Имя его голода

К седьмому ноября первый снег почти сошёл.

Он продержался меньше двух суток — недостаточно долго, чтобы стать зимой, но достаточно, чтобы испортить осень. Белизна осела, потемнела, сползла с крыш тяжёлыми пластами. На полях остались отдельные клочья, похожие на грязную вату; в канавах снег сделался серым, зернистым и лежал там среди прошлогодних банок, палых листьев и чёрных стеблей крапивы. Земля под ним размокла. Каждый шаг выдавливал из неё воду.

В низинах держался туман, и по утрам он выползал за ограду, ложился на сад Виктории и стирал нижние половины яблонь, оставляя кроны висеть отдельно от земли.

С их последней встречи прошло восемь дней. Не самый долгий срок, но он ощущался иначе.

В первый день она ждала, что напишет он.

Во второй решила, что не станет проверять телефон чаще обычного, и к полудню обнаружила, что держит его в руке уже сорок минут, не помня, зачем взяла.

На третий положила аппарат экраном вниз в кабинете Артура и принялась разбирать бумаги. Через десять минут перевернула. Экран был тёмным.

На четвёртый она убедила себя, что молчание ничего не означает. У людей бывают дела. Люди уезжают. Люди не обязаны объяснять отсутствие девушке, которую знают меньше двух месяцев и которая сама пришла к ним в дом под прозрачным предлогом посмотреть на фасад.

К пятому дню её ожидание перестало быть мыслью и стало физиологией. Оно поселилось в теле: холодным узлом под грудиной, бессонницей, мелкой дрожью в пальцах. Валери просыпалась в четвёртом часу и первым делом смотрела на подоконник, где лежал телефон. Иногда ей казалось, что экран загорелся; она тянулась к нему и обнаруживала только отражение луны или редких автомобильных фар на дороге.

На шестой день она нарисовала его лицо по памяти.

На седьмой — порвала рисунок.

Клочки пролежали в корзине до вечера, после чего Валери достала их, разгладила и сложила обратно, совместив линии. Поступок был настолько жалким, что она не почувствовала даже стыда. Стыд требовал некоторого расстояния между человеком и тем, что он делает. У неё этого расстояния больше не было.

Восьмого ноября Виктория сказала:

— Мы едем в город.

— Зачем?

— За тем, что закончилось.

— А что закончилось?

— Всё, — ответила Виктория. — Уголь. Мука. Моё терпение. Надевай сапоги.

***

За неделю они выезжали дважды.

В понедельник ездили в Уитни: Виктории понадобились новые спицы, лекарство от артрита и уплотнитель для задней двери лендровера. Домой они вернулись с двумя мотками шерсти, коробкой парацетамола, тремя мешками луковиц тюльпанов и без уплотнителя

Сегодня путь лежал в Чиппинг-Нортон.

Лендровер завёлся с четвёртой попытки. На второй двигатель издал звук, похожий на кашель старика, на третьей приборная панель погасла целиком, а на четвёртой Виктория ударила по ней костяшками пальцев.

— Контакт, — объяснила она.

— Ты говоришь так уже два месяца.

— Потому что два месяца там плохой контакт.

— Может быть, его стоит починить?

— Может быть, стоит не вмешиваться в отношения, которые тебя не касаются.

Машина выехала со двора, оставив на размокшем гравии два глубоких следа. Виктория вела в старых кожаных перчатках с обрезанными пальцами. На поворотах она переключала передачи резко, почти сердито, словно коробка передач была ещё одним существом, которое следовало держать в повиновении.

У обочин лежали остатки снега. На полях вороны клевали что-то среди стерни, расхаживая тяжело и важно. В одном месте дорогу перебегала лиса — худая, с мокрым хвостом. Она остановилась у изгороди и обернулась на машину, и Валери невольно вспомнила другую ночь, лань посреди дороги и два собачьих голоса, оборвавшихся одновременно.

Она отвернулась к окну.

Виктория покосилась на неё, но ничего не сказала.

Город был мокрым и серым. С крыш капало. Водостоки не справлялись, и у бордюров текли мелкие грязные ручьи, унося окурки, обрывки чеков и размокшие листья. Пешеходы двигались быстро, втянув головы в воротники. Над дверями магазинов звенели колокольчики; из пекарни шёл запах тёплого теста, корицы и масла.

Виктория припарковалась у площади — на этот раз заняв всего полтора места.

— Прогресс, — заметила Валери.

— В соседней машине всё равно никто не сидит.

— Это не делает место свободным.

— Делает, пока хозяин не вернулся.

Первым делом они зашли к мяснику. Потом в хозяйственную лавку, где Виктория двадцать минут спорила о цене угольных брикетов с мужчиной, которого знала тридцать лет и которому не доверяла ни на пенни. Из лавки вышли с двумя упаковками свечей, проволокой, мышеловками и обещанием, что уголь привезут во вторник.

На улице Виктория вручила Валери бумажный пакет.

— Пекарня. Хлеб, две булочки с корицей и что-нибудь для Мэри. Только не с кремом, у неё от него желудок, а потом она говорит об этом всему приходу.

— А ты?

— Я зайду к аптекарю.

Они разошлись у креста.

В пекарне было жарко. Стёкла запотели, и город за ними превратился в расплывчатое серое пятно. За прилавком работала полная девушка с красными от печи щеками. Она узнала Валери, хотя они виделись всего дважды.

— Для Виктории?

— В основном.

— Тогда ржаной. Она берёт ржаной, а потом утверждает, что белый хлеб — причина падения империи.

Валери купила буханку, булочки, два овсяных печенья для Мэри и маленький пакет песочного печенья в форме звёзд, покрытого тонкой сахарной глазурью. Последнее она положила сама, не зная зачем.

Выйдя, Валери остановилась под навесом.

По другую сторону площади начиналась улица, уходившая к мосту. Отсюда самой реки не было видно, только мокрые крыши, верхушки голых деревьев и дальний изгиб дороги. Если идти туда, город закончится. Потом будет каменный мост через Глайм, сосновая дорога и Белая Роза.

Она знала каждый поворот.

Восемь дней.

Этого было слишком мало, чтобы человек приобрёл право скучать. И слишком много для тела, которое уже привыкло к определённому голосу, к определённой неподвижности напротив, к постоянной опасности, сделавшейся единственной формой ясности.

Валери достала телефон.

Новых сообщений не было.

Она открыла переписку. Последняя строка принадлежала ему: Оденься теплее и выходи за калитку. К.

Ни объяснения. Ни вопроса. Приказ, которому она подчинилась раньше, чем осмыслила.

Палец завис над клавиатурой.

Ты дома?

Слишком прямо.

Я нашла кое-что об архитекторе.

Ложь, причём плохая. Он поймёт.

Ты уехал?

Хуже всего. Вопрос выдавал, что она заметила его отсутствие; ещё хуже — что считала себя вправе его замечать.

Валери погасила экран.

В этот момент рядом раздался короткий крик.

Не тот первый, громкий крик испуга, который дети издают ещё до боли, а следующий — захлебнувшийся, полный оскорблённого недоверия к миру.

Девочка лет пяти лежала у края тротуара.

Видимо, она бежала по мокрым плитам и зацепилась носком ботинка за приподнятый камень. Одна варежка слетела и лежала в луже. На колене светлых колготок быстро проступало тёмное пятно. Рядом валялся маленький красный зонтик с пластмассовой утиной головой на ручке.

Несколько прохожих обернулись. Никто не остановился сразу: в городе действовал тот короткий, неловкий промежуток, когда каждый ждёт, что ребёнок окажется чьим-то.

Валери убрала телефон и подошла.

Она не стала поднимать девочку немедленно. Присела рядом на корточки, поставив пакет с хлебом на сухой край ступени.

— Ты ударилась?

Девочка посмотрела на неё снизу вверх. Лицо уже смялось от плача, на верхней губе блестела влага.

— Ко-ле-но.

— Я вижу. Покажешь?

Девочка всхлипнула и выпрямила ногу. Колготки не порвались, только испачкались; под тканью кожа начинала краснеть.

— Пошевели пальцами в ботинке.

Ребёнок послушался, глядя на неё широко раскрытыми карими глазами.

— Получается?

Девочка кивнула.

— Значит, нога цела. Колено будет болеть, потому что ты сильно ударилась. Но оно не сломано.

— Я упала.

— Да.

— Там камень.

— Камень поступил очень плохо.

Девочка снова всхлипнула, но уже слабее. Валери подняла красный зонтик, сложила его и положила рядом. Потом выловила варежку из лужи за сухой край.

— Это моя.

— Она промокла.

— Мама будет ругаться.

— За то, что лужа оказалась не там, где ты её оставила?

Девочка моргнула. На лице появилось первое сомнение: возможно, случившееся не было безвозвратной катастрофой.

— Я бежала, — призналась она.

— Тогда мама, скорее всего, скажет, что говорила тебе не бегать.

— Она говорила.

— Мамы любят оказываться правыми. Это их утешает.

Девочка всё внимательнее смотрела на Валери и вдруг перестала плакать. Слёзы всё ещё стояли на ресницах, однако дыхание выровнялось. Валери протянула ей руку.

— Попробуем встать?

Маленькие пальцы сомкнулись на её ладони. Они были удивительно тёплыми. Девочка поднялась, осторожно перенесла вес на ушибленную ногу и поморщилась.

— Больно?

— Немножко.

— Тогда не беги ближайшие пять минут. Это будет трудно, но, думаю, ты справишься.

Валери развернула бумажный пакет и достала одно сахарное печенье-звезду.

— Тебе можно такое?

Девочка кивнула с готовностью, которой нельзя было доверять ни в каких медицинских вопросах.

— У меня нет аллер... аллер...

— Аллергии?

— Да. Только на горох.

— Здесь гороха, вероятно, нет.

Она вложила печенье в детскую ладонь. Девочка смотрела на него так серьёзно, будто получила награду за пережитое несчастье.

— Это звезда.

— Похоже на то.

— Ваши волосы... как у феи.

Валери замерла.

Дверь бакалейной лавки распахнулась.

— Элси!

Из магазина вышла молодая женщина в расстёгнутом пальто, прижимая к груди бумажный пакет и кошелёк. Она оглядела девочку, мокрую варежку, грязное колено и Валери, всё ещё стоявшую рядом.

— Господи. Что случилось?

— Камень, — сказала Элси и показала печенье.

— Я только помогла ей встать.

Женщина поставила покупки на землю и быстро ощупала детское колено. Элси терпеливо вынесла осмотр, продолжая есть звезду с одного луча.

— Я на минуту отвернулась, — сказала мать, и в её голосе прозвучало знакомое сочетание вины и раздражения, которое взрослые испытывают, когда мир пользуется единственной минутой их невнимания. — Сказала стоять у двери. Спасибо вам. Правда. Она вас не перепугалась?

— Всё хорошо.

— Это внучка Виктории Сомерс, — произнёс за спиной голос Виктории. — Она сама умеет пугать людей, когда хочет.

Виктория подошла с аптечным пакетом под мышкой. Сначала посмотрела на колено Элси, затем на Валери, потом на мокрую варежку. Картина была считана за несколько секунд.

Молодая женщина выпрямилась.

— Виктория! Я не узнала вас. Это ваша внучка?

— Если она опять не отречётся от семьи.

— Она чудесная. Элси упала, а я была внутри и ничего не видела.

— Дети для того и падают, чтобы проверять, как быстро взрослые умеют выбегать из магазинов.

— Я не плакала, — сообщила Элси с набитым ртом.

— Плакала, — сказала Валери. — И правильно, ведь было больно.

Девочка подумала и согласилась:

— Немножко.

Её мать рассмеялась, уже с облегчением. У неё было простое открытое лицо, волосы выбились из-под вязаной шапки, на одном рукаве пальто белел след муки.

— Я Лора, кстати. Лора Беннет. Мы живём у реки, после поворота. У нас сейчас котята, если вам вдруг нужен. Кошка летом нагуляла — мы думали, она просто растолстела, а потом нашли шестерых за стиральной машиной. Осталось трое. Один рыжий.

Она сказала это, посмотрев на волосы Валери, будто рыжие существа естественным образом должны находить друг друга.

— Рыжий мой, — заявила Элси.

— Ты говоришь это про всех троих.

— Потому что они все мои.

— Виктория, вам точно не нужен котёнок? — спросила Лора. — Они уже едят сами. Я привезу, вместе с корзинкой. Рыжий очень спокойный.

— Мне котёнок не нужен, — сказала Виктория. — У меня есть барсук, который каждую ночь перекапывает компост. От него хлопот достаточно.

Лора повернулась к Валери:

— А вам? Он красивый. Немного пушистый, с белой грудкой.

Валери представила маленькое тёплое тело. Миску на кухне. Шерсть на кресле. Живое существо, которое будет ждать её утром и не понимать, почему она не встала; которое нельзя отложить, как книгу, или обмануть, как человека. Существо, чья жизнь быстро и безоговорочно окажется привязана к её способности оставаться здесь.

— Нет, — сказала она.

Слово прозвучало резче, чем требовалось. Она смягчила голос:

— Спасибо. Но я не думаю, что сумею хорошо о ком-то позаботиться.

Лора на секунду растерялась. Видимо, ожидала обычного бабушка не разрешает или у меня аллергия.

— С котятами не так уж сложно.

— В этом и проблема, — сказала Валери тихо. — Даже если несложно, это всё равно нужно делать каждый день.

Она не собиралась произносить последнюю фразу с такой горечью. Она вышла сама и осталась между ними, слишком взрослая для разговора о котёнке.

Виктория посмотрела на неё.

Не быстро и не мимоходом, как смотрела обычно. Внимательно. Профессионально. Так, вероятно, она когда-то смотрела на больных, которые случайно сообщали о себе больше, чем собирались.

Лора почувствовала перемену и поспешила кивнуть:

— Конечно. Вы правы. Лучше не брать, если не уверены. А то люди сначала умиляются, потом отдают.

— Да, — сказала Валери.

Элси доела печенье и подняла на неё лицо.

— А я буду заботиться.

— Ты ещё даже варежки не умеешь беречь, — сказала мать.

— Она сама упала в лужу.

— Как и ты?

— Нет. Меня камень.

Лора взяла дочь за руку. Поблагодарила Валери ещё раз, пообещала Виктории занести рецепт яблочного пирога, который обещала с августа, и повела Элси вниз по улице. Девочка прихрамывала сильнее, чем требовала ушибленная нога, явно находя в этом некоторое достоинство. Перед поворотом она обернулась и помахала сухой рукой.

Валери ответила.

— Пойдём, — сказала Виктория.

Она подняла пакет с хлебом и ничего не сказала про котёнка.

Пока.

***

Они зашли ещё в два магазина.

Валери несла покупки и почти не участвовала в разговорах. У овощной лавки Виктория остановилась побеседовать с человеком в твидовой кепке о закрытой дороге; у почты — с Мэри, у которой действительно болело колено, но теперь, судя по подробностям, ещё и тазобедренный сустав. В обычное время Валери находила в этих разговорах странное успокоение. Здесь люди существовали не идеями и не проектами, а коленями, углём, протекающими крышами, ценой масла и кошкой, родившей за стиральной машиной.

Сегодня слова проходили мимо.

Она снова посмотрела в сторону улицы, ведущей к реке.

Мост скрывался за домами, но его присутствие ощущалось, как ощущается дверь в знакомой комнате даже в темноте. За ним лежала дорога. За дорогой — дом. А в доме, возможно, никого не было.

Или он был там всё это время и просто не хотел её видеть.

Эта мысль оказалась хуже остальных.

Валери достала телефон прежде, чем успела снова начать спорить с собой.

Она написала:

«Ты дома?»

Два слова. Ни предлога, ни прикрытия, ни архитектуры.

Отправила.

Сообщение сразу получило отметку о доставке, но не было прочитано.

Валери убрала телефон в карман.

— Ты закончила? — спросила Виктория.

Она стояла рядом с «лендровером», держа ключи в руке.

— Да.

— Хорошо. Потому что я уже пять минут наблюдаю, как ты смотришь сквозь собственный карман.

На обратном пути пошёл дождь.

Сначала редкий, почти невидимый, затем крупнее. Капли разбивались о лобовое стекло и растекались по нему; старые дворники размазывали воду мутными дугами, оставляя по краям полукруги грязи. Печка работала только на одном режиме — слишком жарком, — и Виктория время от времени открывала боковое окно на дюйм. В салон врывался холод, пахнущий мокрыми полями.

Покупки лежали сзади. На поворотах банки перекатывались в коробке, ударяясь друг о друга. В багажнике глухо стукалась упаковка брикетов, купленная «на первое время».

Телефон молчал.

Валери держала его на коленях экраном вниз.

— Значит, парень, — сказала Виктория.

Машина продолжала идти ровно. За стеклом тянулась изгородь, мокрая, чёрная, прерываемая полевыми воротами.

Валери не повернула головы.

— Что?

— Не оскорбляй меня.

— Я ничего не сказала.

— Вот именно. 

Виктория переключила передачу. Двигатель взревел, потом снова успокоился.

— За октябрь ты начала надевать платья, в которых раньше ехала бы только в ресторан, и чаще ходишь в город с таким лицом, словно тебя там ждет закопанный где-то горшочек с золотом.

Валери почувствовала, как холодеют пальцы, Виктория продолжала смотреть на дорогу.

— Кто он?

— Никто.

— Тогда ты зря переживаешь. Это удобно.

Дождь усилился. Колёса вошли в лужу, вода тяжело ударила по днищу.

— Он из Лондона? — спросила Виктория.

Валери молчала.

— Местный?

Молчание.

— Ты познакомилась с ним здесь.

Это уже не было вопросом.

Валери смотрела на свои руки. Ногти впились в чёрную ткань юбки. Она могла придумать что-нибудь убедительное. Сын знакомых. Человек из библиотеки. Архитектор, который помогает разбирать бумаги Артура. Полуправды давно давались ей лучше настоящей лжи.

Но Виктория не спрашивала имени. Она давала возможность сказать самой.

И Валери не воспользовалась ею.

— Я не хочу об этом говорить. 

— Хорошо.

Ответ прозвучал сразу.

Валери подняла голову.

— Хорошо?

— Я слышу английскую речь не первый день. «Не хочу говорить» означает «есть о чём, но тебе не скажу». Это больше, чем «никто».

Впереди показался указатель на Чарлбери. Виктория сбавила скорость.

— Я не стану за тобой следить. Не полезу в телефон. Не запру дверь и не позвоню твоей матери, чтобы она прислала людей в одинаковых пальто и увезла тебя обратно в Лондон. — Она произнесла последнее с явным отвращением. — Если запретить тебе видеться с ним, ты просто научишься уходить через окно. А окна у нас старые, рамы заедают. Сломаешь шею ещё до встречи.

Несмотря на всё, у Валери дрогнули губы.

Виктория это заметила.

— Но ты должна мне кое-что пообещать.

Улыбка исчезла.

— Что?

— Во-первых, это не один из братьев Хиггинсов.

— Нет.

Ответ вышел слишком быстрым. 

— Слава богу. Старший тупой, младший считает, что мытьё рук — происки Евросоюза. — Виктория ненадолго задумалась. — Хотя собаки у них были хорошие. 

Последняя фраза изменила воздух в машине.

Валери отвернулась к стеклу. В отражении её лицо на секунду наложилось на размытую линию леса.

— Во-вторых, — продолжила Виктория, — он хороший человек.

Каин у пустой ниши в часовне.

Каин, державший на ладони ядовитые ягоды.

«Вам следовало бы бояться».

«В следующий раз здесь может оказаться кто-нибудь менее приветливый».

«Чем я сегодня».

Его рука на её предплечье. Запах сожжённого на поляне. Четверо пропавших. Две собаки с разорванными изнутри грудными клетками.

— Валери?

Она не могла солгать.

Не сейчас. Не этой женщине, которая положила грелку под одеяло до её приезда и не упомянула об этом. Которая сорок один год различала ложь по тому, как человек держит больную руку. Которая предложила приехать за ней куда угодно и ничего не спрашивать.

Но правду она тоже не могла сказать.

— Я не знаю, — произнесла Валери.

Машина проехала несколько ярдов.

Лицо Виктории не изменилось. Только пальцы на руле сжались немного сильнее.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

— Да. Поэтому он хуже хорошей лжи.

Валери ждала следующих вопросов.

Их не последовало.

Виктория свернула на узкую дорогу между полями. Дождь здесь шёл косо, серебристой сеткой. Вдалеке лес лежал на земле длинной чёрной полосой.

— И не старик, — сказала она наконец.

Валери повернулась к ней.

— Что?

— Он не старик?

Вопрос был настолько нелепым, что она не сразу нашла ответ.

Каин выглядел немногим старше двадцати пяти. Иногда — моложе, когда прядь падала на лоб и лицо на секунду теряло свою мраморную неподвижность. Иногда, когда он говорил о мёртвых городах или произносил имя святого так, будто знал его лично, он казался старше самого дома, в котором стоял.

— Нет, — сказала Валери.

Это была ложь, хотя она ещё не знала почему.

— Насколько не старик?

— Виктория.

— Мне семьдесят пять. Моя шкала отличается от твоей.

— Он не старик.

— Ладно. — Виктория кивнула, словно один пункт всё-таки удалось закрыть. — Женат?

— Я не знаю.

Виктория бросила на неё быстрый взгляд.

— Ты не знаешь, хороший ли он человек. Не знаешь, женат ли. Но знаешь, что он не Хиггинс.

— Это уже неплохо.

— Нет, солнышко. Это очень низкая планка.

Они ехали молча.

Телефон на коленях оставался тёмным. Валери чувствовала его вес через ткань пальто — небольшой прямоугольник, внутри которого теперь лежали два отправленных слова. Она уже жалела о них. Не потому, что написала, а потому, что ответ мог не прийти.

Виктория первой нарушила тишину:

— Зря ты не взяла котёнка.

— Ты сама сказала, что он тебе не нужен.

— Мне — нет. Я старуха с артритом и дурным характером. Кот переживёт меня и достанется твоей матери, а она станет кормить его органическим лососем и водить к психотерапевту.

— Мама не любит кошек.

— Тем более. Ему будет полезно увидеть настоящую жизнь.

Валери провела большим пальцем по краю телефона.

— Я сказала правду. Я не уверена, что смогу заботиться о нём.

— Я слышала.

— Тогда зачем?

Виктория долго не отвечала.

Дорога пошла вверх. Двигатель натужно загудел, и машина слегка замедлилась. Слева показалась ферма Хиггинса. Будки стояли у дальней стены сарая — пустые, обе дверцы были открыты. Цепи лежали в грязи. Виктория не посмотрела туда.

— Потому что ты заботливая, — сказала она. — Даже когда самой плохо.

Валери замерла.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты не сказала девочке «не плачь». — Виктория переключила передачу. — Большинство взрослых говорят именно так. Им неудобно от чужих слёз, и они называют это утешением. А ты сказала, что ей больно и плакать правильно.

— Это ничего не значит.

— Значит. Просто не то, что ты думаешь.

— И что же?

— Что тебе не обязательно сначала научиться хорошо заботиться о себе, чтобы быть способной заботиться о ком-нибудь ещё. Люди вообще редко делают что-то в правильном порядке.

Валери смотрела на неё.

Профиль Виктории был резким: нос с горбинкой, морщины у губ, седые волосы, выбившиеся из-под платка. На левом виске темнело пятно. Пальцы лежали на руле уверенно.

— Это не значит, что тебе нужен кот, — добавила она. — Возможно, он нагадит в мои тапки, и я утоплю его в бочке.

— Ты бы не утопила.

— Вот видишь. Ты уже думаешь о его безопасности.

Валери тихо выдохнула. Это почти походило на смех, но не стало им.

— А мужчина, — сказала Виктория, — каким бы он ни был, не должен становиться единственным существом, рядом с которым ты чувствуешь себя лучше.

На этот раз Валери не смогла скрыть реакцию.

Она повернула голову резко, и Виктория увидела всё. Не подробности. Не имя. Но самую середину.

— Я не говорила, что...

— Нет. Не говорила.

— Ты ничего о нём не знаешь.

— Мне не нужно знать о нём, чтобы видеть тебя.

Фраза прозвучала без обвинения. Именно поэтому от неё стало больно.

За окном мелькнула калитка дома Хиггинса, затем дорога снова ушла между изгородями. Дождь начал редеть. На западе под облаками появилась узкая бледная полоса света — день, уже обречённый закончиться, напоследок напоминал, что существовал.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — сказала Виктория. — И меньше, чем тебе кажется. Это нормальное положение вещей между старшими и младшими. Ты полагаешь, что мы ничего не видим. Мы видим почти всё. Просто не всегда знаем, что с этим делать.

Валери опустила глаза.

— И что ты будешь делать?

— Сегодня? Готовить ужин. В твоей жизни и без меня достаточно людей, которые считают, что каждое их наблюдение даёт право немедленно тобой распорядиться.

Машина свернула к дому.

Только когда колёса заскрежетали по гравию, Виктория добавила:

— Но если он причинит тебе боль, я хочу знать его имя.

— Зачем?

— Чтобы передать Тому Флетчеру.

Пауза.

— Или лишний раз использовать лопату.

Валери посмотрела на неё.

Виктория заглушила двигатель.

— Шутка, — сказала она без всякого выражения и открыла дверь.

Вечером они разбирали покупки.

Уголь отправился в сарай. Мука — в жестяную банку с потёртой надписью. Свечи Виктория положила в нижний кухонный ящик, проволоку отнесла в мастерскую Артура. Овсяное печенье для Мэри осталось на столе, потому что Мэри должна была прийти в воскресенье и, по словам Виктории, «если не придёт, я съем сама и скажу, что мыши».

Валери приготовила ужин. 

Не потому, что её попросили. Почистила картофель, нарезала морковь, поставила в духовку мясо. Движения были простыми и требовали внимания ровно столько, чтобы не порезаться. Виктория сидела за столом, распутывая новый моток шерсти, и не вмешивалась, хотя Валери дважды открыла не тот шкаф.

Телефон лежал у чайника.

Экран не загорался.

В восемь они поели. В половине девятого Виктория включила радио. Передавали новости: забастовку железнодорожников, спор в парламенте, наводнение в Уэльсе. Мир продолжал происходить без всякого участия Валери.

В девять она поднялась к себе.

Комната остыла. На внутренней стороне окна собралась влага, и по стеклу медленно ползли капли. От первого снега в саду осталась только белая полоса под северной стеной, куда не доставало солнце. Всё остальное снова было чёрным: земля, деревья, ограда, лес.

Валери не зажгла лампу.

Села на край кровати, сняла ботинки. Подождала.

Телефон показывал девять часов тринадцать минут. Сообщение всё ещё оставалось непрочитанным.

В девять сорок одна она открыла переписку, затем закрыла.

В десять семнадцать попыталась читать.

В десять тридцать обнаружила, что трижды прочла одну строку и не поняла ни слова. 

В одиннадцать за стеной закрылась дверь спальни Виктории. Дом начал устраиваться на ночь: вздохнула труба, щёлкнуло остывающее железо печи, где-то внизу один раз скрипнула половица. Снаружи поднялся ветер. Голые ветви задели стекло.

Валери легла, не раздеваясь, и положила телефон рядом с подушкой.

В одиннадцать сорок восемь экран загорелся.

Она схватила аппарат так быстро, что тот едва не выскользнул из пальцев.

Сообщение было прочитано.

Под ним появилась строка: Каин печатает.

Исчезла.

Возникла снова.

Валери сидела неподвижно. Сердце билось в горле, и впервые за восемь дней это было не тупое, тянущее ожидание, а настоящий ритм — быстрый, почти болезненный.

Пришёл ответ.

«Да.»

Одно слово.

Затем второе сообщение:

«Ты можешь прийти в субботу. В три часа.»

И через несколько секунд:

«Оденься теплее. К.»

Валери перечитала три строки.

Последняя вызвала в памяти часовню, иней на паутине, сок паслёна между пальцами и его руку на её предплечье. Он помнил, что она мёрзнет. Или просто считал её неспособной одеться по погоде. И то и другое означало, что он думал о ней достаточно долго, чтобы это заметить.

Она набрала:

«Хорошо.»

Стерла.

Написала:

«Я приду.»

Стерла и это.

Пальцы дрожали. Ей хотелось спросить, где он был. Хотелось написать, что восемь дней — слишком долго. Хотелось потребовать объяснения с тем нелепым правом, которого у неё не было.

Вместо этого она отправила:

«В три.»

Ответа больше не пришло.

Но этого было достаточно.

Валери опустила телефон на колени и впервые за неделю почувствовала, что может вдохнуть до конца. Воздух вошёл в лёгкие глубоко и холодно. Вместе с облегчением пришло другое — быстрое, почти постыдное осознание: весь разговор с Викторией, девочка на мокром тротуаре, котята, пустые будки Хиггинса, её собственная горькая честность — всё отступило от двух строк на светящемся экране.

Мужчина, о котором она не могла сказать, хороший ли он человек, назначил ей время.

И она уже принадлежала завтрашнему дню.

Валери встала и подошла к шкафу.

Дверца открылась с тихим скрипом. На вешалках висели платья, привезённые матерью: кашемир, шёлк, тёмная шерсть, бархат. Она перебирала их медленно, проводя пальцами по ткани, хотя решение приняла раньше, чем подошла.

Вишнёвое.

То самое, в котором он смотрел на её горло чуть дольше, чем следовало.

Валери сняла его с вешалки и положила на спинку стула.

Затем замерла.

«Оденься теплее».

Она достала чёрный шерстяной свитер и положила сверху — словно этим могла доказать самой себе, что услышала не только то, что хотела.

Внизу на подоконнике лежал блистер.

В ячейке, подписанной «пятница, вечер», таблетки уже не было. Аккуратная маленькая декорация оставалась безупречной.

Валери посмотрела на неё, потом на платье.

Внизу, за стеной, кашлянула во сне Виктория.

«Он хороший человек?»

Валери выключила экран телефона.

В темноте вопрос утратил слова, но не исчез. Он стоял рядом, тихий и терпеливый, как фигура на краю леса.

Она легла, подтянув одеяло к подбородку. Сон не приходил. Завтрашний день уже двигался к ней сквозь ночь — по мокрым полям, через каменный мост, вдоль сосновой дороги к белому дому.

Где-то за рекой Каин тоже не спал.

На его письменном столе лежал телефон — сообщение из Женевы, фотография человека, которого следовало убить.

Он ответил ей лишь после того, как убедился, что голод снова можно держать внутри.

Убеждение было ошибочным.