Имя его голода

Он был занят.

Так это можно было назвать.

Телефон несколько раз оказывался в руке — в библиотеке, в машине, один раз посреди разговора, где от него ждали ответа. Каин смотрел на пустую строку, на курсор, отсчитывающий чужое время, и убирал устройство во внутренний карман. Ничего трудного. Люди годами не пишут друг другу, продолжая сосуществовать. Некоторые считают это достоинством и произносят слово «границы» с глубинным удовлетворением.

Десять дней.

Он знал точное число всегда — это было устройство, а не чувство. За триста сорок лет он выучился считать всё, что поддавалось счёту: удары, шаги, свидетелей, дни. Счёт не требовал участия.

Снег пошёл снова. На этот раз всерьёз.

Он начался ещё днём, мелкий и сухой, похожий на пепел, который кто-то стряхивал с низкого серого неба. К вечеру хлопья стали крупнее. Они забили водостоки, легли на карнизы, превратили припаркованные машины в одинаковые белые холмы, под которыми уже нельзя было отличить дорогую от дешёвой, — единственное равенство, на какое этот город был способен. Соль на дорогах быстро смешалась с грязью. Под колёсами чавкала серая каша, в которой плавали окурки, чеки и размокшие картонные стаканы.

К полуночи закрыло трассу Уитни. Двое мужчин в светоотражающих куртках стояли возле заглохшего снегоуборщика и курили, глядя на мотор. Один время от времени пинал колесо. Это не помогало. Второй говорил по телефону — коротко, зло, с той усталой интонацией, с какой мужчина в половине первого ночи объясняет жене, что приедет не скоро и что нет, он не может просто уйти. Из выхлопной трубы шёл белый дым и сразу ложился на снег.

Так обычно выглядела человеческая борьба со стихией: плохой кофе, двое мужчин в оранжевых жилетах и техника, которая ломалась в самый неподходящий час.

Каин проехал мимо них на скорости, которую они не заметили.

***

Последним делом в Англии оставался клуб «Insanity».

Он занимал бывший склад у канала. Кирпич почернел от копоти ещё до войны и с тех пор впитал новую грязь — автомобильный выхлоп, плесень, мочу из переулка, где выпивали те, кому не хватило денег на вход. Здание строили для хранения зерна; в двадцатых здесь держали шерсть, в сороковых — противогазы, в девяностых оно стояло пустым, и в него залезали дети, пока один не сорвался с балки и не сломал позвоночник. Об этом писала местная газета в две колонки. Затем стены выкрасили в чёрный, поставили звук, и место начало приносить деньги.

Над входом горела розовая вывеска. Две буквы не работали, и название мигало кусками, то появляясь целиком, то превращаясь в бессмысленный набор красных линий.

У стены курили три девушки без пальто. Одна смеялась, запрокинув голову. Другая плакала и размазывала тушь костяшками пальцев. Третья листала телефон, не замечая ни одной из них, и её лицо в свете экрана было голубым и совершенно пустым. Снег таял у них на голых плечах и стекал за ворот платьев, и ни одна не ушла внутрь.

Перед входом тянулась очередь. Люди переступали с ноги на ногу, прятали руки в рукава, ругали охрану. Кто-то держал над головой куртку. Кто-то доставал маленькие, цветные таблетки из пакета, передавая их незнакомцам с хищной улыбкой на лице. Из открывавшейся двери раз в несколько минут вырывался тяжёлый удар музыки — и тут же захлопывался обратно.

Каин прошёл мимо.

Охранник посмотрел на него. Большой мужчина с бритой головой и старым шрамом возле уха; в другой жизни он был вышибалой в Ноттингеме, а до того — солдатом, а до того — мальчиком, которого били дома, и всё это читалось в его лице так же ясно, как читается погода. Он открыл рот, собираясь что-то сказать. Слова не вышли. Рука сама отодвинула бархатный шнур, и он ещё несколько секунд смотрел на собственную руку, не понимая, почему она это сделала.

Это тоже было властью.

Не дворцы. Не гербы. Не люди на коленях. Просто мужчина весом в сто двадцать килограммов внезапно понимал, что вопрос задавать не следует, и до конца смены носил в себе холод, которому не мог подобрать причину.

Внутри били басы.

Пол лип к подошвам. Свет резал зал малиновыми и синими полосами, лица вспыхивали на секунду и вновь проваливались во тьму. Рот. Глаза. Золото. Белая полоса зубов. Чужая ладонь на чужой пояснице. Всё двигалось отдельными кусками, люди тёрлись друг о друга, пили, нюхали порошок в туалетах, обещали то, чего утром не собирались помнить.

Кровь была повсюду.

Она билась в висках. Текла под тонкой кожей горла. Наполняла пальцы, сжимавшие стаканы. Проступала в разбитой губе парня возле сцены. Сочилась из носа женщины, которая слишком быстро втянула дорожку и теперь прижимала к лицу бумажную салфетку, продолжая двигаться в такт музыке; салфетка промокла насквозь.

Тысячи сосудов работали разом. Тонкие стенки. Тёплое давление. С перебоями от алкоголя, наркотиков и возбуждения. Сосуды расширялись. Давление поднималось. Несколько тонн пищи, уверенной, что она пришла развлекаться.

Так выглядело стадо, когда ему продавали билеты.

Каин шёл сквозь толпу, не задевая людей. Они уступали дорогу раньше, чем замечали его. Кто-то оборачивался. Кто-то забывал, зачем обернулся. У древнего хищника имелось много способов остаться незамеченным. Самым простым было позволить чужому телу понять опасность раньше чужой головы.

За стойкой работал вампир-малкавианец по имени Малик.

Когда-то его звали Майклом Лоусоном. Он продавал подержанные машины в Кройдоне, бил жену — не каждый день, а по пятницам, что казалось ему проявлением сдержанности, — обманывал налоговую на суммы, которых хватило бы на отпуск, и по воскресеньям водил двух сыновей смотреть футбол. Младший болел за другую команду. Это было единственное, что Майкл Лоусон в нём уважал.

Потом его обратили в подвале закрытого психиатрического отделения, куда его привезли в багажнике, и обращение вышло скверным: тот, кто это делал, торопился и не досмотрел. Первые три года Малик провёл, разговаривая со стенами, отвечавшими ему.

Семье отправили полицейское уведомление о пропаже. Через семь лет жена добилась признания его умершим, продала дом и переехала в Кент. Она была счастлива. Он проверял — единожды, в две тысячи девятом, стоя ночью через дорогу и смотря в освещённое окно. Она смеялась над чем-то в телевизоре.

Теперь он наливал виски вампирам.

Ритуальные шрамы на его лице складывались в схему лондонского метро. Красная линия шла от виска к подбородку, синяя пересекала переносицу, чёрная уходила под воротник. Он сам вырезал их бритвой и заливал чернилами, глядя в зеркало заднего вида, снятое с одной из тех машин, которые когда-то продавал. Время от времени схема менялась.

— Опоздал, — сказал Малик.

— Я пришёл вовремя.

— Для поезда — да. Для пожара — нет.

Он поставил на стойку тяжёлый стакан и налил «Макаллан». Лёд не добавил. Каин всё равно не стал бы пить: алкоголь в мёртвом теле не всасывался, а стоял, пока его не вырвет, и всё, что оставалось от дорогого напитка, — запах и счёт.

— Доноры? — спросил он.

Малик посмотрел через зал. Его глаза двигались слишком быстро, будто читали строки, висевшие в воздухе поверх человеческих голов.

— Красная лента у шеи. Возле стены. Уже надкушена, но не сломана. — Он вытер горлышко бутылки серой тряпкой, которая была серой не от стирки. — Наверху есть ещё четверо, только там французские гости. Они любят, когда еда сперва говорит «нет». 

— Кто их впустил?

— Владелец.

— Владелец мёртв.

— И врата открыты.

Малик усмехнулся. Один клык был обломан почти до основания. Он не отрастил его намеренно, хотя мог.

— Камилла ждёт в ложе, — добавил он. — Привезла снег на туфлях и приговор в сумке. Женевский стиль. Они любят бумагу. Даже когда собираются оторвать кому-нибудь голову.

— Кто ещё знает, что она здесь?

— Все, кому не следовало.

— Значит, ты говорил.

— Я всегда говорю. Проблема в том, что меня редко слушают.

Каин взял стакан, и подержав, поставил обратно.

У стены стояла девушка с красной бархатной лентой на шее.

Двадцать пять, возможно, меньше. В клубном свете возраст плохо работал. На ней было чёрное платье из дешёвой ткани, у одного бедра разошёлся шов. Тушь собралась под глазами. В руке она держала пустой бокал и время от времени подносила его ко рту, изображая глоток.

Красная лента прикрывала синяк. Под ним находились два прокола, плохо зализанных чужой слюной. Кто-то кормился поспешно. Или неумело. Вокруг ран начиналось воспаление, края припухли; через два дня ей будет больно поворачивать голову.

Каин сел рядом.

Девушка повернула голову. Сфокусировалась не сразу.

— Ты кто?

— Здесь слишком шумно.

— Ага.

— Тебе нужна тишина.

Она хотела рассмеяться. Не успела.

Его воля вошла без звука. Никакой вспышки. Никакого жеста. В её голове просто выключилось несколько вещей: подозрение, страх, способность отказать. Осталась усталость. Она кивнула.

— Мне нужна тишина.

— Идём.

Она пошла за ним.

Вампиры называли это дисциплинами — способностями проклятого рода, которыми его клан владел лучше прочих. Один разум ломал другой. Быстро. Без физического принуждения. И жертва придумывала объяснение сама. Пьяна. Устала. Не помню. Наверное, хотела. Люди хорошо помогают тем, кто причиняет им вред: подбирают слова, которые те не нашли, и годами носят внутри чужой поступок как собственную ошибку.

В коридоре за сценой пахло хлоркой и мочой. На полу валялся пластиковый браслет, рядом прилип к плитке чей-то накладной ноготь. Дверь в пустую ложу не запиралась. Каин ввёл девушку внутрь.

Комната была обита серым бархатом, который когда-то, вероятно, считался серебряным. В углах ткань потемнела от прикосновений — сотни ладоней, опиравшихся об одно и то же место в течение пятнадцати лет. На низком столике стояли грязные стаканы, пластиковая карточка и тарелка с двумя высохшими ломтиками лайма. Потолок пересекали медленные пятна света. Они ползли по стенам, как цветная плесень.

Девушка остановилась у дивана.

— Сесть?

— Нет.

Каин отвёл в сторону красную ленту. Старые проколы выступили из синевы. Чужая метка. Чужая небрежность.

Клыки вошли немного выше.

Кожа поддалась. Она всегда поддавалась легче, чем человек предполагал: между миром, где человек цел, и миром, где он вскрыт, лежали доли миллиметра и никакого сопротивления, достойного упоминания. 

Девушка резко втянула воздух, пальцы сжали лацкан его пиджака. Затем слюна достигла нервов, боль переломилась в навязанное блаженство, и тело обмякло.

Кровь ударила ему в рот.

Горячая. Сладкая от алкоголя. В ней были амфетамин, никотин, дешёвый энергетик и начинающаяся инфекция. Мало железа. Девушка плохо ела. На прошлой неделе у неё шли месячные. В детстве она перенесла гепатит. Где-то в глубине этой крови сидела наследственная предрасположенность, которая убьёт её лет через тридцать, если раньше не убьёт что-нибудь другое. 

Всё это Каин узнал за первые два глотка.

Никакой тайны.

Только биология и грязь.

Он пил, считая удары её сердца.

Сто восемнадцать.

Сто десять.

Девяносто семь.

На восьмом глотке зверь потребовал продолжить. На десятом девушка начала оседать. Каин удержал её за затылок. Ещё два глотка. Достаточно, чтобы приглушить голод. Недостаточно, чтобы насытить то, что проснулось в нём в сентябре.

Он остановился.

Сердце девушки билось неровно. Семьдесят два. Пауза, затем ещё удар.

На языке остался вкус чужой усталости.

Каин провёл языком по ранам. Кожа стянулась, оставив два бледных пятна. Старые проколы никуда не делись. Их сделал другой рот. Другая ночь. Возможно, здесь же.

Он усадил девушку на диван.

— Ты выпила лишнего. Через десять минут пойдёшь к гардеробу. Вызовешь такси. Дома выпьешь воды.

— Да, — повторила она.

Её глаза оставались пустыми.

Каин выпрямился. На манжету попала кровь. Маленькое пятно, не больше монеты.

Раньше такого не случалось, в последние месяцы это стало небрежным ритуалом.

Он смотрел на него секунду. Потом опустил рукав.

— Аккуратно, как всегда.

Камилла Белькур стояла в дверях.

Она не пыталась скрыть присутствие. Это было бы ниже её положения и выше её способностей.

Камилла принадлежала к Тореадорам, но красотой не торговала. Красотой торговали те, у кого не было ничего другого; она видела их на всех приёмах за четыреста лет — вечно молодых, вечно оскорблённых, вечно уверенных, что мир обязан замирать при их появлении. Камилла торговала вниманием. Она помнила, кто с кем стоял в углу зала в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, кто отвёл глаза и на какой секунде, и складывала это в архив, из которого потом доставала нужное с точностью аптекаря.

Ей было около четырёхсот лет, хотя в паспорте значилось тридцать два. Узкое лицо. Тёмные волосы гладко убраны назад. Серебряное платье без украшений, хорошего кроя, без единого признака, по которому его можно было бы датировать. На ногах классические чёрные туфли, испачканные снегом у самого ранта; она не отряхнула их, войдя, и это было единственной небрежностью, которую она себе позволила, и Каин знал, что и небрежность была рассчитана.

Она могла бы сойти за адвоката, который пришёл отобрать дом.

В руке держала маленькую чёрную сумку.

Малик не соврал. Приговор помещался в неё без труда.

— Не знал, что Женева теперь наблюдает за кормлением, — сказал Каин.

— Мы наблюдаем за всем, что может стать проблемой.

Камилла посмотрела на девушку. Та сидела прямо, положив ладони на колени, и смотрела в стену.

— Она выживет?

— Да.

— Какая дисциплина.

— Не путай отсутствие трупа с добродетелью.

— Никогда.

Камилла вошла и закрыла дверь.

Басы проходили сквозь стену тупыми ударами. На диване дребезжал пустой бокал. Девушка не реагировала.

— Ты задержался, — сказала Камилла.

— Я закончил дело.

— Дело закончилось месяц назад.

— Тогда зачем ты приехала?

— Убедиться, что ты не забыл дорогу.

Она сняла перчатку. На безымянном пальце поблёскивало железное кольцо с гербом Женевы. Не украшение. Знак полномочий. С такой вещью она могла войти в любой дом Камарильи, потребовать книги, открыть убежище и назвать просьбой то, что выполнялось под страхом окончательной смерти.

Каин посмотрел на кольцо.

— Они прислали Тореадора с печатью.

— Они прислали меня, потому что прежний посланник исчез в Брюгге.

— Нашли?

— Половину.

Она сказала это без выражения. Так говорят о потерянном багаже.

— Верхнюю или нижнюю?

— Продольную.

Каин взглянул на неё.

Камилла пожала плечом.

— Цимисхи любят напоминать, что у них есть фантазия. Выглядит старательно. Немного по-провинциальному.

Девушка на диване моргнула. Сознание понемногу возвращалось. Камилла коснулась её подбородка, повернула лицо к свету.

— У неё анемия.

— Я заметил.

— И всё равно пил.

— Она была доступна.

— Как вода из лужи.

Камилла улыбнулась. Не губами. Только глазами, и то ненадолго.

— Значит, слухи верны.

— Какие именно?

— Ты стал ещё разборчивее.

Каин вытер кровь с манжеты платком. Пятно размазалось.

— В Женеве начали обсуждать мой ужин?

— В Женеве обсуждают твоё молчание. Ужин лишь помогает скоротать время.

Она отпустила подбородок девушки. Та завалилась набок и осталась лежать, прижавшись щекой к бархату.

— Шесть имён, — сказала Камилла. — Два в Брюсселе. Одно в Париже. Три в Женеве. Кто-то передаёт Красному списку адреса убежищ. Кто-то ещё продаёт кровь старейшин тонкокровным алхимикам. Принц Брюсселя винит Париж. Париж винит Брюссель. Носферату винят всех и требуют оплату за доказательства.

— Обычный месяц.

— Двоих информаторов сожгли в фургоне для перевозки мяса.

— Тогда плохой месяц.

— Один из них был твоим человеком.

Каин сложил окровавленный платок вчетверо.

— Был.

— Вот и вся скорбь?

— Ты ожидала слёз?

— Нет. Я видела тебя на судах сородичей, которых ты уважал. Ты смотрел на часы.

— Суды затягивались.

Камилла кивнула. Её это устраивало. Чудовища предпочитали честность, когда речь шла о чужом отсутствии совести.

Она открыла сумку и достала конверт. Обычная плотная бумага. Красная сургучная печать. На ней весы и обнажённый меч.

— Заседание через семь ночей.

Каин не взял конверт.

— Мне уже прислали файл.

— Файлы удаляют.

— Бумага горит.

— Люди тоже. И всё же мы продолжаем ими пользоваться.

Она положила конверт на стол.

— Тебя ждут.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь, что получил приказ. Это не одно и то же. — Камилла оглядела его. — Тебя ждут так, как ждут хирурга, которому уже разложили инструменты. Пациент пока жив. Совет раздражён этим обстоятельством.

— Кто пациент?

— Пока не решили.

— Значит, нужен палач, а виновного подберут позже.

— Теперь ты понимаешь, зачем нужен человек твоего опыта.

Каин посмотрел на конверт.

Вот его мир. Не белый дом. Не книги. Не разговоры о Данте. Шесть фамилий на бумаге, печать, женщина с засохшим снегом на туфлях и смертная, лежащая без сил в трёх шагах от них.

В этом мире никто не спрашивал, хороший ли он человек.

Вопрос был бы смешным.

— Здесь всё закончено? — спросила Камилла.

— Да.

— Полностью?

— Отступник уничтожен. Его потомство тоже.

— Сколько?

— Трое.

— Мне сообщили о четверых.

— Четвёртый был гулем.

— Это должно утешать?

— Нет. Это должно исправить арифметику.

Камилла на секунду прикрыла глаза.

— Тела смертных?

— Двое найдены. Один оформлен как сердечный приступ, второй — несчастный случай на реке. Остальных не найдут.

— Почему?

— Торф. Старый карьер. Известняковая шахта, затопленная в шестидесятом восьмом.

— Полиция?

— Инспектор Флетчер получил достаточное объяснение.

— Он поверил?

— Вера не требовалась. Требовалось отсутствие оснований продолжать.

— Свидетели?

Каин посмотрел на неё.

Камилла ждала.

За стеной кто-то закричал от восторга. Или от боли. Музыка растворила разницу в шуме.

— Один возможный, — сказал он.

— Смертный?

— Да.

— Обработан?

— Нет.

— Почему?

— Не было необходимости.

Камилла взглянула на кровь у него на манжете. Потом снова на лицо.

— Каин.

— Не продолжай.

— Ты оставил смертного свидетеля возле места окончательной смерти сородичей.

— Не имеет значения.

Камилла не улыбнулась. Это было хуже улыбки.

— Конечно.

— Камилла.

В комнате сделалось холоднее. Девушка на диване сжалась во сне, подтянув колени.

Камилла подняла обе ладони.

— Совет не знает, — сказала она. — Если бы знал, вместо меня пришли бы трое. Двое говорили бы с тобой. Третий — со свидетелем.

— Никто не придёт.

— Это угроза?

— Информация.

Камилла смотрела на него долго. В её лице больше не было салонной скуки. Остался расчёт. Старый, трезвый, достойный чудовища.

— Ты плохо выбираешь время, — сказала она.

— Я ничего не выбирал.

— Так говорит тот, кто уже выбрал и не хочет отвечать за цену.

Она поправила перчатку.

— Самолёт вылетает в пятницу после заката. Частный аэродром у Оксфорда. Машина будет в шесть.

— Я приеду сам.

— Нет.

— Боишься, что сбегу?

— Боюсь, что ты снова найдёшь незавершённое дело.

Каин взял конверт. Печать была холодной и гладкой.

— Передай Совету: я буду.

— Передашь лично.

Камилла направилась к двери, потом остановилась.

— В подвале остался владелец клуба.

— Малик сказал, что он мёртв.

— Малик часто использует будущее время как настоящее. Говорит, так честнее.

— В чём обвинение?

— Владелец позволял кормиться на помеченных донорах без согласия домена. Дважды продавал одного и того же человека разным Сородичам. Три смерти за месяц. Одна попала в местную прессу. Кроме того, он пытался продать сведения о твоем свидетеле.

Каин не шевельнулся.

— Кому?

— Мне.

— И ты купила?

— Я назначила встречу.

Камилла открыла дверь.

— Идём. Закончишь последнее дело в Англии. После Женева.

Подвал находился под кухней.

Вниз вела железная лестница, жирная от пара. На ступенях лежала чёрная пыль, смешанная с мукой, и след от подошв уходил вниз и не поднимался обратно — кто-то спускался сюда сегодня и ещё не выходил. С потолка капала вода. Каждая капля попадала в металлическую раковину и отзывалась коротким пустым звоном, и промежуток между каплями был всегда одинаковый, и через минуту его начинало ждать тело.

Работник кухни сидел у морозильной камеры и курил, подставив под сигарету консервную банку. Он увидел Каина с Камиллой и отвернулся, чуть повернув голову и сделав лицо занятым.

Ему платили, чтобы он не замечал странного.

Платили плохо, но другой работы не было. Ипотека. Двое детей. Больная мать в Хакни. Обычный человеческий ошейник, который надевают добровольно и потом двадцать лет объясняют себе, что выбора не было.

Он докурит, поднимется наверх, домоет противни, поедет домой на первом автобусе и никогда никому не расскажет, потому что рассказывать нечего: он ничего не видел. Он специально ничего не видел. Это умение стоило дороже его зарплаты, и оба они это знали.

За камерой скрывалась вторая дверь.

Малик ждал рядом. В руке держал ключ и пакет солёного арахиса. Он ел по одному ореху, хотя мёртвый желудок не мог переварить пищу. Позже его вырвет — чёрным, густым, с непереваренной шелухой. Он всё равно продолжал. Говорил, что помнит вкус, и что вкус — единственное, что у него осталось от Майкла Лоусона, и что Майкл Лоусон был мразью, но любил арахис.

— Король в кладовке, — сказал Малик. — Корона упала в ведро.

— Открой.

— Уже открыто. Просто дверь об этом пока не знает.

Каин толкнул её.

Внутри пахло кровью, отбеливателем и сырой штукатуркой.

Кровь была старой и свежей одновременно. Старая въелась в швы между плитами и почернела. Свежая блестела под лампой, вязкая и тёмная, собираясь вокруг ножек металлического стула. Лампа висела на проводе без плафона и слегка качалась от вибрации музыки сверху, и тени в комнате качались вместе с ней.

Владелец клуба был привязан к металлическому стулу проводом.

Его звали Джайлз Мерсер. Бруха. Обращён в восемьдесят седьмом, когда ещё носил кожаную куртку с эмблемой шахтёрского профсоюза и считал себя борцом с системой. Он верил в это по-настоящему. Он получил дубинкой по почкам и не отступил, и в тот год это была лучшая вещь, которая с ним случалась.

Через десять лет он владел тремя клубами, двумя борделями и агентством по взысканию долгов, где работали люди, очень похожие на тех, кто когда-то бил его.

Революция кончилась бухгалтерией.

Кожа на его груди была снята узкими полосами. Не пытка. Камилла брала образцы. На столе стояли четыре стеклянные пробирки с тёмной густой кровью.

Мерсер поднял голову.

Лицо было серым. Клыки торчали наружу. Один глаз вытек и висел на щеке тёмным сморщенным комком, но второй ещё видел.

— Вентру, — сказал он.

— Бруха.

— Эта сука сказала, что будет суд.

Камилла поставила сумку на стол.

— Я сказала, что приговор будет оформлен. Не путай документооборот с правосудием.

Мерсер дёрнул руками. Провод вошёл глубже в запястья. Кровь была почти чёрной и текла медленно. Мёртвое сердце не толкало её. Она выходила только под давлением мышц.

— Я могу дать имена, — сказал он. — Париж. Берлин. Двое в Праге.

— Уже дал, — сказала Камилла. — На третьем пальце.

Она подняла одну из пробирок. На этикетке стояла цифра.

Мерсер посмотрел на Каина.

— Это из-за девчонки?

Тишина изменилась.

Малик перестал жевать.

— Какой девчонки? — спросил Каин.

Мерсер усмехнулся разбитым ртом.

— Я видел фото. Такая кровь дорого стоит, если правильно подать. Молодая, чистая. Есть любители, которые...

Каин оказался перед ним.

Никто не увидел движения.

Его ладонь вошла Мерсеру в рот. Пальцы сомкнулись на нижней челюсти. Рывок.

Кость отделилась с мокрым треском. Язык упал на грудь, дёрнулся и замер. Из разорванного горла хлынула кровь. Не человеческая — густая, тёмная, с запахом земли из вскрытой могилы. Она залила рубашку Мерсера, потекла по проводу и закапала на бетон.

Мерсер захрипел.

Вампир мог жить без челюсти. Мог жить без рук, ног и большей части внутренностей. Проклятие держало сознание в мясе дольше, чем мясо имело право существовать. Поэтому их казни занимали время. Поэтому они так хорошо научились причинять боль.

Каин взял его за волосы и запрокинул голову.

— Кто видел фотографию?

Мерсер издал булькающий звук.

— Пиши, — сказала Камилла.

Она положила перед ним бумагу и освободила правую руку. Мерсер взял ручку.

Три имени.

Первое Каин знал. Второе числилось мёртвым с 1956 года. Третье принадлежало секретарю князя Лозанны.

— Копии? — спросил Каин.

Мерсер написал:

НЕТ.

Каин посмотрел на Камиллу.

— Лжёт, — сказала она.

Малик снова отправил арахис в рот.

— Лжёт, — подтвердил он. — Ложь у него сидит под левым ухом. Синяя и жирная.

Каин наклонился к Мерсеру.

— Где?

Тот замотал головой.

Каин взял большой палец его правой руки и отогнул назад. Сустав лопнул. Потом следующий.

Мерсер забился на стуле. Провод располосовал кожу до кости. На бетон полетели тяжёлые капли.

Он написал адрес сервера.

Камилла прочла.

— Уже изъят. Значит, копий действительно больше нет.

— Ты знала.

— Хотела проверить его и тебя.

— Проверила?

Она посмотрела на оторванную челюсть на полу.

— Более чем.

Каин взял со стола деревянный кол. Дешёвый, выточенный из ножки стула. Клуб держал несколько таких в подвале. Огнетушитель. Аптечка. Колья. Каждому заведению требовались средства на случай аварии.

Мерсер понял.

Он начал дёргаться сильнее.

Каин приставил остриё к его груди.

— Подожди, — сказала Камилла.

Мерсер замер. В глазу появилось что-то похожее на надежду — то, что появляется у всех, всегда, даже у тех, кто сам делал это с другими и знает точно, чем оно кончается. Надежда была последним, что умирало, и умирала она хуже всего остального.

Камилла подошла и расстегнула остатки его рубашки, освобождая место над сердцем. Пуговицы не поддавались; она оторвала две и бросила на пол, и они укатились в тёмное. Пальцы её при этом остались чистыми — она работала кончиками, как работают с чем-то заразным.

— Теперь.

Каин вогнал кол.

Грудина треснула глухо, с короткой уступкой, которую даёт кость, простоявшая мёртвой сорок лет. Дерево прошло между рёбрами и вошло в сердце. Тело Мерсера сразу застыло. Глаз остался открытым. Он всё видел. Не мог моргнуть. Не мог закричать. Не мог даже потерять сознание, потому что сознание больше ему не принадлежало и уходить было некуда: проклятие держало его внутри плоти.

Это и было настоящим наказанием. Не кол. Не то, что будет после. А эти несколько секунд полной, абсолютной неподвижности, в которой оставалось только зрение и понимание.

— Окончательная смерть? — спросила Камилла.

— Ты сказала закончить.

— Заканчивай.

Каин положил ладонь Мерсеру на лоб, другую — на затылок. Повернул.

Шея выдержала первый рывок. На втором позвонки разошлись. На третьем кожа лопнула. Голова отделилась, потянув за собой тёмные жилы и кусок трахеи.

Тело начало разрушаться.

Сначала усохли пальцы. Кожа обтянула кости. Затем осыпалось лицо, единственный глаз высох в мутный шарик и втянулся в орбиту. Волосы поседели и вышли клочьями, и Каин разжал пальцы, потому что держать стало нечего. 

Десятилетия, украденные у времени, вернулись разом. Через минуту на стуле сидел высохший труп. Ещё через две остались кости, провод и серый прах.

Оторванная челюсть рассыпалась последней.

Малик улыбнулся.

— Проклятая пыль, — сказал он.

Камилла закрыла пробирки и убрала их в сумку.

— Теперь здесь всё закончено.

Каин посмотрел на серый холмик у ножек стула.

— Да.

— Хорошо. Я не люблю возвращаться.

Малик засмеялся, согнувшись пополам.

У заднего входа ждал «Maybach».

Снег засыпал крышу тонким слоем. Водитель стоял рядом, раскрыв зонт. Новый. Прежний уже никуда не ездил.

Каин сел в машину. Камилла осталась у двери клуба, разговаривая с кем-то по телефону. Она не махнула ему. Они не были людьми, которым требовались такие жесты.

Машина тронулась.

Лондон полз за стеклом. Дворники убирали снег, и тот ложился снова. На остановке мужчина в рабочей куртке пил кофе из бумажного стакана. Женщина тащила ребёнка за руку. Курьер на велосипеде ругался на таксиста. Ночная смена сменяла дневную. Люди ехали домой, на работу, к любовникам, от любовников. Тратили жизнь по мелочи.

Каин сунул руку во внутренний карман.

Лента была там.

Красный шёлк, выпавший из волос Валери на лестнице. Он поднял его после того, как она ушла. Наклонился, взял с пыльной ступени, положил в карман. Простое движение. Никакого смысла, если верить словам, которые он сам ей сказал.

Ты принимаешь доступ за близость.

Он достал ленту.

Она почти утратила запах. Остались слабые следы мыла, волос, осеннего холода. Этого хватило. Память сделала остальное.

Валери у сундука. Дрожащие руки. Лицо после слова «навязывалась». То, как она ответила: «Я поняла».

Она не поняла.

Он тоже.

Каин сжал ленту в ладони. Шёлк исчез между пальцами.

На манжете всё ещё темнела кровь смертной из клуба. Под ногтями остался прах Мерсера. Во внутреннем кармане лежал вызов в Женеву. Три вещи. Достаточно, чтобы описать его жизнь без лишних слов.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Камиллы:

Пятница. 18:00. Не заставляй меня входить за тобой.

Следом пришло второе:

Насладись игрой.

Каин посмотрел на экран.

Он не ответил.

Возвращение в Белую Розу произошло перед рассветом.

Снег закрыл аллею, сгладил гравий, лёг на каменные урны и нижние ступени. Дом поднимался из белизны слишком ровным, слишком чистым. Белый фасад почти сливался с небом — то, ради чего покойный заказчик возил портлендский камень за двести миль, и вот теперь, спустя сто восемьдесят лет, дом наконец добился своего и перестал быть виден вовсе. Чёрные окна висели на нём, как пустые глазницы.

Дом был готов к отъезду.

Шторы закрыты. Документы лежали в огнеупорном кейсе. Ноутбук очищен. Три донорских пакета из холодильника уничтожены. Персоналу перевели деньги вперёд на полгода и велели не приезжать до нового распоряжения.

На столе библиотеки лежали шесть папок.

Брюссель. Париж. Женева.

Фотографии. Банковские выписки. Списки убежищ. Медицинские карты доноров. Снимки двух информаторов из фургона. Один обгорел до рёбер, второй успел выползти на снег и оставил за собой двадцать футов чёрного следа. Камера дорожного наблюдения записала последние сорок секунд. Он горел и всё ещё пытался двигаться.

Смерть вампиров занимала время.

Каин сел за стол.

Дела были простыми. Узнать предателя. Выбрать наказание. Проследить, чтобы свидетели забыли. Перевести деньги. Убить тех, кто не забыл. Через месяц всё повторится с другими именами.

Вот и вся вечность. Шесть папок на столе, из которых три придётся сжечь до утра.

Он открыл первую папку.

Внутри лежала фотография Камиллы Белькур. Снята в Женеве три недели назад. Она выходила из здания Банка международных расчётов рядом с сородичем, которого официально казнили в Вене в 1912 году.

На обороте рукой погибшего информатора было написано:

Она работает на обе стороны.

Каин посмотрел на снимок.

Телефон снова загорелся. Камилла прислала время полёта и координаты аэродрома.

Он перевернул фотографию обратно.

Вот почему она приехала сама. Не сопровождать. Проверить, что ему известно. Мерсер был не последним делом. Он был уборкой перед следующим.

Каин взял вторую папку.

Снаружи снег заваливал его следы на гравии. К рассвету от них ничего не останется. Дом снова будет выглядеть пустым, будто никто не входил и никто не уходил.

Он работал, пока серый свет не проступил по краям штор.

Лента лежала рядом с его правой рукой.

Он её не уничтожил.