Имя его голода

Третью ступень она прошла первого октября, когда проснулась в четвёртом часу и больше не уснула.

Теперь это повторялось каждую ночь и происходило одинаково: сон обрывался разом, без перехода, будто в ней щёлкал выключатель, — и она лежала с открытыми глазами, совершенно ясная, чувствуя, как под кожей идёт мелкая электрическая рябь.

Хотелось встать и что-то делать, и это «что-то» не имело формы и не имело названия —  лишь направление.

Она лежала до шести, глядя, как потолок из чёрного становится серым.

Мысли за эти два часа прошли полный круг и вернулись на прежнее место. Она думала о поляне со взрытой листвой. О запахе, который не с чем сравнить. О том, как ровно он произнёс: «Убирал». О четверых пропавших, из которых двоих не нашли. Она перебирала это в третий, в шестой, в двадцатый раз, и каждый оборот вытачивал в ней ту же самую канавку глубже, и в какой-то момент она поняла, что уже не думает — просто повторяет, как повторяют молитву или считалку, ради самого ритма.

К шести часам она приняла решение и почувствовала облегчение такой силы, что ей стало неловко.

Она спустилась, поставила чайник, вынула из ячейки таблетку — белую, с крошечной насечкой посередине — и подержала на ладони, глядя, как та лежит, безобидная, ничего не весящая. Затем опустила её в карман халата, к четырём таким же. Механика была отлажена и перестала требовать усилий: рука делала это сама, голова в это время думала о другом.

Виктория пришла в четверть восьмого, налила себе чаю, села и объявила, что сегодня к ней приедет Мэри с почты — «а это на три часа, и половину этих трёх часов я буду слушать про её колено».

— Я в библиотеку, — сказала Валери.

Она произнесла это спокойно, между двумя глотками, тем ровным скучающим тоном, каким сообщают о вещах, не заслуживающих обсуждения. Виктория подняла глаза от газеты.

— Снова.

— Я не дочитала. Там подшивки, я хочу разобрать.

— Артур тоже собирал, — согласилась Виктория, и в её голосе на секунду что-то сдвинулось, будто она наступила на неровный камень. — Ладно. Телефон.

Валери показала телефон: девяносто восемь процентов.

— К темноте домой.

— Темнеет в семь.

— В шесть, — сказала Виктория. — Октябрь.

Она вернулась к газете, и на этом всё кончилось, и Валери поймала себя на том, что ей даже не пришлось врать всерьёз: она действительно собиралась в деревню, действительно взяла с собой тетрадь и карандаш, и, если бы кто-нибудь спросил её напрямую, она сумела бы ответить, не покривив душой ни в одном слове. Ложь заключалась в промежутках между словами. В этом было что-то, о чём стоило подумать позже, — и она отложила это на позже, как откладывала теперь всё, что мешало.

***

Небо в это утро стояло низкое и ровное, цвета старого олова, и лежало на верхушках деревьев так плотно, что казалось, будто мир накрыли крышкой.

Дождя не было, но он ощущался везде: в воздухе, в запахе земли, в том, как далеко и отчётливо разносились звуки — трактор за две мили, ворона, чей-то захлопнутый багажник, — но с неба не падало ни капли. Воздух стоял неподвижно. Ни ветра, ни движения в кронах; только птицы, летящие над самой изгородью, наискось, торопливо, как летят перед грозой.

Валери шла в пальто и чёрном шерстяном шарфе, замотанном до подбородка. Под пальто было платье — кружевное, серо-голубое, не по погоде и не по случаю; она надела его, не давая себе труда объяснить зачем, и не смотрелась в зеркало дольше секунды, потому что боялась ответа.

Дорога на Чиппинг-Нортон шла открытым местом.

Пять миль без единого дерева: живые изгороди по обе стороны, за ними убранные поля, кое-где ещё не свезённые тюки соломы, потемневшие от сырости. Машин было мало, и каждая, обгоняя её, замедлялась — здесь не привыкли к пешеходам на этой дороге, тем более в октябре, тем более к таким. Валери шла по правой обочине, лицом к движению, и каждый раз, когда мимо проходил автомобиль, чувствовала, как её оглядывают через стекло.

Она успела подумать об этом заранее и всё равно вышла.

Городок открылся с холма — россыпь тёмного медового камня под оловянным небом, шпиль, дым из труб. К одиннадцати он уже проснулся: у банка стояли машины, у почты разгружали фургон, женщина с коляской пережидала у перехода, разговаривая с кем-то в дверях лавки.

Валери вошла в город по той же улице, по которой несколько дней назад ехала на пассажирском сиденье «лендровера».

Мимо паба «The Angel» с меловой доской, на которой ничего не менялось годами. Мимо площади с крестом, где Виктория парковалась криво и с достоинством и где Том Флетчер, инспектор, сказал ей: вы очень заметная, это не комплимент, это констатация. Полицейский участок стоял на прежнем месте — низкий, с флагом и синим фонарём над входом, и у бордюра перед ним была припаркована патрульная машина.

Валери прошла в трёх ярдах от неё, глядя прямо перед собой.

Её было видно. Видно от банка, от почты, от окон над лавками, с площади и из машины, стоящей у участка. Все эти люди знают Викторию. Половина из них знает, что к Виктории приехала внучка. И любой из них, увидев её сейчас, скажет потом — если понадобится говорить — что первого октября около одиннадцати утра девушка в тёмном пальто, одна, без сумки с покупками, шла через город в сторону моста, и дальше за мостом ей идти было решительно некуда.

Ей стоило пойти полем, в обход. Она подумала об этом ещё на холме и не свернула.

У мастерской ворота были подняты. Внутри, в яме, кто-то работал; пахло горячим маслом и резиной, звенел радиоприёмник. Мэттью стоял в проёме, вытирая руки той же серой тряпкой, и поднял голову ровно в тот момент, когда она поравнялась с воротами.

Он узнал её сразу. Она увидела, как узнал: коротким движением бровей, тем самым мужским взглядом, который она научилась не замечать лет с четырнадцати.

— Мисс, — сказал он и приподнял руку.

— Здравствуйте.

— Вы с Викторией?

— Нет, — сказала Валери. — Я гуляю.

Мэттью посмотрел на небо — низкое, ровное, налитое, — потом на её ботинки, потом снова на неё.

— Погуляли бы поближе к дому, — сказал он необидно. — Через час польёт.

— Я успею.

Он не стал спорить. Он вообще был из тех, кто не спорит с чужими делами. Но она, отойдя шагов на двадцать, всё-таки обернулась и увидела, что он ещё стоит в воротах и смотрит ей вслед, и в руках у него по-прежнему серая тряпка.

Пусть смотрит.

Мысль пришла спокойная, почти равнодушная, и вслед за ней — вторая, гораздо хуже: пусть смотрит и пусть запомнит. Пусть кто-нибудь в этом городе знает, в какую сторону она ушла, чтобы это было где-то записано.

В деревенской пекарне она купила коробку с четырьмя пирожными и понесла её в руке, за бумажную бечёвку, пройдя мимо библиотеки. 

Улица пошла под уклон и вывела её к реке.

Тот же единственный мост: узкий, каменный, восемнадцатого века, с тремя одинаковыми арками, отражавшимися в тёмной воде тремя чёрными зевами. Глайм шёл под ним медленно и густо. У левого берега, ниже по течению, чернел прогнивший помост, на котором она стояла четыре дня назад, — отсюда он был виден весь, маленький и совершенно пустой.

Валери прошла мост насквозь.

За ним асфальт кончался через сотню ярдов, и начинались сосны — не буковый лес Уичвуда, разреженный и светлый, а хвойные посадки: ряды одинаковых стволов, голых до самой кроны, и рыжая хвоя внизу, на которой не росло ничего. Дорога уходила в них прямо, без поворотов, и по ней ездили — гравий лежал ровно, в двух местах его подсыпали недавно, и на обочине не было той высокой мёртвой травы, которая за одно лето съедает всякую заброшенную колею.

Город остался за спиной. Здесь её больше никто не видел.

***

Она шла по просёлку уже сорок минут.

Ботинки с острыми носами покрылись грязью. Рыжая глина налипла на каблуки и забилась в швы. Валери остановилась у обочины, где из канавы торчали чёрные зонтики отмершего борщевика, присела на корточки, достала из сумки бумажную салфетку и попыталась стереть глину с левого ботинка. Салфетка размокла и порвалась. Она скомкала её и убрала в карман.

Что ты делаешь.

Вопрос не требовал ответа. Она знала, что делает. Она шла к дому незнакомца, которого видела дважды: один раз в лесу, где он что-то жёг, второй — на дороге у реки, где он остановил машину так резко, что её занесло на мокром камне.

Ты преследуешь его.

Слово было точным и оттого неприятным.

Валери выпрямилась. Колени затекли от неудобной позы. Она посмотрела на дорогу впереди — та уходила и пропадала за поворотом между соснами. Где-то там, если карта Артура не врала, лежал участок номер сто девять.

Это безумие.

Да.

Ты ведёшь себя как сумасшедшая.

Возможно.

Он может оказаться кем угодно. Убийцей. Насильником. Или просто тем, кто не желает, чтобы его беспокоили.

Всё это было правдой. Валери сделала следующий шаг.

Она не принимала таблетки несколько недель и мир сделался резче: с более острыми краями, с более громкими звуками, с той неприятной отчётливостью, с какой видишь предметы, когда долго не спал. Телефон в кармане показывал полный заряд и одиннадцать часов утра. Виктории она сказала, что идёт в библиотеку. Очередная ложь, давшаяся легко.

Он может закрыть перед тобой дверь.

Пусть закроет.

Его может не быть дома.

Тогда она уйдёт.

Ты даже не знаешь, зачем идёшь.

И это тоже было правдой. Валери обнаружила, что ей всё равно, — и обнаружила это спокойно, как отмечают погоду за окном.

Дорога вывела её к воротам.

***

Дом стоял в конце длинной аллеи, за развёрнутым полукругом гравия.

Он был белый.

Не бледный, не выцветший, не сероватый от дождей, как всё в этой стране, — белый, чистый, свежий, будто камень вымыли неделю назад. Три этажа, строгий фасад, шесть колонн, высокие окна с частым переплётом. Стёкла были вымыты. Все, до последнего, включая те, что на третьем этаже, куда без лесов не добраться. Гравий перед крыльцом был расчёсан граблями, и следы граблей лежали ровными дугами.

Под низким оловянным небом дом не выглядел красивым. Он выглядел стерильным — так выглядит операционная перед тем, как в неё внесут первого больного, — и Валери, стоя в начале аллеи, вдруг с полной ясностью поняла, на что это похоже: на гробницу. На очень дорогую, безупречно ухоженную гробницу, у которой раз в неделю подметают ступени.

И дверь.

Дверь была чёрная — из мореного дуба, в два человеческих роста, с бронзовым молотком, — и на белом фасаде она читалась как провал. Как единственное место, где камень не сплошной.

Валери простояла в конце аллеи, наверное, минуту.

Она думала о том, что можно повернуться и уйти, и никто никогда не узнает; что до библиотеки сорок минут пешком и она успеет; что у неё в кармане телефон, заряженный на девяносто восемь процентов, и что толку от него здесь ровно столько же, сколько от молитвы. Она подумала об этом отстранённо.

Потом она пошла к крыльцу, потому что внутри, под рёбрами, разворачивалось знакомое — горячее, узкое, нетерпеливое, — и оно было сильнее всего остального, и давно уже сильнее её самой.

Ступеней было семь. Она сосчитала их, поднимаясь, и звук её шагов возвращался от белого камня слишком быстро.

Молоток был тяжёлый и ледяной. Она подняла его и ударила трижды.

Звук ушёл внутрь дома и там пропал — не отозвался эхом, не раскатился, а именно пропал, как пропадает камень, брошенный в глубокую воду.

Она ждала.

За дверью не было шагов. Ни половиц, ни голоса, ни собаки — ничего из того, что бывает в доме, где живут. Валери стояла и слушала эту тишину, и тишина длилась достаточно долго, чтобы она успела почувствовать облегчение.

А потом дверь открылась, бесшумно и целиком, одним движением, и в проёме, на границе света и черноты холла, стоял он.

***

На нём была белая льняная рубашка, расстёгнутая у ворота. Тёмные брюки. Босые ноги на каменном полу. Одна рука опиралась о косяк — длинные пальцы, бледная кожа с проступающими венами.

Первый его взгляд не имел к ней отношения. Он скользнул мимо — по аллее, по гравию, по кромке сосен, по небу, — и это был взгляд человека, который прежде всего проверяет, один ли гость и откуда он пришёл. Валери успела увидеть, как за долю секунды он сосчитал весь двор.

Потом взгляд опустился на неё, и в нём что-то дрогнуло.

Это длилось меньше мгновения.

Он закрыл это раньше, чем она успела рассмотреть.

— Вы преследуете меня? — спросил он.

Голос был низкий, ровный, без всякой окраски. В нём не было ни возмущения, ни насмешки, и именно поэтому вопрос прозвучал страшно: он был задан всерьёз, как задают вопрос, от ответа на который что-то зависит.

Валери выпрямила спину. Колени дрожали, и она надеялась, что под пальто этого не видно.

— Нет, — сказала она.

— Нет.

— Я не знала, что вы здесь живёте.

Она сказала это ровно, глядя ему в глаза, и произнесла фразу до конца, ни разу не сбившись, и сама удивилась тому, как легко это вышло.

Он смотрел на неё сверху вниз. Он был выше на голову, и он не пошевелился, и молчание, которое он держал, было гораздо хуже любого возражения — потому что в этом молчании отчётливо, без всякой возможности ошибиться, читалось: я знаю, что вы лжёте.

Он знал. Она видела, что он знает. Он не сказал ни слова.

— Я нашла этот дом в бумагах покойного родственника, — продолжила она, и голос почти не подвёл. — Артур Сомерс, доктор, он жил в Уичвуде сорок лет и всю жизнь собирал местную архитектуру: планы наделов, фотографии усадеб. — Она чуть подняла руку с коробкой, как поднимают белый флаг. — «Белая Роза» есть в приходском реестре с тысяча восемьсот сорок первого года. У неё нет ни одной публикации. Ни одного упоминания в путеводителях.

— И вы пришли пешком через мост, чтобы это исправить.

— Я пришла посмотреть на фасад.

— Фасад видно от начала аллеи.

— Я знаю, — сказала Валери.

Что-то в его лице сдвинулось на четверть — не улыбка, а её отдалённое обещание, тут же отозванное. Он опустил взгляд на коробку в её руке. Бечёвка. Бумага. Слабый, домашний, совершенно неуместный здесь запах ванили и горячего сахара.

— Что это?

— Пирожные. Из пекарни. — Она помолчала. — Для угощения хозяев дома.

Он смотрел на неё, и в нём в это время происходило нечто, для чего у людей нет слов, потому что людям нечего им называть.

Она стояла на пороге. Добровольно. После леса, после реки, после двух прямых и недвусмысленных предупреждений, которые она получила от него лично, — стояла, подняв к нему бледное лицо, в пальто поверх какого-то невозможного кружевного платья, замотанная чёрным шарфом до подбородка, и от неё пахло дождём, шерстью, сахаром и — под всем этим, ровно, тепло, беспрерывно — жизнью.

Он слышал её сердце от самой двери. Восемьдесят четыре удара в минуту: быстрее, чем нужно, — она боялась, — но ровно, без сбоев. Кровь текла в артериях с мягким, влажным звуком, который для него был громче её голоса, прямо под тонкой кожей её шеи. Одно неуловимое движение, один рывок челюстей — и этот ритм захлебнётся, заливая белый камень крыльца горячим багровым потоком.

Зверь шевельнулся.

Возьми.

Одно слово. Простое, как голод. Как жажда. Как триста сорок лет, спрессованных в единственный императив.

Возьми её сейчас. Втащи внутрь. Закрой дверь. Никто не услышит.

В охоте есть свой порядок: выследить, отсечь, взять. Он занимался этим про и не находил в этом ни удовольствия, ни отвращения — только работу, требующую аккуратности.

То, что стояло перед ним сейчас — было иным.

Агнца не выслеживали. Агнец отыскал волчью пасть по карте, прошел к ней восемь миль пешком и постучал в неё бронзовым молотком, — это уже не еда.

Это насмешка. Очень старая, очень терпеливая шутка, и он слишком хорошо знал, чем они заканчиваются.

Отошлите её, сказал разум — тот самый безотказный механизм, который триста лет удерживал его среди существующих и приносил ему всё, что у него было. Отошлите немедленно. Она видела поляну. Она задает вопросы.

И теперь она стоит на крыльце и врёт вам в лицо, и врёт скверно, и вы это знаете, и она знает, что вы знаете, — и всё равно стоит.

Зверь предложил решение.

Убей. Закопай. Забудь.

Он делал это раньше. Множество раз. С теми, кто видел слишком много. С теми, кто задавал неправильные вопросы. С теми, кто просто оказался не в том месте не в то время. Порядок требовал жертв, и он приносил их без колебаний, потому что альтернативой была окончательное небытие — его собственное или чьё-то ещё, и выбор всегда был очевиден.

Она была лёгкой. Хрупкие кости. Тонкая шея. Восемьдесят четыре удара в минуту, которые можно остановить одним движением. Тело весило бы фунтов сто двадцать, не больше. Земля в лесу мягкая после дождей. К утру от неё не осталось бы ничего, кроме ещё одной ямы среди корней.

Он взялся пальцами за дубовый косяк, и дерево тихо, глубоко скрипнуло.

«Утомляет», — подумал он с той пугающей, кристальной ясностью, с какой подобные мысли приходят раз в столетие, предвещая катастрофу.

Зверь ждал. Разум ждал. Она ждала — с этой нелепой коробкой.

Он мог сделать правильную вещь.

Он мог сделать необходимую вещь.

Вместо этого он сказал:

— Входите.

И отступил в темноту.

***

В холле пахло сухим деревом, холодным камнем и воском. Ни цветов, ни еды, ни собаки, ни дыма — ни одного из запахов, по которым узнаётся жилой дом.

Половицы, певшие под её ботинками на каждом шагу, под ним молчали — не потому, что он ступал осторожно, а потому, что ступал так, как будто весил меньше, чем следовало.

Он ни разу не обернулся, чтобы проверить, идёт ли она.

Гостиная была большой и холодной. Стены, обитые серо-голубым шёлком, выцвели от времени, но были безупречно чисты. Паркет цвета воронова крыла поглощал свет. Вдоль двух стен стояли книги — сотни, в потёртой коже, с корешками, на которых золото сохранилось лишь внизу.

На дубовом столе стоял ноутбук, тонкий, закрытый. Стопка бумаг под ним, с угловым штампом, который Валери разобрать не успела. Чёрный «Бехштейн» у окна, поднятая крышка, ни одной ноты на пюпитре.

Пыли не было нигде. Ни на книгах, ни на крышке рояля, ни в углах. И ни одной личной вещи: ни фотографии, ни забытой чашки, ни пепельницы, ни оставленной книги на подлокотнике.

Комната, в которой кто-то жил, не оставляя следов.

— Садитесь, — сказал он, забирая коробку из ее рук и ставя на стол. — Здесь холодно. Я не топлю.

— Почему?

— Мне не нужно.

Он произнёс это так же ровно, как всё остальное, прошёл к окну и остановился у портьеры, наполовину в тени.

— Итак, вы хотели говорить, — сказал он. — Обычно люди приходят в такие дома с фотоаппаратом и уходят через десять минут. О чём вы намерены беседовать, Валери? О пропорциях окон? О толщине стен?

Она вздрогнула — не от вопроса, а от имени.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Вы сказали это на реке.

Она не помнила, чтобы говорила. Она перебрала весь тот вечер, всё, что было сказано на мокрых мостках у воды, и не нашла своего имени нигде, — и решила не спорить, потому что спорить с ним было сложнее, чем согласиться.

— Будет справедливо, — сказала она вместо этого, — чтобы я тоже знала ваше.

Тень его плеч у окна едва заметно изменила очертания.

— Каин.

Имя упало в тишину.

— Каин, — повторила Валери.

— Вас это забавляет.

— Нет. — Она посмотрела на него. — Первое имя в Библии, которое человек получает не от Бога, а от матери. «Приобрела я человека от Господа». А потом он убивает брата, и Бог его не казнит, а метит. — Она подняла на него взгляд. — Знак. Чтобы никто, из встретивших его, не мог убить.

Он повернул голову.

Медленно — так медленно, что Валери успела пожалеть о каждом сказанном слове, — и посмотрел на неё, и в этом взгляде впервые за всё утро было что-то помимо холода.

— Неожиданно глубокое познание Библии, — сказал он.

— В клинике было мало книг.

Она сказала это раньше, чем подумала о том, что говорит, и тут же почувствовала смущение. Он не переспросил. Он вообще ничего не сказал о клинике — ни тогда, ни позже, — и в его молчании было столько тактичности, что от неё стало не по себе больше, чем от прямого вопроса.

— Культура людей полна обязывающего символизма, — произнёс он наконец.

— И к чему обязывает ваше?

— Не к тому, о чём вы сейчас думаете.

***

Он ушёл и вернулся с двумя чашками — тончайший фарфор, почти прозрачный, с выцветшим синим узором по краю. Налил. Поставил перед ней.

Валери сидела на диване, обхватив чашку обеими руками. Тепло обжигало пальцы, возвращая им чувствительность, но этот жар казался чужеродным в стылом воздухе особняка.

Он не стал обходить диван.

Каин остановился позади, опершись ладонями о спинку, и остался стоять там, где она не могла его видеть, не обернувшись, нависая над ней. Его рост позволял ему превратить это небрежное движение в акт абсолютного доминирования над пространством.

От него исходил аромат. Он окутал её сложным флёром: она не ощущала подобного никогда, ни от одного из мужчин.

Где-то между дверью и этой комнатой он перестал говорить ей «вы». Валери не знала, в какой момент, и не знала, что это означает, — но понимала, что это не любезность.

Так снимают перчатку.

— Ты гуляешь одна по осенним лесам, — его голос прозвучал прямо над её макушкой. Низкий, вибрирующий, он проникал под кожу, отзываясь в месте под рёбрами. — Приходишь в дома к незнакомцам. Тебе не страшно?

Валери не обернулась. Она смотрела прямо перед собой, на тёмный паркет.

— Я не знаю.

Пауза. Она чувствовала его взгляд — на затылке, на открытой шее, на том месте у ключицы, где кружево платья кончалось и начиналась кожа. Этот взгляд имел вес и текстуру.

— Кто знает, что ты здесь? — спросил он, и тон был светский, почти лёгкий.

— Виктория.

— Ты сказала ей: иду за мост, в дом с белыми стенами, вернусь к темноте.

— Я сказала, куда иду.

Она произнесла это твёрдо, и в комнате сделалось очень тихо.

— Позвони ей, — сказал он.

— Что?

— Сейчас. — Голос не изменился ни на полтона.

Валери сидела не двигаясь.

Она чувствовала, как горячий фарфор жжёт ладони, и не могла заставить себя поставить чашку, потому что для этого нужно было пошевелить рукой и рука могла дрогнуть.

— Я не хочу её тревожить, — сказала она.

— Разумеется.

Тишина за её спиной приобрела другое качество.

— Никто не знает, что ты здесь. И если сегодня вечером ты не вернёшься, искать тебя начнут не раньше семи и первое, что придёт в голову Виктории, — это лес, а не мост.

Она сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла язык, отрезвляя.

— Если бы вы были опасны, — сказала она медленно, тщательно взвешивая каждое слово, — вы могли оставить меня в лесу. Той ночью. Но вы этого не сделали.

Тихий звук, сорвавшийся с его губ, был слишком бархатным для насмешки, но слишком холодным для смеха.

— Очаровательная логика.

Он оттолкнулся от спинки дивана и плавно обошёл его. В каждом его движении сквозила неспешность человека, которому некуда спешить. Каин остановился напротив неё, глядя сверху вниз. Высокий, пугающе совершенный. Рассеянный свет из окна выхватил резкие линии его скул и прозрачную, почти стеклянную радужку глаз, с тёмной каймой вокруг.

— Ты строишь иллюзию безопасности на одной случайности, — произнёс он, и в его тоне зазвучал опасный, режущий интеллект. — Предполагаешь, что отсутствие вреда в прошлом гарантирует твою неприкосновенность в будущем.

— Нет, — сказала Валери. — Я полагаю, что у вас был выбор. И вы его сделали.

Он чуть склонил голову. В этом жесте было что-то оценивающее.

— А если я просто ждал более удобной минуты?

— Тогда она наступила.

Валери подняла на него глаза и не отвела их.

Что-то прошло по его лицу. Не удивление — скорее признание, словно она сделала ход, которого он не ожидал.

— Ты либо поразительно храбрая, — его голос упал до шёпота, который, казалось, заполнил всю комнату, — либо непростительно глупая.

— Возможно, и то, и другое.

— Возможно.

Он не отрывал от неё взгляда. В этой тишине, где её пульс бился о его абсолютную неподвижность, решалось нечто большее, чем просто исход разговора.

Первые тяжёлые капли дождя ударили в высокое окно. Звук разорвал оцепенение, но не уничтожил его. Каин медленно отвёл взгляд к окну, профилем напоминая античную статую бога, приносящего хаос.

— Опасная философия, Валери, — произнёс он наконец, пробуя её имя на вкус, словно оно было заклинанием.

— Не больше, чем сама жизнь.

Он не обернулся. Но она увидела, как под тонкой тканью рубашки на секунду обозначились и снова разошлись мышцы между лопаток.