Глава 8. «Сны - смерти лоскутки...»
18 ноября,
21:00.
Дом Валери
Трепетное пламя свечей на торте «Красный бархат» отбрасывало танцующие тени на стены гостиной. Воздух был густ от запахов: сладкой вишневой пропитки бисквита, ванили крема и воска, тающего в медленной агонии. На столе рядом с тортом лежали открытки – яркие, безликие прямоугольники из Москвы, подписанные уверенной рукой родителей. «Поздравляем, доченька! Пусть дом бабушки, окруженный лесами и свежим воздухом, подарит тебе здоровье! Любим и ждем возвращения! P.S Проект на финальной стадии...»
Валери стояла перед своим тортом в алом шелковом платье. Ткань струилась по юному телу, подчеркивая хрупкость открытых плеч и линию ключиц в неглубоком, но неожиданно соблазнительном декольте. Шелк ловил свет, переливаясь темно-рубиновыми отсветами. Несмотря на женственность наряда, в ней не было и тени вульгарности. Лишь тревожная, хрупкая красота расцветающего цветка, сознающего свою уязвимость. Восемнадцать. Рубеж. Но тяжелая тоска, как ноябрьский туман за окном, окрашивала праздник в меланхоличные тона. Одиночество гудело в тишине между словами бабушки, в пустоте московских открыток, в навязчивой тени родителей, которые подарили это платье.
Алый шелк и бокал терпкого домашнего вина – ее личный оммаж взрослению. Она подняла хрусталь. Рука дрожала едва заметно, заставляя темно-рубиновую жидкость колыхаться, ловя блики свечи. Первый глоток обжег горло, второй – согрел изнутри, третий – лишь подчеркнул пустоту под ребрами. Где он? Платье шелестело при малейшем движении, словно упрекающее эхо: «Он не увидит. Это напрасно.»
Две недели его молчания.
Бабушка подняла свой бокал с дрожащей рукой. Глаза ее, мудрые и усталые, блестели влагой в полумраке.
– «Валери, моя радость...» – Голос сорвался. – «Совсем взрослая девушка...» – «Дедушка,» – она кивнула на портрет старика с добрыми глазами на комоде, – «гордился бы тобой. Жаль... родители не смогли... Вечные их дела, проекты...»
– «Строительство, работа,» – Валери выдавила вымученную улыбку, отводя взгляд к темному окну, где отражалось ее собственное печальное отражение в алом шелке. – «Я всё понимаю, бабушка.» – Голос звучал плоским, как бумага открыток.
Ее душа была закрытой книгой, к которой она и сама не любила возвращаться. Так было легче, забыть, что и у нее есть чувства.
Валери думала не о родителях, их отсутствие было привычным.
*****
Особняк Каина. Библиотека. 21:00.
Тишина здесь была иной – тяжелой, насыщенной. Каин сидел в кресле у камина, где тлели угли. Перед ним на старинном столике из черного дерева стояли шахматы. Позиция – сложная, многоходовая. Его бокал для витэ был пуст. Он не прикасался к нему.
Это был сознательный отказ. Но его мысли, холодные и неумолимые, кружили вокруг одной даты. Восемнадцать. Миг. Один миг в бесконечности его существования. Искра человеческой жизни, зажженная в день, когда он уже был. Он взял черную ладью. Холодный мрамор гладко лег в пальцы. Он поставил ее на новую клетку. Ход был сделан.
*****
Дом Бабушки. 22:30.
Пустой торт, оплывшая свеча, пустые бутылки. Тепло вина разлилось по телу Валери, но внутренний холод не отступал. Бабушка положила свою морщинистую, теплую руку поверх ее холодных пальцев, все еще сжимавших бокал.
– Скучаешь? – спросила она тихо, мудрость лет читая в глазах внучки. – По дому? По Москве?
Валери вздрогнула, словно ожогом. Она резко отвела взгляд в черный квадрат окна.
– Нет, бабушка, – прошептала она, и голос ее прозвучал неестественно высоко. – Всё хорошо.
Бабушка вздохнула, тихий звук, полный понимания, которого не требовалось озвучивать.
– «Помнишь,» – начала она, поднимаясь с тихим скрипом суставов, – «в детстве ты боялась грозы? Забиралась ко мне в кровать, под мое лоскутное одеяло, пряталась, как мышка... А я тебе сказки рассказывала...»
– «Да, бабушка,» – Валери кивнула, глядя на стол, чувствуя, как алый шелк на теле внезапно показался невыносимо тесным, чужим. – «Помню.»
Бабушка наклонилась, поцеловала ее в макушку – сухие, теплые губы на волосах.
– «Спи, солнышко. Праздник удался.» – Она медленно вышла, оставив дверь в гостиную приоткрытой.
Валери осталась одна. Алое платье – ненужный парад без зрителя. Три пустых бокала – три шага в пропасть тоски, где жар от вина смешивался с жаром стыда и невысказанного ожидания. Она погасила свечу. Запах гари смешался со сладковатой тяжестью торта. Тиканье старинных часов на комоде стало вдруг громким, отсчитывая пустые секунды.
Она поднялась в свою комнату, шелк шуршал по ступеням лестницы как навязчивый шепот. Не раздеваясь, села на кровать. Взгляд упал на томик: Рильке. «Книги стихов». Книга казалась островком смысла в море тоски. Она открыла ее наугад, страницы шелестели в тишине. Строки выплыли из полумрака, освещенные лишь светом луны из окна:
«Ты к Господу не ближе нас,
Он ото всех далёк.
Но лишь тебя в чудесный час
благословляет Бог:
ведь так ни у одной из жён
не светятся персты.
Я — день, я — влагой напоён,
но древо только ты.»
Слова ангела. Благословение. Валери провела пальцем по строчкам, ощущая шероховатость бумаги. «Но древо только ты». Что значило это благословение для нее, заточенной в алый шелк своего взросления, в ожидании призрака из ночи? Слезы, тихие и жгучие, выступили на глазах, затуманивая строки. Она закрыла книгу, прижала ее к груди, к алому шелку, который вдруг стал казаться саваном ее несостоявшейся юности. В окне, в черной ноябрьской ночи, отражалась одинокая девушка в слишком взрослом платье, ищущая благословения в чужих стихах.