Глава 8. «Сны - смерти лоскутки...»
Трепетное пламя свечей отбрасывало на стены гостиной нестройный танец теней. Воздух был густ и сладок — пахло вишневой пропиткой бисквита, ванилью крема и растопленным воском, медленно таявшим в своем тихом самоуничтожении. Рядом с тортом лежали открытки — яркие, безличные прямоугольники, подписанные уверенной рукой родителей из другого часового пояса. Они только что звонили по видеосвязи; их улыбки на экране ноутбука были яркими, голоса — перегруженными от расстояния. Они говорили о работе, о новых проектах, желали счастья, и Валери отвечала им тем же набором заученных, легких фраз. После звонка в комнате осталась лишь она и бабушка. Тишина, пришедшая на смену экранному оживлению, показалась еще более гулкой и безвоздушной.
Валери стояла перед своим тортом в алом шелковом платье — подарке от тех самых отсутствующих голосов. Ткань была легкой и обволакивающей одновременно, она струилась по юному телу, подчеркивая хрупкую линию плеч, угловатость ключиц, неожиданную глубину декольте, которое казалось ей теперь не соблазнительным, а обнажающим. Шелк ловил свет, переливаясь темно-рубиновыми отсветами. Несмотря на женственность наряда, в ней не было и тени вульгарности — лишь тревожная, хрупкая красота расцветающего цветка, осознающего свою уязвимость.
Восемнадцать. Казалось, это должен быть рубеж, порог. Но единственным, что она ощущала, была тяжелая, знакомая тоска, окрашивающая все в цвета ноябрьского неба за окном. Одиночество гудело в тишине, которая повисала после редких фраз бабушки, в тщательной упаковке ненужных подарков, в самом этом платье — дорогом и бессмысленном, как и любовь, его преподнесшая.
Алый шелк и бокал терпкого домашнего вина стали ее личным оммажем взрослению. Она подняла хрусталь. Рука дрогнула, и темно-рубиновая жидкость заколыхалась, поймав отсветы свечей. Первый глоток обжег, второй — согрел изнутри, третий — лишь отчетливее обозначил ледяную пустоту под ребрами. Где он? Шелк шелестел при малейшем движении, и этот звук был похож на упрек: «Все напрасно. Он не увидит».
Две недели молчания. Четырнадцать дней, в течение которых ее новая, едва зародившаяся вселенная, центром которой он незримо являлся, начала давать трещины.
Бабушка подняла свой бокал. Ее пальцы, узловатые от прожитых лет, слегка дрожали.
— Валери, моя девочка, — голос ее смягчился, стал бархатным от возраста и нежности. — Совсем взрослая. Дедушка, — она кивнула в сторону портрета на комоде, где старик с добрыми глазами смотрел на них из позапрошлого века, — он бы тобой гордился. Жаль, родители не смогли... знаешь, их дела, эта бесконечная работа в архитектурном бюро...
— Да, бабушка, — Валери заставила свои губы сложиться в улыбку, плоскую и невыразительную, как бумага открыток. — Я все понимаю.
Она понимала, что это ложь. Она не думала о родителях; их отсутствие было привычной данностью. Ее мысли, спутанные и болезненные, кружились вокруг другой, куда более мучительной пустоты.
***
Каин сидел в кресле у камина, где догорали угли, оставляя после себя горстку пепла. Перед ним на столике из черного дерева стояли шахматы. Позиция была сложной, требующей расчета на много ходов вперед. Его бокал для витэ — темной, почти черной субстанции, что поддерживала в нем жизнь — стоял пустым. Он сознательно не наполнял его. Это был акт аскезы, испытания воли. Но его разум, холодный и отточенный веками, был прикован к одной-единственной дате. Восемнадцать. Мгновение. Миг в вечности его существования. Искра человеческой жизни, вспыхнувшая в день, когда он уже был мертв. Он взял черную ладью. Холодный мрамор идеально лег в пальцы. Он передвинул фигуру. Ход был сделан.
***
Недоеденный торт, оплывшая свеча, пустая бутылка — руины праздника, которого не случилось. Тепло вина разливалось по ее венам, но внутренний холод не отступал. Бабушка накрыла своей морщинистой, теплой ладонью ее холодные пальцы, все еще сжимавшие ножку бокала.
— Ты скучаешь по ним? — тихо спросила она, пытаясь прочесть в глазах внучки отражение собственной печали. — По дому? По Москве?
Валери вздрогнула; слова о доме вырвали ее из личных раздумий. Она не скучала по дому — весь ее мир сузился до этого города, до этих осенних недель, сплетенных вокруг нового центра притяжения — Каина. Сложного, отстраненного, слишком взрослого человека, который, как она полагала, от скуки скрашивал ее одиночество. Только он. И теперь — его отсутствие, которое ощущалось физически, как недостающий орган.
— Нет, — ответила она, и голос ее прозвучал неестественно высоко и хрупко. — Все хорошо, бабушка. Правда. Она резко отвела взгляд на черный квадрат окна.
Старушка вздохнула — тихий, понимающий звук. Ей не нужны были слова, чтобы видеть.
— Помнишь, — начала она, поднимаясь с тихим скрипом суставов, — в детстве ты так боялась грозы? Забиралась ко мне в кровать, под мое лоскутное одеяло, пряталась, как маленькая мышка... А я тебе сказки рассказывала...
— Помню, — кивнула Валери, глядя на крошки на столе и чувствуя, как алый шелк внезапно стал давить на плечи, словно доспехи.
Бабушка наклонилась, поцеловала ее в макушку. Прикосновение сухих, теплых губ.
— Иди отдыхай, моя девочка. Завтра будем доедать торт.
Она медленно вышла, оставив дверь в гостиную приоткрытой. Валери осталась одна в тишине, которую нарушало лишь тиканье старинных часов на комоде. Алое платье было ненужным театральным реквизитом без зрителей. Три пустых бокала отмечали этапы погружения в меланхолию, где жар от вина смешивался с жаром стыда и томительного ожидания. Она погасила свечу. Резкий запах гари смешался со сладостью торта.
Убрав со стола остатки неудавшегося праздника, она поднялась в свою комнату. Шелк шелестел на ступенях, словно навязчивый шепот. Не раздеваясь, она села на край кровати. Взгляд упал на томик Рильке. «Книга образов». Он казался островком смысла в море накатившей тоски. Она открыла его наугад; страницы шелестели в тишине. Строки выплыли из полумрака, освещенные лунным светом из окна:
«Ты к Господу не ближе нас,
Он ото всех далёк.
Но лишь тебя в чудесный час
благословляет Бог:
ведь так ни у одной из жён
не светятся персты.
Я — день, я — влагой напоён,
но древо только ты.»
Слова ангела. Благословение. Валери провела кончиками пальцев по строчкам, ощущая шероховатость бумаги. «Но древо только ты. Что значило это благословение для нее, запертой в алом шелке своего взросления, в томительном ожидании призрака из ночи? Слезы, тихие и жгучие, выступили на глазах, затуманивая строки. Она понимала, что он — лишь временное спасение от вечной пустоты внутри. Но он им стал. Как ничто и никто до него. Его внимание, его беседы стали для нее подобием воздуха в склепе ее жизни. Она закрыла книгу, прижала ее к груди, к алому шелку, который внезапно показался саваном ее несостоявшейся юности. В окне, в черной ноябрьской ночи, отражалась одинокая девушка в слишком взрослом платье, ищущая благословения в чужих стихах.