, — последняя, самая отчаянная попытка обмануть смерть. Оно всегда на грани. Между жизнью и забвением. Запись ценна дрожью в его пальцах. Без неё это была бы просто ещё одна хорошая скрипка.

Он выключил граммофон коротким движением. Тишина, наступившая после, была плотнее той, что стояла до музыки.

— Но иногда, — добавил он, — искусство лишь подчёркивает её близость.

Он открыл другой сундук. На тёмно-синем бархате, потемневшем от времени до почти чёрного, лежал инструмент — узкий, с изогнутыми плечами, с двумя рядами колков.

— Виола д'амур. Её называли «альтой любви». Середина семнадцатого века. Мастерская Штайнера, Абсам. Семь струн для игры смычком. И ещё четырнадцать — спрятаны внутри, под грифом, поверх резонатора. Их не видно. Они не звучат сами. Но каждая нота, взятая сверху, отзывается в них — и звук становится глубже, чем позволяет корпус. — Он смотрел на инструмент, не касаясь его.

Валери позволила себе наклониться ближе, разглядывая тонкую резьбу на завитке — вырезанную голову с завязанными глазами.

— Почему её глаза завязаны?

— Аллегория. Слепая любовь. Мастер делал две версии — одну с открытыми глазами, другую с завязанными. С открытыми покупали редко. — Он чуть склонил голову, разглядывая её склонённое над инструментом лицо. — Люди предпочитают, чтобы любовь была слепа.

Она невольно протянула руку.

Его пальцы перехватили её у самого запястья, вновь коснувшись её.

Тишина чердака стала гуще.

— Дерево слишком старое. Одно неверное движение — и внутренняя гармония разрушится. — сказал он. Голос был ниже обычного на полтона.

Он держал её запястье.

— Тебе пора.

Она открыла рот, чтобы возразить, — он видел, как её губы сложились для слова, — и посмотрел на неё так, что она это слово не произнесла.

— Каин...

— Нет.

Он сказал это негромко, но слово оборвало всё: вопрос, надежду на объяснение, ту хрупкую новую близость, которую она успела принять за настоящее изменение между ними.

Валери стояла рядом с открытым сундуком. Рука, которую он только что держал, повисла вдоль тела и мелко дрожала. Дрожь шла от пальцев выше, под рукав, к локтю; она сжала ладонь в кулак, пытаясь остановить её, но стало только заметнее. Колени всё ещё плохо слушались после лестницы. Чтобы не покачнуться, она незаметно перенесла вес на край сундука.

Каин заметил.

Разумеется, заметил. Он замечал, как меняется её пульс от одного взгляда, — что ему стоило увидеть дрожь?

Но он отвернулся.

Поднял крышку футляра и начал закрывать её с той безупречной аккуратностью, с какой несколькими минутами раньше показывал инструмент. Синий бархат скрыл виолу. Металлическая застёжка щёлкнула один раз, потом второй. Он действовал так, словно на лестнице ничего не произошло. Словно она не падала намеренно. Словно его рука не лежала у неё на талии, а губы — на пульсе. Словно он не треснул пальцами старое дерево, пытаясь не сделать чего-то, о чём она теперь боялась спросить и ещё сильнее боялась не спросить.

Валери тоже сделала вид, что ничего не произошло.

Это оказалось почти невозможно.

Сердце не соглашалось участвовать в притворстве. Оно билось слишком быстро, слишком высоко, болезненно отдаваясь под горлом; каждый удар как будто толкал наружу слова, которые ей приходилось удерживать зубами. Во всём теле оставалась память о его прикосновениях — не как мысль, а как изменившаяся карта: талия, щека, запястье. Места, прежде ничем не отличавшиеся от остальных, теперь существовали отдельно.

— Ты сам попросил меня прийти, — сказала она.

Голос прозвучал слабее, чем хотелось. Валери ненавидела его за это — и себя за то, что он мог услышать слабость ещё до первого слова.

— Да.

Каин накрыл сундук холстиной. Расправил край. Один угол лежал неровно, и он поправил его двумя пальцами.

— Я пришла без семи три.

— Я помню.

— Сейчас...

Она посмотрела на часы. Стрелки показывали двадцать две минуты четвёртого.

Меньше получаса.

Ожидание длилось восемь дней. Дорога сюда заняла почти полтора часа. Она выбрала платье накануне вечером, проснулась до рассвета, весь день жила одним назначенным временем — и теперь не прошло даже тридцати минут.

— Ты позвал меня на двадцать минут?

— Я позвал тебя показать инструменты. Ты увидела.

— И это всё?

Он выпрямился.

В его лице уже ничего не осталось от той опасной прорехи в контроле, которую она видела на лестнице. Перед ней снова стоял хозяин Белой Розы: безупречно спокойный, непроницаемый, холодный. Только слишком прямая линия плеч выдавала усилие, а рука, которой он поправлял холстину, оставалась неподвижной чуть дольше, чем требовалось.

— На сегодня — всё.

— Почему?

— Я занят.

Ответ был настолько простым, что сперва она не поняла его жестокости.

— Занят, — повторила Валери.

— Именно это слово я использовал.

Она смотрела на него, ожидая, что он смягчит фразу. Добавит объяснение. Скажет о делах, о звонке, о чём угодно, что превратит резкость в необходимость, а не в отказ от неё.

Он ничего не добавил.

— Тогда зачем ты пригласил меня?

— Это была ошибка.

Слово легло между ними ровно и чисто.

Валери почувствовала, как внутри что-то остановилось.

Не сердце — оно, напротив, продолжало колотиться, нелепо и унизительно. Остановилось всё остальное: множество мыслей, вопросов, воспоминаний, ещё секунду назад теснившихся друг за другом. Осталась одна пустая, ослепительно ясная фраза.

Это была ошибка.

Она вспомнила экран телефона в темноте. Ты можешь прийти в субботу. В три часа. Вспомнила вишнёвое платье на спинке стула. Свитер, положенный сверху, чтобы доказать самой себе, что услышала его предупреждение. Очередную ложь Виктории. Дорогу. Семь ступеней. То, как дверь открылась прежде, чем она подняла молоток.

Всё это было ошибкой — его или её, теперь уже не имело значения.

— Понятно, — сказала Валери.

Ей удалось произнести это ровно.

Она повернулась к выходу и сразу поняла, что не сможет сделать шаг: колени всё ещё дрожали. Пришлось на секунду опереться ладонью о край сундука, будто она задержалась, чтобы рассмотреть резьбу. Дерево было шершавым, сухим. Под пальцами осталась пыль.

Каин оказался рядом раньше, чем она успела выпрямиться.

Он не коснулся её, но становился достаточно близко, чтобы в случае падения успеть подхватить снова. Это было почти невыносимо.

— Не надо, — сказала она.

Его лицо не изменилось.

Между ними стоял холод чердака, запах пыли, виола в закрытом футляре, половина струн которой никогда не пела и только отзывалась на чужой звук. Валери подумала, что выбрать метафоры хуже он бы уже не смог, даже если бы выбирал намеренно.

— На лестнице... — начала она.

— Не было ничего, что следует обсуждать.

Резкость его голоса ударила сильнее самих слов.

— Ты поцеловал мою руку.

— Я помню, что сделал.

— Тогда не говори, что ничего не было.

Каин сделал один шаг к ней.

Не быстро. Но пространство чердака сразу сузилось; сундуки, картины и мёртвые инструменты отступили во тьму. Валери пришлось запрокинуть голову, чтобы не отвести взгляда.

— Ты намеренно поставила себя в положение, в котором я был вынужден тебя поймать, — произнёс он. — Затем потребовала, чтобы я касался тебя без причины. А теперь пытаешься превратить потерю моего самообладания в обещание. Не делай этого.

На последних словах голос стал тише.

— Я просто...

— Ты принимаешь доступ за близость, Валери. Это не одно и то же.

— Я не понимаю.

— Понимаешь. 

Она вздрогнула. Он увидел. И всё равно продолжил:

—  Тебе не нравится понимание. — Его голос оставался ровным, почти бесстрастным. — Ты одинока. Тебе семнадцать, и всякий человек, который говорит с тобой не так, как родители или врачи, начинает казаться тебе исключением. Ты берёшь несколько разговоров, несколько случайных прикосновений — и придумываешь близость там, где её нет.

Каждое слово было произнесено без нажима. От того они входили глубже.

— Я ничего не придумывала.

— Нет? Лес. Река. Часовня. Теперь лестница. Ты собираешь отдельные мгновения, складываешь их в нужном порядке и убеждаешь себя, будто между нами существует нечто, чего никто не называл и никто тебе не обещал.

— Ты сам позвал меня сегодня и дни до этого.

— Несколько сообщений не создают близости.

— Ты поцеловал моё запястье.

На мгновение в его лице проступило что-то резкое — не смущение и не раскаяние, а досада на собственную ошибку.

— И ты немедленно решила, что это даёт тебе право требовать продолжения.

Валери отступила на полшага. Край сундука вновь упёрся ей под колени.

— Я не требую.

— Ты намеренно упала, чтобы вынудить меня прикоснуться к тебе.

Это было правдой. Именно поэтому возразить оказалось нечем.

— Ты мог не ловить.

— Мог.

— Но поймал.

— Потому что не хотел, чтобы ты сломала шею на моей лестнице. Не превращай рефлекс в признание.

Она смотрела на него, и дрожь в руках усиливалась. Пришлось сцепить пальцы, но теперь дрожали обе ладони сразу.

— Тогда зачем ты каждый раз открываешь дверь?

Каин помолчал. Когда он ответил, голос стал холоднее:

— Потому что, если я её не открою, ты отправишься в лес после сумерек. Встанешь у чёрной воды на гнилом помосте. Будешь бродить по дорогам, пока тебя не найдут где-то в овраге. — Он смотрел ей прямо в глаза. — А затем назовёшь это случайностью, хотя заранее знала, чего добиваешься.

Кровь отхлынула от её лица.

— Значит, ты впускал меня из жалости.

— Не льсти себе. Из предосторожности.

— Чтобы присматривать за мной?

— Чтобы ограничить ущерб. Ты одинокий ребёнок с опасной склонностью принимать собственное исчезновение за событие, способное что-то доказать. Я открыл тебе дверь, потому что здесь по крайней мере видел, где ты находишься.

— И всё?

— И всё.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Валери почувствовала это — крошечную погрешность, почти незаметную на фоне его безупречной холодности. Но ухватиться за неё теперь значило бы подтвердить каждое сказанное им слово.

— Мы говорили, — произнесла она. — как будто понимаем друг друга.

— Я говорил с тобой как с человеком, способным поддержать разговор. Ты решила, что это означает больше.

— Но на лестнице...

Его взгляд стал неподвижным.

— На лестнице я потерял осторожность. И ты не знаешь причины этого.

— Ты хотел меня коснуться.

— Нет.

Фраза оборвала дыхание.

Он приблизился на один шаг, стирая намеренное расстояние, и Валери ненавидела себя за то, что даже теперь тело заметило его близость раньше, чем смысл слов.

— Послушай внимательно, — сказал Каин. — Я не искал тебя. Не просил лгать Виктории. Не заставлял идти восемь миль к моему дому. Ты приходила — я открывал. Ты задавала вопросы — я отвечал. Всё остальное ты достроила сама, потому что пустота внутри тебя требует формы, а я оказался достаточно удобной формой.

Валери медленно кивнула, словно соглашалась не с ним, а с чем-то, что давно знала и до последнего отказывалась назвать.

— Значит, ничего нет.

Каин выдержал её взгляд.

— Нет.

Она подождала ещё секунду. Возможно, ждала, что он отведёт глаза. Что одно движение выдаст ложь и вернёт ей право остаться.

Он не дал ей ничего.

— Значит, я навязывалась.

— Да.

Одно короткое слово сделало то, чего не смогло всё остальное.

Валери кивнула. Один раз.

— Я поняла.

— Хорошо.

Он произнёс это слишком ровно.

Теперь она действительно пошла. Первый шаг вышел неровным, второй — лучше. Каин поднял фонарь и двинулся следом, не предлагая руки. На лестнице он снова держал свет так, чтобы она видела каждую ступень, но сам не приблизился ни разу. Между ними оставалось ровно два шага — расстояние, которое он измерил и больше не позволял сократить.

Дерево под её ботинками скрипело. Под ним — было молчаливо.

На том месте, где она намеренно пропустила ступень, Валери остановилась.

Совсем ненадолго. Только посмотрела на стёртый край, на царапину в древесине, на пять неглубоких вмятин в перилах, оставленных его пальцами.

Каин не торопил её.

Это молчаливое терпение оказалось последней жестокостью.

Она спустилась дальше.

В холле он подал ей пальто. Не помог надеть — просто держал на вытянутой руке, пока Валери не забрала его. Пальцы у неё дрожали так сильно, что первая пуговица дважды выскользнула. Она оставила пальто расстёгнутым.

— Машина отвезёт тебя, — сказал он.

— Нет.

— До города далеко.

— Я знаю.

— Начинает темнеть.

— Сейчас половина четвёртого.

— В ноябре этого достаточно.

— Я дойду.

Он посмотрел на неё. Взгляд опустился к рукам, к расстёгнутому пальто, затем вернулся к лицу.

— Не устраивай из этого ещё одно испытание.

— Это не испытание.

— Тогда прояви благоразумие.

— Твой водитель в прошлый раз спросил, для тебя ли я надела платье.

Что-то изменилось вокруг его глаз — едва заметно, но мгновенно. Холод не исчез. Он стал другим: направленным наружу.

— Что именно он сказал?

— Неважно.

— Валери.

Её имя прозвучало как приказ.

Раньше этот тон заставил бы её остановиться. Сейчас только усилил тошноту, уже поднимавшуюся к горлу.

— Теперь ты решил спросить?

— Ответь.

— Он смотрел на мои ноги. Спросил, не холодно ли мне в таком лёгком виде. Потом спросил: Или он так желал? — Она повторила интонацию водителя почти точно: медленную, пустую, лишённую человеческой мерзости и оттого ещё более мерзкую. — Я попросила остановить. Он не остановил.

Каин стоял неподвижно.

— Почему ты не сказала раньше?

— Ты не спрашивал.

Она застегнула пальто наконец — не ту пуговицу, криво, но исправлять не стала.

— Не посылай его больше ни за одной девушкой, — сказала она. — Если, конечно, я была первой.

На этот раз она увидела реакцию. Не на лице — в том, как опустилась его рука и в напряжении сухожилий.

— Он больше ни за кем не поедет.

Фраза прозвучала окончательно.

Валери не спросила, что это означает. Сегодня у неё уже не осталось сил для ответов.

Каин открыл входную дверь. Снаружи лежал серый ноябрьский день, уже начавший истончаться у кромки сосен. Холодный воздух ударил в лицо и принёс запах сырого гравия.

Она ступила на крыльцо.

Каин стоял в дверях. Чёрный проём за спиной делал белую рубашку почти светящейся; лицо снова стало безупречным и нечитаемым. Только взгляд удерживал её с той интенсивностью, которой противоречило всё, что он только что сказал.

Дверь закрылась раньше, чем она дошла до середины аллеи.

***

До Чиппинг-Нортона было семь миль.

Сначала она шла быстро.

Не потому, что торопилась. Тело само выбрало скорость, словно пыталось увеличить расстояние между ней и домом раньше, чем сознание успеет передумать. Гравий закончился. Началась рыжая грязь сосновой дороги, и подол пальто то и дело задевал мокрые ветки на обочине.

Руки не переставали дрожать.

Валери засунула их в карманы и сжала кулаки. На внутренней стороне запястья всё ещё ощущалось его прикосновение — не реальное, разумеется, а сохранённое кожей. Большой палец на пульсе. Холод губ. Потом другое: его пальцы, перехватившие её у виолы.

Она шла и повторяла про себя: Это была ошибка.

Фраза должна была отрезвлять. Вместо этого она с каждым повторением входила глубже.

На полпути к мосту стало тошнить. 

Сперва слегка — пустой желудок свело знакомым холодным спазмом. Потом сильнее. Валери остановилась, опираясь ладонью о мокрый сосновый ствол. Перед глазами прошла белая рябь. Земля медленно качнулась и вернулась на место. Мир вокруг выглядел плоским и слегка сдвинутым, как декорация, которую не до конца собрали.

Она почти ничего не ела с утра. Полчашки чая. Половину тоста под взглядом Виктории. Дорога туда, лестница, сердце, которое полчаса работало так, будто спасало её от погони, — и теперь резкая пустота после всего.

Валери глубоко вдохнула.

Воздух пах хвоей, сырой глиной и водой из реки. Вкус во рту был металлическим. Она закрыла глаза, но сразу увидела лестницу: свет фонаря снизу, его лицо, тёмные зрачки, рот у её запястья.

Не было ничего, что следует обсуждать.

Её вырвало у обочины — почти нечем, одной горечью.

Легче не стало.

Она вытерла рот салфеткой из кармана и пошла дальше, медленнее. Ботинки промокли. Носки неприятно скользили внутри. Вишнёвый бархат под пальто казался нелепым — театральным костюмом, который забыли снять после провалившегося спектакля.

К мосту она вышла около пяти.

Город за рекой уже зажигал огни. Фонари отражались в Глайме длинными дрожащими полосами, вода разбивала их и собирала заново.

Валери достала телефон.

Палец нашёл имя Виктории не сразу. Она стояла под каменной аркой у начала моста, слушая длинные гудки, и впервые за весь путь позволила себе подумать, что скажет, если та не ответит.

Виктория ответила на втором.

— Да?

На заднем плане работало радио. Кто-то говорил о погоде в Шотландии.

— Ты можешь меня забрать?

Слова прозвучали хрипло.

На другом конце не возникло ни малейшей паузы.

— Где?

Не что случилось. Не я же говорила. 

Только где.

— В Чиппинг-Нортоне. У моста.

— Со стороны города?

Валери посмотрела назад, на сосновую дорогу, уже утонувшую в сумерках.

— Да.

Это была ложь, но маленькая — всего несколько шагов. Она перешла мост и остановилась у каменного парапета с городской стороны.

— Стой под фонарём, — сказала Виктория. — Я буду минут через двадцать пять. Зайди в паб, если замёрзла.

— Я подожду здесь.

— Валери.

— Что?

— Я еду.

Связь оборвалась.

Валери убрала телефон и опустилась на каменную скамью у парапета. Камень сразу вытянул тепло через пальто, но она не встала. Люди проходили мимо: мужчина с терьером, две женщины с одинаковыми пакетами из овощной лавки, подросток на велосипеде. Никто не смотрел дольше нескольких секунд. Для них она была просто девушкой, ожидавшей машину у моста.

Не ошибкой. Не тем, что стоит притягивать и отталкивать, говоря, что лишь она это чувствует.

Просто девушкой в слишком нарядном платье, которой было холодно.

Он каждый раз открывает дверь, — сказала она.

Это моя ошибка, — ответил он.

Валери наклонилась вперёд, обхватив себя руками. В груди болело так, будто там действительно что-то разорвалось и теперь края расходились при каждом вдохе. Это было чувство — настоящее, сильное, именно то, чего она хотела все месяцы серой тишины.

Она не знала, что это так больно.

***

Лендровер появился через двадцать две минуты.

Виктория остановилась у бордюра, не заглушая двигатель. Валери открыла пассажирскую дверь и села. В салоне было слишком жарко; пахло шерстью, бензином и яблоками, забытыми где-то под задним сиденьем.

Виктория посмотрела на неё один раз.

Этого хватило, чтобы увидеть мокрые ботинки, дрожащие руки, неправильно застёгнутое пальто, размазанную по щеке влагу — дождь или не дождь, Валери сама не знала.

— Пристегнись, — сказала она.

Валери пристегнулась.

Машина тронулась.

Они проехали площадь, закрытую мастерскую, полицейский участок. Виктория не спросила, где именно была Валери. Не спросила, кто он. Не спросила, что сделал.

На выезде из города она протянула через коробку передач термос.

— Чай. С сахаром.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

Валери отвинтила крышку. Запах сладкого крепкого чая подступил к лицу. Она сделала один глоток и почувствовала новую волну тошноты, но удержала.

— Он причинил тебе боль? — спросила Виктория, глядя на дорогу.

Валери сжала крышку термоса.

Простой вопрос. Почти тот же, что прозвучал несколько часов назад: хороший ли он человек?

Она могла ответить нет. На теле не было ни синяка, ни царапины. Он поймал её. Поцеловал запястье. Показал музыку и старый инструмент. Отправил домой до темноты. 

Но ложь застыла на языке.

— Да, но не так, — сказала Валери.

Виктория медленно кивнула.

— Мне нужно имя?

— Нет.

— Хорошо.

И больше ничего.

За окном тянулись поля. Фары выхватывали мокрые изгороди, белые столбы, редкие клочья снега в канавах. Тепло печки доходило до кожи и снова останавливалось там.

Через несколько миль Виктория протянула руку и включила радио тише. Потом положила ладонь на рычаг переключения передач, рядом с рукой Валери, но не коснулась её. Оставила расстояние — небольшое, человеческое, которое можно было преодолеть с любой стороны.

Валери смотрела на эту руку: искривлённые артритом пальцы, старое обручальное кольцо, коричневые пятна на коже.

И медленно накрыла её своей.

Виктория не повернула головы. Только перевернула ладонь и сжала пальцы Валери — крепко, один раз.

Так они и ехали до дома.

За ними оставались город, каменный мост, сосновая дорога и Белая Роза, белевшая в темноте под низким ноябрьским небом.