Имя его голода

Уичвуд дышал ноябрьским предзимьем — ледяным, прозрачным маревом, от которого лужи к утру брались коркой, а тонкие рябиновые ветки трескались под собственной тяжестью ягод. Воздух, ещё неделю назад густой, сладковатый от грибной сырости и прелого листа, теперь звенел колючей свежестью и входил в лёгкие мелкими стеклянными осколками. Небо стояло низко и ровно, цвета остывшего свинца, и держало в себе снег уже вторые сутки, не отдавая.

Белая Роза возвышалась по другую сторону реки, чистая, холодная, с фасадом, который мыли дважды в год. Сумерки собирались между колоннами. Чёрная дверь оставалась открытой.

Каин стоял на верхней ступени крыльца. Высокая фигура в чёрном костюме.

Ему не было холодно. Ему не бывало холодно уже сотни лет, и это было одним из тех свойств, которое он в первые десятилетия считал приобретением.

На гравии сохранились следы Валери.

Дождь размыл их, оставив лишь две неглубокие вмятины у нижней ступени. Этого хватало. Каин помнил точное положение каждого следа, помнил, как она стояла на крыльце с коробкой пирожных в руке и лгала ему про архитектуру. Помнил её пульс в часовне, сто сорок ударов, и тепло её тела, ударившегося о него на склоне.

Помнил кровь на ее пальце.

Память служила ему слишком хорошо. За триста сорок лет она превратилась из дара в склад мертвецов.

Телефон в кармане завибрировал в третий раз.

Женева перестала быть вежливой. Вложенный файл содержал шесть имён, две фотографии и адрес в Брюсселе.

Каин удалил сообщение.

Само по себе это ничего не меняло. Копии уже лежали на трёх серверах; один из них принадлежал человеческому банку, другой хранился под монастырём в Во, третий обслуживал организацию, которой официально не существовало. Камарилья доверяла бумаге, крови и страху. Технологии она презирала ровно до тех пор, пока те не становились полезны.

Голод стянул горло.

Три донорских пакета лежали в холодильной камере. Каин мог выпить их один за другим. Тело приняло бы пищу, зверь на несколько часов отступил, а утром остались бы лишь пустой пластик, цитратный привкус на языке и та же жажда.

Этого стало мало. Донорские пакеты не помогали второй месяц.

С тех пор как Валери протянула ему расцарапанную ладонь, всякая другая кровь казалась испорченной.

Каин знал, что это ложь. Голод никогда не бывает разборчивым из сентиментальности. Разборчивость имела иную природу, древнюю и унизительную; проклятие выбирало за них, кого они способны принять, и превращало власть в поводок. Он столетиями подбирал себе доноров, создавал банки, покупал больницы, воспитывал семьи, чьи медицинские карты знал лучше их врачей. Целые поколения людей рождались, старели и умирали, обслуживая аппетит, о котором даже не подозревали.

Валери не подходила ни под одно прежнее условие.

Каин спустился с крыльца. Чёрный Maybach ждал у бокового крыла. Водительская дверь открылась после касания, салон встретил его холодной кожей и тишиной.

Он выехал, когда стемнело. До Лондона оставалось чуть больше двух часов.

Дорога шла через сосны, через мост, через Чиппинг-Нортон — мимо площади с крестом, мимо запертой мастерской, мимо низкого здания с флагом и синим фонарём, — и дальше на юго-восток, к трассе.

Сознание было занято другим.

Медь волос под последним октябрьским солнцем на пороге, когда она обернулась. Голубые глаза — светлые, слишком большие, с тем выражением, которое он про себя называл гибельным любопытством. Мокрое кружево, облепившее колени, когда она бежала к машине по гравию. Её голос: не тембр, а то, как она замолкает перед тем, как сказать неудобное. Она спорила. Она спорила хорошо: въедливо, возвращаясь к тому, что он сказал сорок минут назад и считал забытым.

Он видел это не как воспоминания. Он видел это как вспышки — резкие, вне очереди и помимо воли.

Лондон принял его без интереса.

Он оставил машину в тёмном переулке за Шордичем, где городские тени были гуще, а запахи — откровеннее. Его голубые глаза, лишённые теперь всякой маскировки, сканировали окружение с холодной, безжалостной эффективностью хирурга, выбирающего инструмент.

Ему нужен был не человек.

Ему нужна была кровь — физическая, пульсирующая, — чтобы хоть на мгновение заглушить призрак её жизни.

Клуб на нижнем этаже старого викторианского пакгауза был ему знаком. Место, где скучающие банкиры спускали дневную ярость на кокс и девушек, приезжающих сюда с востока по объявлениям, обещающим модельную карьеру.

Каин прошёл через дым, через басовую вибрацию, от которой у людей вокруг подрагивала кровь в венах, и остановился. У стойки сидели финансисты, актёры без работы, женщины, продававшие время, и мужчины, покупавшие иллюзию того, что их выбрали. Он заказал виски. Стакан остался нетронутым.

Взгляд скользнул по залу. Шеи. Запястья. Пульсирующие вены под тонкой кожей — десятки артерий, сотни литров тёплой жидкости, отделённой от него только несколькими миллиметрами кожи.

За двадцать минут к нему подошли две женщины. Первую он отпустил после одной фразы. От неё пахло кокаином, джином и начинающейся инфекцией. Вторая оказалась пьянее, чем полагала, и слишком медленно фокусировала взгляд.

Третья стояла у колонны.

Рыжие волосы были крашеными, сухими на концах. Голубое платье заканчивалось высоко над коленями. И в этом было что-то настолько плоское, настолько напоминающее дурную шутку, что он на секунду закрыл глаза.

Отдалённое сходство вызвало отвращение.

Ей было не больше двадцати. Молодое лицо со следами усталости под плотным слоем макияжа, на внутренней стороне локтя желтел старый синяк. Глаза отражали пустоту, хорошо знакомую ему по сотням таких же пустых глаз. Из тех девушек, которых утром находят в номерах, а вечером не находит никто.

Он подошёл. Появление было бесшумным, как скольжение тени по стене. Она вздрогнула — инстинкт, оставшийся от предков, которые умели чуять хищника, — но тут же взяла себя в руки, и её взгляд скользнул по его костюму, по идеальным чертам лица, задержался на глазах. На губах появилась профессиональная улыбка.

Красота была фактом, подобным росту, происхождению или цене костюма. Её следовало учитывать. Люди смотрели дольше, говорили больше, прощали раньше. Красивое лицо помогало проникать туда, где иное вызывало тревогу.

— Привет, — голос звучал с нарочитой томностью, отработанной у зеркала. — Ты выглядишь потерянным. На секунду в её глазах мелькнуло что-то настоящее.

— Ты трезва?

Улыбка дрогнула.

— Достаточно.

Она сделала полшага ближе. Аромат её духов — приторный, дешёвый — донёсся до него вместе с запахом её кожи. Под парфюмерией и косметикой текла кровь. Он слышал её. Ровный, немного учащённый пульс — сто два удара. — Отель за углом. Оплата вперёд.

— Разумеется.

Он расплатился за виски, к которому не притронулся.

Уже на лестнице она сказала, глядя себе под ноги:

— У меня час. В десять надо позвонить, а то будут искать.

Ложь: искать её было некому, и она произносила эту фразу каждому, кто поднимался с ней по этой лестнице, — маленькая жалкая страховка, ложь, которую придумывают, чтобы не быть совсем одной в комнате с незнакомцем.

Номер был дорогим и безликим. Латунные светильники, серый ковёр, репродукция «Офелии» над кроватью — Милле, самое пошлое, что можно повесить в такой комнате, две увядающие розы в вазе. Кондиционер гудел под потолком. Из ванной тянуло хлорным чистящим средством.

Девушка проверила перевод на телефоне.

— Щедро.

Она положила его на стол и начала раздеваться — движения, лишённые даже намёка на стыд. Ткань упала на ковёр.

— Ты самый красивый клиент, который у меня был, — бросила она через плечо, оставаясь в одном белье. — С таким лицом тебе вообще не следовало бы платить. — Она обернулась, попыталась обвить руками его шею; в голосе зазвучали игривые нотки. — Или... — она посмотрела на него снизу вверх, — ты практикуешь что-то конкретное? Я не осуждаю. Просто это стоит дороже.

Её тело было тёплым, упругим. Оно пахло парфюмерией и слюной предыдущего клиента, которого она не успела как следует смыть.

Каин перехватил её запястья.

— Эй, полегче...

Она напряглась.

— Не двигайся.

Тело обмякло за долю секунды. Профессиональная улыбка сползла с губ, застыв в нелепой, приоткрытой гримасе. Запястья, зажатые в его ледяной хватке, мелко и часто дрожали, и на шее, у ключицы, беспомощно билась жилка.

Клыки вошли в сонную артерию.

Девушка выгнулась и издала звук — крик, сжатый в короткий влажный вдох, наполовину боль, наполовину мутное, навязанное блаженство, с которым слюна хищника затопляет рану и мозг. Кровь ударила в рот горячей пульсирующей струёй, заполнив язык, стекая в горло. В ней были никотин и горечь дешёвого кофе.

Её пальцы, всё ещё зажатые в его руке, задрожали сильнее и разжались. Глубоко внутри сознания она поняла, что тело перестало принадлежать ей. Страх поднял пульс до ста двадцати.

Голод бросился навстречу.

Каин пил быстро. В первые секунды сердце билось яростно; затем удары стали мягче, реже. Колени девушки подогнулись. Его рука удержала её за затылок, вторая сомкнулась на талии. Для неё это могло бы сойти за объятие, если бы в этом движении оставалось хоть что-нибудь человеческое.

Перед глазами стояла другая шея.

Светлая кожа. Вишнёвый бархат. Пульс, ускорявшийся от одного его шага.

Он видел библиотеку. Тёплый жёлтый круг лампы на дубовом столе. Валери в тёмно-вишнёвом бархате, подобравшая ноги, палец на странице с гравюрой Доре, рыжая прядь, упавшая на щёку. Её сердце — семьдесят шесть, — и то, каким оно будет на девяноста, на ста двадцати, на ста сорока, и как оно пойдёт вниз.

Каин сильнее прижал рот к ране. Кровь пошла обильнее, потекла по подбородку, за ворот белой рубашки. Девушка издала слабый звук. Её пальцы разжались и бессильно скользнули по его груди.

Шестьдесят ударов.

Пятьдесят два.

Сорок семь.

Он остановился.

Девушка обмякла на его руках. На шее зияли два аккуратных, тёмно-багровых отверстия, из которых слабо сочилась кровь. Кожа побледнела, губы приобрели сероватый оттенок. Жизнь ещё держалась в ней, слабая, сбитая, достаточная для того, чтобы дожить до утра, если никто не помешает.

Каин уложил её на ковёр.

Язык прошёлся по двум проколам, стирая след укуса. Персонал решит, что клиентка смешала стимуляторы с алкоголем. Врач поставит капельницу. Утром она вспомнит мужчину, провал в памяти и ощущение, будто ей снилось, что она умирала.

Такие сны люди быстро учились забывать.

Каин подошёл к окну. На стекле отразилось безупречное лицо, испачканное кровью. Подбородок. Воротник. Одна тёмная капля в уголке рта.

Чудовище в отражении выглядело красиво.

Это было его старейшим преимуществом и самой дешёвой шуткой проклятия.

Он убивал князей. Пережил охоты, инквизицию, чуму, пожары и две мировые войны. В Праге его имя произносили шёпотом; в Женеве рядом с ним оставляли кресло пустым; в Камарилье знали, что его вежливость заканчивается раньше терпения. Он строил власть на страхе, долгах и исчезновениях, которые никому не приходило в голову расследовать.

Теперь он стоял в гостиничном номере с серым ковром под ногами и слабым дыханием незнакомки у кровати.

Валери.

Через две недели ей исполнится восемнадцать. Дата, стирающая условные барьеры, придававшая его жажде ложную легитимность.

За окном пошёл первый снег.

Так выглядело падение.

***

В сотне миль к северо-западу шёл тот же снег.

Валери сидела у окна с книгой на коленях, том Бодлера, взятый в кабинете Артура, — с выцветшим штемпелем оксфордского букиниста и с карандашным крестиком на полях там, где он не согласился. Она не читала. Бодлер оставался раскрытым на одной странице уже сорок минут. За стеклом белые хлопья ложились на чёрную землю, на голые ветви буков, на гравийную дорожку, по которой она каждый раз возвращалась домой со стороны леса.

Снег стирал следы.

На диване рядом лежал альбом. Между страницами прятался его портрет, законченный два дня назад. Второй оказался точнее первого. На нём Каин стоял у пустой ниши Святого Себастьяна, и часть лица исчезала в тени. Валери нарисовала его руки слишком подробно.

Телефон лежал на подоконнике. Экран оставался тёмным.

Окно запотело изнутри. Валери провела по стеклу ребром ладони и увидела, как за ним, в чёрном, идёт что-то белое.

Она встала и подошла ближе.

Снег шёл ровно и густо, без ветра, и ложился на бурую траву, на перекопанную гряду, на голый куст шиповника у калитки, с которого лепестки облетели ещё в октябре и по которым потом кто-то прошёл. К утру всё это будет белым и одинаковым.

— Уже, — сказала она вслух, и голос прозвучал слишком громко.

До восемнадцати оставалось двадцать дней.

Она думала об этом без всякого праздничного чувства. Виктория уже дважды заговаривала про торт и про то, что надо позвать Мэри, и Валери оба раза сказала «как хочешь». Мать звонила во вторник и сообщила, что они постараются вырваться, но что проект входит в решающую фазу, и что подарок придёт курьером, и чтобы Валери обязательно сказала, чего ей хочется.

Валери сказала, что подумает.

На самом деле она уже знала. Мысль пришла к ней утром, нелепая и очень настойчивая: пусть будет красный бархат. В детстве, лет в шесть, у неё было платье такого цвета, и она помнила про него ровно одну вещь — что в нём было тепло.

Она стояла у стекла и думала о том, что за последние полтора месяца в её жизни произошло больше, чем за предыдущие два года, и что почти ничего из этого нельзя рассказать вслух.

Что собаки Хиггинса умерли в один час, и она знает, в какой.

Что в блистере осталось девять таблеток, а в жестянке из-под печенья лежит листок с телефоном врача, по которому в конце ноября позвонит Виктория.

Что где-то за мостом, за соснами, в белом доме с чёрной дверью, сейчас никого нет — она проверяла в четверг, машины не было, — и что это беспокоит её гораздо сильнее, чем всё остальное.

Валери прижала ладонь к холодному стеклу и держала, пока под ней не проступило мутное пятно.

Снег шёл и шёл, ровно, беззвучно, засыпая огород, дорогу, поля, лес, мост, сосны за мостом и всё, что было дальше, — и укрывал землю тем чистым белым, под которым к весне обнаружится ровно то же самое, что лежало там осенью.