Имя его голода

Свечей было восемнадцать.

Виктория купила две упаковки по десять, поэтому две остались лежать возле коробка спичек. Белые, тонкие, дешёвые. От жара они быстро искривились и начали капать на крем, застывая белыми узлами.

Торт стоял посреди стола. Бисквит с вишней, тяжёлый, перекошенный на одну сторону.

Виктория испекла его сама. От пекарни в Чиппинг-Нортоне она отказалась и с утра дважды сказала, что ничего сложного в этом нет.

На кухне остались миски, липкий венчик, пятно крема на дверце холодильника и кастрюля с пригоревшим шоколадом.

В доме пахло сахаром, вишнёвой пропиткой и топлёным парафином. За окнами шёл снег. Он падал густо, без ветра, закрывал сад и ложился на голые ветви. Датчик над крыльцом время от времени включал свет, хотя на дорожке никого не было.

На столе лежали подарки.

Кашемировая шаль от отца. Флакон духов от матери. Серьги в бархатной коробке от них обоих. Открытка с напечатанными золотыми буквами и двумя подписями внизу. Филипп написал: Ma petite étoile. Элинор добавила: Скоро отпразднуем как следует.

Они звонили десять минут назад.

На экране ноутбука за их спинами был гостиничный номер. Бежевая стена, абстрактная картина, угол торшера. Элинор сидела ближе к камере. Филипп ходил по комнате с телефоном у другого уха и время от времени возвращался в кадр.

— Восемнадцать, — сказала Элинор. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Ma petite étoile, — сказал Филипп. — Мы приедем на Рождество. Точно.

— Хорошо.

— Ты открыла коробку?

— Да.

— И?

— Красивое.

Изображение подвисло. Лицо матери разложилось на квадраты и собралось обратно.

— Мы просили бархат, — сказала Элинор. — Бархата не было в твоём размере. Шёлк лучше сидит.

— Да.

Разговор шёл ещё восемь минут. Про проект, про то, что стадия решающая, про доктора Милоша, который передавал привет. Валери отвечала теми же лёгкими фразами, которые выучила лет в двенадцать.

Мать сказала, что выглядит она прекрасно, только слишком бледная. Отец поднял бокал шампанского. Затем кто-то постучал в их дверь, Филипп посмотрел на часы, и разговор начал заканчиваться. 

— Мы тобой гордимся, — сказала Элинор.

Связь на последнем слове подвисла. Лицо матери застыло с открытым ртом, картинка дёрнулась и исчезла. Экран погас, в кухне стало слышно, как тикают часы, отстающие на семь минут с тех пор, как умер Артур.

Валери закрыла ноутбук.

Платье было красным. Шёлк, а не бархат.

Оно висело на теле легко и холодно, с глубоким вырезом на спине. Ткань ловила свет от свечей и переливалась тёмно-рубиновым. Плечи в нём казались уже, ключицы — острее.

Платье сидело хорошо. Возможно, слишком хорошо.

Валери увидела себя в зеркале перед тем, как спуститься, и несколько секунд не узнавала. Не потому, что выглядела старше. Она выглядела подготовленной к событию, которого не было. 

Собранные волосы. Тонкая цепочка на шее.

Он не увидит.

Она подумала об этом ещё наверху. Затем за столом. Затем во время звонка родителей, когда мать хвалила платье. Мысль возвращалась без всякого развития. Просто один и тот же факт.

Он не увидит.

Прошло четырнадцать дней. Не восемь. Четырнадцать. 

Она считала так же аккуратно, как считала таблетки. Самый долгий срок их молчания.

Каин не писал. Она тоже.

Первые три дня Валери каждый раз просыпалась с ощущением, что ночью пришло сообщение. Телефон лежал на подоконнике тёмный. На четвёртый она убрала его в ящик. Через час достала обратно.

Затем стало проще, ожидание перестало требовать отдельных мыслей. Оно вошло в распорядок вместе с чаем, таблеткой, которую она прятала в карман, и вечерним взглядом на дорогу.

Иногда ей казалось, что она видит свет между деревьями. Машину. Фигуру у калитки.

Там ничего не было.

Виктория сидела напротив в тёмной шерстяной кофте. Единственной праздничной уступкой была брошь в виде маленькой серебряной ветки. Артритом скрутило застёжку, и утром Валери пришлось помочь её приколоть.

— Что ж, — сказала Виктория. — Отмучились.

— Они старались.

— Я так и сказала.

Она взяла бутылку вина и наполнила бокалы. Вино было домашнее, из бузины, стояло в кладовке с позапрошлого года. Тёмное, мутноватое, слишком сладкое.

— За тебя, — сказала Виктория.

Валери держала бокал за ножку; вино дрожало у края при каждом движении пальцев.

— За восемнадцать лет, — продолжила та. — Из которых последние два месяца были довольно утомительными. — Пальцы, скрюченные артритом, держали бокал ладонью снизу.

— Для кого?

— Для меня. О тебе ничего сказать не могу. Ты докладов не предоставляешь.

Они коснулись бокалами.

Вино оказалось сладким и крепким. Первый глоток обжёг. Второй прошёл легче. К третьему тепло разошлось по рукам, дошло до пальцев и остановилось, не добравшись до места под рёбрами, где холод жил последние две недели.

Она посмотрела на телефон. Экран лежал вниз, у солонки. Ей хватило дисциплины не переворачивать его при Виктории.

— И что теперь? — спросила Валери.

— В каком смысле?

— Мне восемнадцать.

— Я заметила. Свечи считала сама.

— Должно что-то измениться?

Виктория посмотрела на неё поверх бокала.

— Нет.

— Совсем ничего?

— Не стану говорить, что восемнадцать всё меняет, потому что это чушь. Завтра проснёшься той же самой, только государство станет доверять тебе ещё несколько способов испортить себе жизнь. — Она отпила. — И родители больше не смогут отдавать тебя в клинику без согласия, хотя с их адвокатами я бы не зарекалась. Остальное прежнее. 

Валери посмотрела на свечи.

— Загадывай уже. Воск в торт течёт.

Она наклонилась.

Пламя дрожало от её дыхания. Восемнадцать маленьких огней. Можно было придумать желание. Было положено придумать. В детстве она загадывала пони, поездку в Диснейленд, щенка, которого мать не разрешала из-за шерсти на мебели.

Теперь в голове было одно имя.

Это казалось унизительно.

Она вспомнила чердак. Его пальцы на талии. Холодный голос.

Ты принимаешь доступ за близость.

Ты приходила — я открывал.

Значит, я навязывалась.

Да.

Валери задула свечи.

С первого раза погасли не все. Две у края продолжали гореть. Виктория наклонилась и погасила их мокрыми пальцами.

— Желание с браком, — сказала она. — Ничего, и такие исполняются.

От фитилей поднялся серый дым. Запах воска перебил вишню.

Виктория разрезала торт. Первый кусок развалился при переносе на тарелку.

— Вот зараза.

— Можно было купить.

— Можно было. Но тогда я бы весь день ничего не делала и начала бы думать. В моём возрасте это вредно.

Она соскребла крем с ножа и положила его на край тарелки Валери.

Торт был неплохим. Слишком сладким, но вишня отдавала кислотой. Валери съела несколько ложек. Потом отложила вилку.

Виктория ела медленно. Не уговаривала.

Над камином стояла фотография Артура. Не парадный портрет, а обычный снимок: рубашка с закатанными рукавами, садовая скамья, кружка в руке. Он смотрел в сторону фотографа и щурился от солнца. Виктория поставила карточку там утром, но ничего об этом не сказала.

— Он бы сейчас спорил со мной насчёт вина, потом сам налил бы тебе бокал. Твой дед умел соблюдать принципы ровно до тех пор, пока они не мешали чьему-то празднику. И он тебя любил, очень — произнесла она теперь.

Валери подняла глаза.

— Я была совсем маленькой.

— Это мешает любить?

— Нет.

— Я прожила с ним сорок три года. Что-то успела заметить.

Виктория посмотрела на фотографию.

— Он любил сложных людей. С нормальными ему быстро становилось скучно.

— Я сложная?

— Ты хочешь честный ответ в день рождения?

— Да.

— Тогда да.

Валери допила вино.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Виктория снова наполнила её бокал, но только наполовину.

— Твоей матери в восемнадцать тоже казалось, что с ней что-то должно произойти. Она ждала до полуночи.

— Что именно?

— Не сказала. В девять поругалась с Артуром. В десять заперлась в ванной. В одиннадцать вышла, съела половину холодной курицы и объявила, что уедет во Францию. — Виктория пожала плечом. — Потом действительно уехала. Не сразу. И встретила там твоего отца, так что, возможно, холодная курица всё-таки сработала.

Валери невольно улыбнулась, но улыбка исчезла слишком быстро.

Виктория промолчала. Её вилка нашла на тарелке кусок торта и переложила его чуть ровнее, хотя тот лежал нормально.

На окне осел пар. За ним снег засыпал сад. Калитку уже было трудно различить. Следы почтальона исчезли. Дорога слилась с полем.

Телефон лежал экраном вниз возле ноутбука.

Он молчал.

— Ты ждёшь звонка, — сказала Виктория.

Не вопрос.

— Нет.

— Угу.

— Правда.

— Тогда переверни телефон.

Валери не двинулась.

Виктория отрезала себе ещё немного торта.

— Он знает, что у тебя день рождения?

— Не знаю.

— Ты ему говорила?

— Нет.

Виктория допила и поставила стакан.

— Тогда он не виноват. — Она вытерла рот тыльной стороной ладони. — Это тебе не утешение, а арифметика. Ты сидишь тут в двухсотфунтовом платье и ждёшь человека, которого не позвала.

Это была правда. Она ни разу не называла дату. Но Каин знал её имя прежде, чем она представилась. Нашёл номер телефона, которого она ему не давала. Знал, где живёт Виктория. Знал, что Валери перестала принимать лекарства, хотя она не говорила и об этом.

Он мог знать.

Эта возможность и держала телефон на столе.

— Хочешь о нём поговорить? — спросила Виктория.

— Нет.

— Хорошо.

— Ты даже не спросишь, почему?

— Ты уже сказала, что не хочешь.

Валери провела пальцем по краю бокала.

— Он сказал, что я придумала себе отношения, которых нет.

Виктория перестала есть.

— Так и сказал?

— Примерно.

— Примерно — удобное слово. В него можно положить что угодно.

— Он сказал, что я одинока. Что он просто открывал дверь, потому что иначе я пошла бы бродить по лесу или торчать у реки. А я решила, что это что-то значит.

— А это что-то значило?

Валери посмотрела на неё.

— По его словам — нет.

— Я спросила не его.

— Я не знаю.

Виктория отложила вилку.

— Плохой ответ.

— Ты это уже говорила.

— Плохие ответы имеют привычку повторяться.

Валери перевернула телефон.

Экран был пуст.

— Он прав, — сказала она. — Я навязывалась.

— Возможно.

Ответ оказался не тем, которого она ждала.

— Ты могла бы хотя бы сделать вид, что не согласна.

— Могла бы. Но тогда ты решила бы, что я утешаю тебя, потому что у тебя день рождения.

— А ты не утешаешь?

— Нет. Я ем торт.

Виктория отпила вина.

— Люди навязываются друг другу постоянно. Звонят, приходят, остаются дольше, чем их просили. Иногда из этого выходит дружба. Иногда брак. Иногда приходится менять замок. Сам по себе факт ещё ничего не говорит.

— Он не хотел, чтобы я приходила.

— Тогда ему следовало открывать дверь.

— Он сказал, что это было ошибкой.

— Значит, пусть живёт со своей ошибкой. Взрослый мужчина, справится.

Валери опустила глаза.

Красный шёлк собирался складками на коленях. Она разгладила его ладонью.

— Я намеренно оступилась на лестнице, чтобы он меня поймал.

Виктория некоторое время молчала.

— Это уже глупее.

— Я знаю.

— Могла сломать шею.

— Он бы не дал.

— Вот это и есть самая глупая часть.

В голосе Виктории не было осуждения. Только усталость. Та же, с которой она говорила о плохой проводке, скользкой дороге и людях, уверенных, что несчастья случаются с кем-то другим.

— Ты была уверена, что он поймает, — сказала она. — Значит, он уже дал тебе повод так думать. А потом рассердился, что ты поверила. Не особенно благородно.

— Это сложно.

— Конечно. Мне семьдесят пять. После семидесяти понимание изымают и выдают взамен артрит.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Виктория встала, собрала тарелки и отнесла их на кухню. Вернулась с маленьким свёртком в коричневой бумаге.

— Это от меня.

— Ты уже испекла торт.

— Торт завтра зачерствеет. Открывай.

Внутри оказался старый кожаный футляр. Потёртый по углам, с тёмным пятном возле застёжки. Валери открыла его.

Там лежала перьевая ручка. Чёрная, тяжёлая, с золотым пером. На корпусе виднелись мелкие царапины.

— Артура, — сказала Виктория. — Он ею писал все свои заметки. Потом перешёл на шариковые, потому что руки стали дрожать и чернила текли на рубашки. Ругался на современность, но ручку не выбросил.

Валери провела пальцем по корпусу.

— Почему мне?

— Потому что ты полезла в его бумаги и впервые за много лет навела там хоть какой-то порядок. И потому что у тебя хороший почерк.

— Это всё?

— А нужна речь?

— Нет.

— Вот и славно.

Виктория накрыла её руку своей.

Ладонь была тёплой. Кожа сухой. Пальцы искривлены и пахли кремом для суставов, пропиткой и воском от свечей.

— Восемнадцать — дрянной возраст, — сказала она. — Все требуют, чтобы ты стала взрослой, но продолжают разговаривать как с ребёнком. Люди, которых ты хочешь, хотят чего-то другого. Те, кто любит, раздражают. Денег обычно нет. Ума тоже не хватает. Потом кое-что проходит.

— А остальное?

— К остальному привыкаешь.

Валери сжала ручку в ладони.

— Обнадёживает.

— Как и всё в нашей жизни.

Они посидели ещё немного.

Виктория рассказывала про день, когда ей исполнилось восемнадцать. Её мать подарила ей чулки. Отец забыл. Артур тогда ещё не знал о её существовании и в тот вечер играл в карты с двумя студентами-медиками, один из которых позже потерял лицензию за кражу морфия.

Ничего значительного не произошло.

День рождения кончился, как кончались остальные дни.

В половине одиннадцатого Виктория встала.

— Я спать.

— Хорошо.

Она наклонилась и поцеловала Валери в макушку.

— С днём рождения.

— Спасибо.

— Торт не убирай. Крему уже всё равно.

***

Над Лондоном шёл мокрый снег. Он не белил город. Он его омывал: бил по окнам старого дома и стекал по камню чёрными полосами, унося с фасада полтора века копоти. На другой стороне улицы уборщик в зелёной куртке сгребал мокрые листья в пластиковый мешок. Мешок рвался. Уборщик ругался, связывал его и начинал вновь.

Заседание шло третью ночь в подвале ювелирного магазина, который принадлежал Камарилье Лондона с тысяча восемьсот девяносто первого года. Своды каменные. Проводка новая. Вентиляция гоняла воздух, пахнущий сыростью и озоном от старого трансформатора.

Стол был длинный, дубовый, с восемью местами. Заняты шесть.

В углу, у стены, сидели трое доноров.

Женщина лет сорока в халате медсестры. Молодой мужчина с бритой головой и татуировкой на шее. Ещё один — совсем мальчик, лет девятнадцати, с пустым лицом гуля, которого кормили чужой кровью так давно, что он забыл собственную фамилию.

Все трое сидели ровно, руки на коленях, взгляд в пол. Их не связывали. В этом не было нужды.

Князь Лондона поднял руку. 

Формально он был не князем, а регентом: Мифон, державший этот город со времён легионов, не появлялся с сорок первого года, и никто не решался объявить его окончательно мёртвым. Поэтому кресло занимал Эдмунд Уэйлс — Вентру восьмого поколения, мужчина в костюме за четыре тысячи фунтов, управлявший чужим доменом с осторожностью того, кто знает, что настоящий хозяин может вернуться и спросить.

Мальчик встал, подошёл, опустился на колени и подставил запястье.

Клыки вошли без церемонии. Уэйлс пил, продолжая читать бумагу в левой руке. Кровь текла по подбородку мальчика, капала на серый ковёр. Никто не смотрел.

— Итак, Брюссель, — сказал регент, не отрываясь от чтения.

Каин сидел напротив.

За две ночи он подписал четыре ордера. Первый — на сородича из Лиона, который продавал координаты убежищ. Его сожгли в бетонном отстойнике под аэропортом; горел он одиннадцать минут и последние четыре ещё говорил. Второй — на семью гулей в Антверпене, восемь человек, включая двоих детей. Дети знали слишком много имён. Третий — на носферату, торговавшего снимками. Четвёртый остался незаполненным. Уэйлс сказал, что имя впишут позже.

— Брюссель ждёт вашего решения, — сказал секретарь.

— Брюссель подождёт до понедельника, — сказал Каин.

— Князь Брюсселя настаивает.

— Князь Брюсселя потерял двух информаторов и хочет, чтобы кто-то другой объяснил это Внутреннему кругу.

Уэйлс отпустил запястье мальчика. Тот поднялся, поклонился и вернулся на стул, зажимая рану ладонью. Кровь просочилась между пальцами и пошла по предплечью.

— Господин Каин прав, — сказал регент. — Пусть объясняет сам.

Камилла Белькур сидела через два места. Чёрное платье. Волосы убраны. Перед ней лежал закрытый блокнот, в который она за три ночи не записала ни строки.

Она посмотрела на Каина. Он не ответил.

Фотография из папки лежала в его кейсе, в отеле, между страницами реестра владений. Она выходила из здания Банка международных расчётов рядом с человеком, казнённым в Вене в двенадцатом году. Каин прогнал снимок через двух своих людей. Оба подтвердили дату и место. Один из них к утру перестал выходить на связь.

Заседание закончилось в четвёртом часу.

Каин поднялся по служебной лестнице, мимо холодильной камеры, где на решётчатых полках лежали пакеты с донорской кровью, помеченные номерами и группами, словно мясо в супермаркете. Один пакет протёк. На кафеле под стойкой стояла бурая лужа, и уборщик-гуль вытирал её тряпкой, отжимая в ведро.

Наверху, в витрине ювелирного, горела подсветка. Кольца, броши, часы. Всё настоящее. Всё стоило меньше, чем один ордер, подписанный внизу.

Он вышел на улицу.

Мокрый снег шёл косо, ложился на брусчатку и тут же превращался в воду. Из бара напротив вывалилась компания — четверо, все пьяные, один держал в руке шарик на нитке. Они смеялись. У девушки был день рождения; ей нацепили на голову бумажную корону, и корона размокала под снегом.

Каин остановился.

Достал телефон. Экран показал время: 00:12. И дату.

Двадцать четвёртое ноября.

Он смотрел на цифры дольше, чем следовало.

Восемнадцать. Человеческий рубеж. Число, которому закон приписывал смысл, хотя тело и разум о нём не знали. Вчера она считалась ребёнком. Сегодня нет. Удобная черта. Ложная. Это делало грань острее.

Она стоит сейчас в чём-то неподходящем по погоде.

Он убрал телефон.

Компания с шариком прошла мимо. Девушка в короне задела его плечом и уже начала извиняться, не поднимая головы, — обычная городская вежливость на ходу. И всё же подняла.

Компания с шариком прошла мимо. Девушка в короне задела его плечом, извинилась не глядя — и подняла глаза.

Извинение застряло у неё во рту вторым слогом. Она смотрела на него снизу вверх, приоткрыв рот, забыв про остальных, про шарик, про причину, по которой вообще шла.

Каин на неё не посмотрел. Он смотрел мимо, туда же, куда смотрел до столкновения, и её как будто не существовало.

Девушка покраснела, торопливо повторив «извините» и почти побежала догонять компанию.

Каин пошёл к машине.

***

Валери осталась в гостиной одна.

Часы показывали без двадцати двенадцать. До конца дня оставалось сорок минут. Телефон по-прежнему лежал возле ноутбука.

Она убрала торт в холодильник. Соскребла воск со стола тупой стороной ножа. Сполоснула два бокала. Бутылку оставила возле раковины — в ней оставалась половина вина.

Праздник помещался в мусорное ведро: смятые салфетки, ленты от подарков, коробка из-под свечей, почерневшие фитили.

Она поднялась наверх с ручкой Артура в одном кармане и телефоном в другом. Платье тянуло плечи. На лестнице щёлк не издавал ни звука звука.

Она замедлилась у той фотографии, где мать сидела на садовой скамье, обхватив колени.

— Мы тобой гордимся, — сказала Валери фотографии.

Получилось похоже на голос матери. Даже слишком.

В спальне было холодно. Виктория положила грелку под одеяло, как в первый вечер, ничего не сказав.

Валери не стала зажигать верхний свет. Села на край кровати и сняла туфли. Красный щёлк собрался вокруг ног лёгкими складками.

На тумбочке лежал томик По из кабинета Артура. Старое издание с карандашными пометками на полях.

Она открыла наугад.

В полумраке пришлось поднести страницу ближе к окну. Несколько строк говорили о расстоянии между человеком и Богом, о благословении и древе. Артур поставил возле строфы маленький крестик. Не согласился. Или хотел вернуться. Теперь уже не спросить.

Валери прочла страницу дважды.

Слова были красивыми. Они ничего не исправляли.

Она положила книгу рядом.

Без пяти двенадцать телефон оставался тёмным.

Валери подошла к зеркалу.

Платье действительно было прекрасным. Глубокий красный цвет. Тяжёлый блеск ткани. Открытая шея. Медные волосы. Слишком бледное лицо.

Она подумала, что Каину оно бы понравилось.

Потом вспомнила, что именно так и устроена ловушка. Она всё ещё мысленно показывала ему вещи. Платье. Рисунки. Книги. Саму себя. Даже в его отсутствие он оставался зрителем, перед которым она продолжала разыгрывать свою жизнь.

Ты придумала близость там, где её нет.

Валери расстегнула платье.

Молния заела на середине. Пришлось тянуть сильнее. Ткань соскользнула на пол и легла красной кучей возле ног. Без тела внутри платье сразу стало обычной вещью. Дорогой тканью, которую завтра отнесут в шкаф.

Она надела старую ночную рубашку и села на кровать.

Ровно в полночь экран загорелся.

Сердце ударило так сильно, что она почувствовала боль.

Валери схватила телефон.

Сообщение оказалось от матери.

Надеюсь, день был чудесным. Любим тебя. Мама.

Она смотрела на него, пока экран снова не погас.

Потом положила телефон в ящик тумбочки и закрыла.

Слёзы пришли без предупреждения. Не красивые и не тихие. Лицо свело, дыхание сбилось. Валери закрыла рот ладонью, чтобы Виктория не услышала, и просидела так несколько минут, согнувшись над собственными коленями.

Она плакала не только из-за него.

Это было бы проще.

Она плакала из-за родителей в гостиничном номере. Из-за Артура, которого почти не помнила. Из-за таблеток на кухонном подоконнике. Из-за того, как легко лгала. Из-за мёртвых собак Хиггинса. Из-за себя на лестнице, намеренно ставящей ногу мимо ступени ради чужой руки. Из-за того, что даже теперь, после всего сказанного, одно сообщение от Каина сделало бы вечер другим.

За окном снег продолжал падать на сад, калитку и дорогу. К утру он закрыл все следы. Красное платье лежало на полу. Воск застыл на праздничном торте в холодильнике. В ящике молчал телефон.

Восемнадцатый день рождения закончился.

Ничего не изменилось.

Кроме того, что теперь Валери знала это точно.