Имя его голода

Небо и земля слились в ревущий серо-свинцовый водоворот, где линии горизонта растворялись, а время теряло смысл.

Валери сидела на краю жёсткого дивана, забыв, что замёрзла.

Полтора года у неё внутри было ровно и серо. Она помнила, как это началось: сначала еда перестала иметь вкус, музыка распалась на бессмысленные шумы, затем утреннее пробуждение превратилось в тяжелую повинность. Врачи называли это ангедонией и говорили, что это пройдёт. Ничего не проходило. И теперь, сидя в холодной комнате чужого дома, под шум ливня, в ней разворачивалось что-то острое, что было почти невозможно терпеть.

Это не было здоровым влечением. Это походило на гравитацию чёрной дыры — слепую, разрушительную тягу к источнику абсолютного холода. Ей хотелось остаться здесь. Замерзнуть на этом диване, не отрываясь от его лица.

Он посмотрел на неё — на дрожь, которую она не могла унять, на тонкое кружево платья, выступавшее из-под расстёгнутого пальто, — и в его собственном лице в эту секунду не было ничего, потому что он держал его пустым с усилием, которого она не могла себе представить. И природу которого не могла постичь.

Голод стоял у него за спиной во весь рост.

Не человеческая похоть. Иной голод: древний, терпеливый, который не спорил и не требовал, а просто стоял и смотрел её глазами на её же собственную шею, где под тёплой кожей билась синяя жилка. Он знал, что до неё три шага. Знал, что ей семнадцать. И знал, что она не сдвинется с места.

— Тебе пора, — сказал он.

Голос прозвучал резко. Валери вскинула голову.

— Дождь...

Он уже шёл к телефону.

— Я вызову машину.

— Я могу дойти.

— Восемь миль по дороге. Нет.

Он набрал номер одним движением и сказал в трубку четыре слова: адрес и «сейчас». Тон был такой, каким не просят и даже не приказывают, — таким тоном констатируют то, что уже произошло.

— Застегни пальто.

— Я не замёрзла.

Он не стал спорить. Он промолчал ещё две секунды, глядя ей в лицо, и в этих двух секундах ясно читалось, что он знает про неё всё: и что она замёрзла, и что она лжёт, и что она лгала ему с той минуты, как встала на его крыльце.

— Как долго ты собираешься ходить в летних платьях? — спросил он.

— Пока они мне нравятся.

— Разумеется.

Машина прибыла через двадцать минут. Каин открыл перед ней входную дверь, и в проём ударил холодный воздух. Валери побежала по гравию, пригибаясь, и мокрые дуги от граблей расплывались под её ногами. У самой дверцы черного седана она обернулась.

Дверь захлопнулась. Стекло залило водой, и он исчез за ней прежде, чем машина тронулась.

Каин вернулся в гостиную. На столе остались две чашки: его — полная, с остывшей чёрной поверхностью, и её — пустая, с бледным следом от губ на тонком фарфоре.

Он взял чашку. Фарфор хранил слабое тепло её пальцев.

Каин стоял посреди холодной комнаты, держа чашку, и слушал шум ливня, и как за милю отсюда, в машине, едущей по мокрой дороге, бьётся сердце, которое он теперь узнает из тысячи.

Фарфор тихо треснул в его руке. Без осколков. И разошёлся на две части.

***

Дверь автомобиля открылась перед ней сама — бесшумно, ровно, вопреки ветру, который в эту минуту гнул сосны вдоль аллеи, — и Валери упала на кожаное сиденье, промокшая до костей.

Пальто набрало воды и стало тяжёлым. Шарф лип к шее. Кружево платья под пальто, тонкое, выбранное утром без объяснений, теперь потемнело и облепило колени, и от него шёл слабый холод, вытягивая из тела последнее тепло.

Дверь закрылась. Шум ливня отсекло.

В салоне было тихо и очень тепло, и от этого тепла Валери сразу начала дрожать. Она обхватила себя руками и посмотрела на свои колени, потом в окно, где стеной шла вода, потом на телефон, который вибрировал у неё в кармане уже давно и которого она до сих пор не доставала.

Два сообщения.

Первое в двенадцать двадцать: «Ты в библиотеке?» Второе в час: «Валери. Ответь пожалуйста». Четвёртое, отправленное семь минут назад: «Дождь идёт. Скажи где ты, я приеду и заберу, мне не трудно».

Она смотрела на этот столбик — на выровненные по правому краю прямоугольники, на время рядом с каждым, — и в ней ничего не отзывалось. Совсем ничего. Пять сообщений от женщины, которая два часа не знает, где она, и которая единственная в мире думала о ней сейчас.

Валери стерла каплю воды с экрана и быстро набрала ложь: «Всё хорошо. Задержалась в библиотеке. Вызвала такси, уже еду».

Она перечитала фразу дважды, прежде чем отправить. Ложь была составлена аккуратно: два правдивых слова, одно правдоподобное, одно необходимое. «Задержалась» — слово, понравившееся больше всего.

Ответ пришёл сразу: «Жду. Ты промокла?»

Валери положила телефон экраном вниз на сиденье и не ответила.

Она подняла глаза к зеркалу заднего вида и в первые посмотрела на водителя.

Ему можно было дать лет сорок. Можно было дать тридцать. Лицо у него было такое, что возраст с него соскальзывал: гладкое, без единой морщины, но при этом несвежее. Волосы аккуратно подстрижены. Рубашка застёгнута под горло. Он сидел абсолютно прямо, и за все время ни разу не переменил позы.

Руки на руле были неправильные.

Валери не сразу поняла, что именно в них не так. Под ногтями, у самого основания, лежала синеватая темнота: не грязь, а что-то под самой пластиной, будто под каждым ногтем застыл старый, давно не рассасывающийся кровоподтёк.

Она подняла взгляд выше и встретилась с его глазами в зеркале.

Они не отразили ничего. В них не было ни огонька приборной панели, ни фар встречной машины, ни серого света из окна — ничего из того, что отражают человеческие глаза даже в темноте. Они смотрели на неё внимательно и совершенно пусто, как смотрит объектив.

Валери отвела взгляд первой.

— Мне велено доставить вас к дому, — сказал он.

Голос был ровный, немного медленный, с той старательной чёткостью, с какой говорят люди, которым речь даётся усилием.

— Спасибо, — сказала Валери.

Пауза длилась дольше, чем требовалось.

— Не благодарите, — произнёс он. — Я ничего не выбирал.

Она не поняла, что это значит, и решила, что это иностранная неловкость, — не из-за акцента у него его не было, но фразы он строил как человек, давно не говоривший на этом языке. Она откинулась на спинку и стала смотреть в окно.

Приборная панель жила отдельной жизнью.

Стрелки подрагивали, не совпадая с ходом машины. Где-то под пластиком щёлкало реле — быстро, беспорядочно, с коротким хриплым гудением между щелчками, и звук этот не шёл в такт ничему: ни мотору, ни дворникам, ни дороге.

Она перестала слушать, потому что внутри у неё звучало другое.

То, как он произнёс её имя.         

Она поймала себя на том, что улыбается.

Улыбка была маленькой, невольной, и Валери стёрла её, как только осознала.

Она стала думать о том, что придёт сюда снова.

Об этом не следовало думать.

Дорога у поворота на плотину проседала — там всегда стояла вода, — и на этот раз машину повело.

Задние колёса ушли вбок, в жидкую грязь на обочине; тяжёлый корпус качнуло, и Валери бросило вперёд, грудью на спинку переднего сиденья. Воздух вышел из неё с коротким некрасивым звуком.

Двигатель взревел. Из-под колёс полетело, и по стеклу хлестнуло чёрной жижей, и стало не видно вообще ничего.

— Прошу прощения, — произнёс водитель.

Он сказал это, не изменив ни позы, ни тона.

Машина рванулась и вышла на асфальт.

Валери отдышалась и села прямо, и подол мокрого платья задрался выше колен, и она потянула его вниз.

Взгляд в зеркале опустился.

Он проследил за её рукой — медленно, без всякой поспешности, и остановился там, куда она эту руку положила, и задержался. Ровно настолько дольше, чтобы это перестало быть случайностью.

— Вам не холодно, — сказал он, — в таком лёгком виде?

Слово «лёгком» он выговорил отдельно, аккуратно, будто вынул его из кармана и положил на стол.

— Или он так желал?

Валери вжалась в спинку.

Тошнота подступила мгновенно и была почти физической, как от запаха. Дело было не в словах — слова она слышала и раньше, у неё за плечами были приёмы, лестницы, террасы и мальчики с дыханием, пахнущим виски. Дело было в том, каким тоном они произносились: без всякого желания. В голосе не было ни похоти, ни азарта — ничего, что делает подобные фразы человеческими, пусть и мерзкими. Он произнёс это ровно. Проверил, что будет.

— Остановите машину, — сказала Валери.

Пауза.

— До дома две мили, — сказал водитель. — Идёт дождь.

Он не остановил. Он не ускорился. Он просто перестал смотреть в зеркало, и следующие две мили ехал так, будто в салоне никого не было, и Валери сидела, вцепившись в подлокотник, считая указатели.

Хуже всего было другое.

Пока она сидела так и ждала конца этой дороги, у неё в голове, помимо тревоги, шла совершенно отдельная и очень настойчивая работа: она защищала Каина.

«Он не мог знать, — думала она. — Он вызвал машину, он не выбирал этого человека, он даже не смотрел на меня так — ни разу, ни в лесу, ни на реке, ни сегодня. Такие, как он, не нуждаются в мокром платье. Если бы он хотел, он бы просто...»

Мысль оборвалась, не дойдя до конца, потому что конец у неё был дурным.

Валери отвернулась к окну и подумала о том, что за весь день ни разу не спросила себя, кто он такой. Она спросила, как его зовут. Она не спросила ни одной вещи, ответ на которую мог бы ей не понравиться.

Это было не упущение. Это был выбор, и она приняла его где-то между воротами и крыльцом.

Машина остановилась у калитки.

Свет с крыльца лежал на мокром гравии жёлтым, домашним, и в дверях, распахнутых настежь, стояла Виктория с зонтом.

Она вышла раньше, чем Валери успела взяться за ручку, держа зонт над дверцей, не над собой, и вода лилась ей на плечи, и ей было всё равно.

— Быстро в дом, — сказала она.

Но не двинулась. Потому что смотрела на машину.

Валери увидела это ясно: как взгляд Виктории — тот самый, за сорок один год научившийся считывать за три секунды, — прошёл по чёрному кузову, по номерным знакам, по тонированному заднему стеклу, по фигуре за рулём, которая не повернулась к ним и не подала никакого знака. И как что-то в её лице сложилось и застыло.

Машина тронулась и ушла в дождь, не мигнув поворотником.

— Это что было? — спросила Виктория.

— Такси.

— Такси.

— Из Уичвуда, — сказала Валери. — Его вызвали в библиотеке, там миссис Петик...

— Валери.

Она произнесла имя ровно, без нажима, и на этом Валери остановилась.

Они стояли под одним зонтом, и вода барабанила по натянутой ткани в шести дюймах над их головами, и Виктория смотрела на неё, не говоря ничего.

Валери держала лицо. Она умела это делать; её учили этому с двенадцати лет, на приёмах, на вернисажах, в кабинете доктора Милоша, и она была в этом хороша.

— Я замёрзла, — сказала она.

Виктория ещё секунду не двигалась.

— В дом, — сказала она. — Снимай с себя мокрое в прихожей, я поставлю сушить. Ботинки не тащи, я вижу, что ты в них была где угодно, только не на асфальте.

В доме пахло тушёными овощами, тмином, чистым бельём, сухой мятой с подоконника и дымом от камина, растопленного, судя по жару, часа три назад.

Виктория стянула с неё пальто, повесила на крючок у печи, принесла полотенце и сухие носки, и всё это делала быстро и молча, тем сосредоточенным молчанием, за которым у неё обыкновенно стояло очень много слов.

Валери сидела на табурете в кухне, обхватив кружку.

Дом обнимал её со всех сторон: тепло, запах, свет от абажура, дрожащие круги на выщербленных досках пола, тиканье часов, отстающих на семь минут. Всё то, что четыре недели подряд было единственным местом, где она чувствовала себя причастной.

Она сидела в середине этого и не чувствовала ничего.

Тепло было снаружи. Оно доходило до кожи и там останавливалось, как останавливается вода перед стеклом. А внутри, под рёбрами, стояло другое: холодная комната с серо-голубым шёлком на стенах, чёрный лак рояля, стук дождя по высоким окнам и человек, который не притронулся к своему чаю.

— Ты ела сегодня? — спросила Виктория, не оборачиваясь от плиты.

— В пекарне.

— Что именно.

Валери открыла рот и обнаружила, что не помнит. Она купила коробку с четырьмя пирожными и отдала её целиком.

— Пирожное, — сказала она.

Виктория поставила перед ней тарелку.

— Ешь.

Она села напротив, вытерла руки о полотенце, помолчала.

— Валери. Я не буду тебя допрашивать. Я не полиция и не твоя мать, слава богу. — Она посмотрела на неё прямо. — Но я тебе скажу одну вещь, а ты решай, что с ней делать. За эти недели ты сходила в лес и потерялась. Сегодня уехала в библиотеку и приехала на чужой машине, в мокром платье, которое ты надела в октябре.

Она подняла ладонь, не давая перебить.

— Я это всё вижу. Я не слепая и не глухая. И запирать я тебя не стану — толку от этого не было ещё ни разу ни с одной девочкой на свете, а тебе через полтора месяца восемнадцать, и ты просто дождёшься. — Виктория помолчала. — Я только хочу, чтобы ты знала: если тебе однажды понадобится, чтобы за тобой приехали — куда угодно, в какое угодно время, — ты звонишь мне и ничего не объясняешь. Ни слова. Я не спрошу.

Она встала и понесла кастрюлю к раковине.

— Вот и всё, что я хотела сказать.

Валери смотрела ей в спину, и в горле у неё стояло что-то горячее, и она понимала — с той ясностью, которая была теперь у неё вместо чувств, — что это, наверное, самое доброе, что ей говорили за всю её жизнь.

— Хорошо, — сказала она.

И уже в ту секунду, когда произносила это, знала, что не позвонит.

***

Ночью она развесила платье на спинке стула у окна.

Оно сохло долго. Кружево, намокшее под дождём, стянулось и пошло мелкими волнами; по подолу темнела тонкая дорожная кайма — грязь, которую утром придётся застирывать.

Валери лежала в темноте и слушала дождь.

За стеной Виктория уснула около полуночи; дом осел, потрескивал, устраивался на ночь. Где-то далеко, за рекой, было шесть миль дороги.

За ней — чёрная дубовая дверь.

За дверью — холодная комната, в которой сейчас никто не сидел.

Она подумала, что придёт туда снова.

Не «пойдёт» — придёт. Слово было странным. Почти интимным. Будто между ней и тем местом уже существовало что-то такое, о чём они оба знали, но пока не говорили вслух. Будто она не собиралась совершить поступок, а всего лишь возвращалась туда, где уже была должна оказаться. 

Она перебирала предлоги — вернуть коробку, спросить про архитектора, показать карту Артура, — и все они были одинаково прозрачны, и она понимала, что он увидит каждый насквозь и всё равно откроет дверь.

Дождь шёл.

Она закрыла глаза.

Где-то далеко, за мостом, стоял дом. И почему-то мысль о нём была теперь не воспоминанием, а направлением.

Только под утро, уже проваливаясь в сон, Валери вдруг вспомнила о водителе.

О его руках на руле.

О голосе.

«Я ничего не выбирал».

Мысль скользнула по краю сознания и не зацепилась.

К тому времени Валери думала уже совсем о другом.