Имя его голода

До октября оставалось четыре дня.

Это чувствовалось не по календарю, а по холоду. Он уже не уходил вместе с ночью, оставаясь в земле, в кирпичных стенах, в прохладной подкладке пальто. Настоящего мороза ещё не было, однако воздух стал тоньше и суше и каждый вдох ощущался в горле.

За неделю ветер снял с буков всё, что держалось некрепко, и лес за оградой начал звучать иначе: летом он шумел одной сплошной массой, теперь в нём слышалась каждая отдельная ветка. По утрам трава лежала белая до девяти. Виктория выносила из сарая мешки, укрывала розы, ругалась на садовые ножницы и на собственные пальцы, которые к холоду становились совсем плохи. Со стороны фермы Хиггинсов тянуло горелой листвой. К четырём начинало смеркаться, и это было хуже всего: день не столько заканчивался, сколько сдавался.

Родители звонили дважды в неделю, по вторникам и субботам, и звонки эти были похожи один на другой, как отпечатанные под копирку.

Мать говорила из машины, из аэропорта, один раз — из лифта, где связь резалась на слоги. Отец брал трубку в конце, на минуту, и голос у него был тёплый и рассеянный. Они спрашивали, ест ли она, гуляет ли, не скучно ли ей, и она отвечала, что ест, гуляет и не скучно. Про таблетки мать спрашивала всегда одинаково — «принимаешь?» — и Валери всегда отвечала одинаково: «да». Это была самая лёгкая ложь в её жизни, потому что за ней ничего не следовало: ни проверки, ни паузы, ни второго вопроса.

Иногда, положив телефон, она несколько минут сидела неподвижно. Лондон звучал громко — сирены, чужие голоса, объявление о посадке, — и после него тишина этого дома делалась плотной, почти физической и дышать становилось нечем.

Она думала о нём каждый день. Утром — меньше, к вечеру — больше, и к темноте мысль набирала силу. Каждый раз.

***

Вторую ступень она прошла во вторник, когда Виктория собралась в Банбери — хоронить.

— Джойс Мэйхью, — сказала она, застёгивая единственное своё чёрное пальто, висевшее в шкафу отдельно от всего остального, в чехле. — Мы с ней двадцать лет ходили в одну смену. Сволочная была женщина, царствие небесное, но руки золотые. Вернусь поздно, там ещё поминки, а после поминок меня Дженни повезёт домой, и Дженни водит как слепая, так что не жди раньше десяти.

Она оглядела кухню, ища, что бы ещё поручить.

— Курицу достань к шести, она в морозилке. И сиди дома. Погода портится.

— Я хотела в деревню, — сказала Валери. — В магазин. И, может, в библиотеку.

Она услышала собственный голос со стороны: спокойный, скучающий, чуть тянущий на последнем слове, — и удивилась, до чего убедительно он звучит. Ложь была даже не ложью, а полуправдой, отжатой досуха: она действительно собиралась в магазин, и в библиотеку она действительно собиралась. Она умолчала лишь об одном.

Виктория посмотрела на неё поверх очков.

— В библиотеку.

— Мне нечего читать.

— В доме четыреста книг.

— Мне нечего читать из того, что я ещё не читала, — сказала Валери, и это было третье предложение подряд, в котором не было ни слова неправды и не было ни капли правды.

Виктория помолчала. За окном под ветром шумел бук.

— К темноте домой, — сказала она наконец. — Не по лесу, по дороге. Возьми телефон и проверь, что он заряжен. Проверь при мне.

Валери проверила при ней.

Когда «лендровер» выехал со двора и звук мотора истаял за поворотом, дом остался пустым, и пустота эта была совсем другого качества, чем всё, к чему Валери привыкла в Лондоне. Пустота города была просторной. Здесь она была занята: скрипела, оседала, тикала отстающими часами, вздыхала в трубе.

Валери постояла посреди кухни, ощущая, как под рёбрами разворачивается то самое чувство и пошла одеваться.

До деревни было двадцать минут пешком по дороге, вдоль каменной ограды, за которой лежали пустые поля.

Деревня в этот час выглядела нежилой. Дым шёл из двух труб. У военного мемориала — креста с двадцатью тремя фамилиями на четыре сотни жителей — стоял мокрый венок с прошлого ноября, никем не убранный. Телефонная будка на углу давно не была телефонной будкой: за красным стеклом висел ящик с объявлением о занятиях йогой по средам. Над церковью кружили галки, рассекая воздух и крича без всякой причины.

Библиотека помещалась в пристройке к приходскому залу — низкой, с отдельной дверью, выкрашенной в тот тёмно-зелёный цвет, которым в этой стране красят всё, что принадлежит приходу. Внутри пахло так, как пахнут только такие места: пылью, восковой мастикой и отсыревшей бумагой.

Свет, падая сквозь узкие окна, доставал до середины комнаты. Полки стояли тесно. На торце ближней висело объявление о продаже щенков, написанное от руки, с оборванными полосками телефона внизу; ни одной полоски не оторвали.

За стойкой сидела женщина.

Ей было под семьдесят: сухая, с плоской грудью и очень прямой спиной, в вязаной кофте цвета овсянки, с цепочкой на очках и брошью в виде чертополоха. Руки у неё были в коричневых пятнах и лежали на столе неподвижно, ладонями вниз, как лежат руки человека, который давно никуда не торопится и никого не ждёт. Табличка на стойке сообщала: «Миссис Д. Петик, приходский библиотекарь».

Она подняла глаза, когда Валери вошла, и больше их не опускала.

— Внучка Виктории, — сказала она. Не вопрос. — Та, что в лесу заблудилась.

— Да.

— У нас тут всё быстро расходится. — Миссис Петик оглядела её сверху вниз, задержавшись на пальто, на ботинках, на волосах. — Пальто у тебя тонкое. Городское.

— Мне тепло.

— Тебе кажется, что тепло. — Она поджала губы. — Красивым и в двадцать градусов тепло, потому что они на себя в стекло смотрят, а не на градусник.

Она произнесла это без улыбки, ровным тоном, каким сообщают факты о погоде, и вернулась к своей карточке, которую заполняла.

Валери сказала, что ищет что-нибудь по старым усадьбам. По домам на дальней стороне реки.

Что-то в лице миссис Петик оживилось, как оживляется человек, у которого спросили о единственном, в чём он разбирается.

— Через мост, значит. — Она отложила карандаш. — Там всего один особняк, о котором стоит спрашивать. Белая Роза.

Название она произнесла со старомодной отчётливостью.

— Старый дом. Хозяева на континенте, объявляются раз в сто лет, а дом стоит. — Она пожевала губами. — Сдают. Не как эти, не под свадьбы, слава богу. По-тихому. То пусто год, то кто-то живёт. — Нелюдимые, — заключила она. — А тебе зачем?

Она сказала это с торжеством человека, поймавшего соседа на неприличии.

— Я разбираю бумаги дедушки и собираю местную историю, — сказала Валери.

Ложь вышла гладкой и лежала ровно. Миссис Петик приняла её и даже подобрела на четверть градуса: доктора она помнила, покойный Артур поставил ей когда-то на место плечо.

— Тогда пойдём. Только предупреждаю: архивов у нас — что осталось. В войну здесь стоял госпиталь, топили чем придётся, и бумагой в том числе. Дурачьё.

Она усадила Валери в дальнем углу, за длинный стол под окном, и стала носить ей коробки — по одной, не спеша, всякий раз останавливаясь на секунду за её плечом и заглядывая сверху, что она там пишет.

Приходские книги. Тетради краеведческого кружка, самодельные, в дерматине. Планы наделов. Копия десятинной карты тридцать девятого года — прошлого века, где земля была расчерчена на неровные лоскуты, и у каждого лоскута стоял номер, а к номеру полагалась строка в реестре.

Валери работала несколько часов.

Это была первая работа за год, которую она делала не потому, что просили. Пыль оседала на пальцах и на манжетах, и приходилось часто моргать. Свет за окном менялся: сначала стал белым, потом жёлтым, потом сузился до одной полосы на противоположной стене, потом полоса поднялась к потолку и исчезла. Миссис Петик включила лампы; они были неоновые, старые, и одна из них жужжала и мигала с перебоем в две секунды, так что край страницы то темнел, то светлел, то темнел.

Она нашла имя дома в трёх местах.

В приходской книге за 1841 год — при крещении дочери садовника, «of the White Rose». На плане наделов — обведённый квадрат за озером, номер сто девять, и рядом чернильный крестик, поставленный не картографом, а кем-то от руки. И, наконец, в реестре владений: длинный столбец фамилий, менявшихся из десятилетия в десятилетие, — англичане, англичане, потом какой-то Голландец, потом опять англичане, — а в самом низу, последней записью, сделанной уже шариковой ручкой поверх выцветших чернил, фамилия иностранная.

Валери прочла её и не поняла, как произносится.

Она посмотрела на неё долго. Потом достала из кармана сложенную вчетверо сепийную фотографию, найденную у деда, и положила рядом.

Белый дом, снятый снизу и чуть сбоку. Колонны. Высокие окна с частым переплётом, похожие на окна собора. Гравий перед крыльцом, разровненный граблями — видны следы. Деревья за домом, слишком тёмные для дневного снимка. Ни человека в кадре, ни собаки, ни лошади. Дом смотрел в объектив пустыми окнами и не выглядел заброшенным. Он выглядел закрытым.

На обороте, карандашом, дедовым почерком: «White Rose. Не значится».

Валери долго не могла понять, что её беспокоит в этой надписи. А потом поняла: Артур не писал «не сохранилось», не писал «утрачено». Он написал «не значится» — так пишут, когда искали и не нашли; когда вещь есть, а в бумагах её нет.

Она встала размять спину и подошла к стойке.

На стойке, у самого края, лежала стопка местных газет — «Оксфорд Мейл», подшивка за лето, перетянутая аптечной резинкой; их держали для тех, кто приходит читать бесплатно. Верхний номер лежал развёрнутым, страницей вверх, потому что миссис Петик, видимо, читала его и отложила.

Валери не собиралась смотреть. Взгляд упал сам.

«ПОИСКИ В УИЧВУДЕ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ».

Две фотографии, одна под другой. Мужчина тридцати четырёх из Банбери: снимок с чьей-то свадьбы, галстук ослаблен, лицо красное и весёлое. Девушка девятнадцати лет из Чарлбери: селфи, обрезанное по краю так, что в кадре осталось чужое плечо и часть чужой руки на её плече.

Текст был короткий и составлен тем осторожным языком, каким пишут о вещах, которые никого не устраивают. Полиция долины Темзы. Прочёсывание завершено. Водолазы обследовали. Оснований полагать криминальный характер не имеется. Родственники просят.

Между двумя абзацами — врезка мелким шрифтом: за то же лето в округе зафиксировано несколько случаев гибели скота, предположительно от бродячих собак.

Валери стояла и читала, а лампа над ней мигала с перебоем в две секунды.

Девушка с обрезанного селфи была её возраста. У неё были дурно окрашенные волосы и слишком много туши, и она смеялась в камеру, и кто-то держал её за плечо, и этого кого-то отрезали, чтобы фотография поместилась в газетную колонку.

— Их не нашли, — сказала миссис Петик у неё за спиной.

Валери не слышала, как та подошла.

— И не найдут. — Библиотекарша забрала газету, сложила её и вернула в стопку, ровно, уголок к уголку. — В Уичвуде вода стоит в низинах, там торф. Что туда ушло, то не всплывает. — Она посмотрела на Валери и добавила без всякого перехода: — Ты бледная. Ела сегодня?

— Да.

— Врёшь. — Миссис Петик поправила брошь. — Мы закрываемся в семь. Сейчас двадцать минут восьмого. Я тебя жду, потому что ты внучка Виктории, а не потому, что мне заняться нечем.

***

На улице было темно.

По её внутренним часам прошло два часа, а по часам мира — почти пять; и Валери стояла на крыльце, застёгивая пальто негнущимися пальцами, с неприятным чувством украденного времени. Она была уставшей, глаза слегка закрывались.

Дым всё ещё шёл из двух труб, и тусклый жёлтый свет в окнах домов отвоёвывал у осени свои маленькие территории — узкие прямоугольники подоконников, квадрат крыльца, круг фонаря у мемориала. Всё остальное принадлежало ночи, и ночь распоряжалась этим без остатка.

Валери достала телефон. Без двадцати восемь. Одиннадцать процентов заряда.

Одно сообщение от Виктории, отправленное сорок минут назад: «Не забудь про курицу».

Телефон вернулся в карман пальто.

Она пошла по дороге, как обещала.

Первые минуты были просто ходьбой по асфальту — мокрому, чуть липкому под подошвой. Потом кончились дома. Кончился фонарь. Каменная ограда, шедшая вдоль дороги, стала единственным ориентиром. За оградой лежало поле, и за полем — чёрная масса леса, ещё более чёрная, чем небо, поднимавшаяся сплошной стеной.

Её шаги звучали слишком отчётливо. Асфальт был мокрый, и подошвы отлипали от него с коротким чмокающим звуком. В какой-то момент Валери показалось, что звук идёт с опозданием — что после каждого её шага проходит четверть секунды, и только потом раздаётся отлип, которых больше, чем шагов.

«Никто не идёт за тобой, — она прислушалась. — Ты бы услышала».

Валери сильнее сжала ремень сумки и пошла быстрее.

«Это отмена, — сказала она себе; голос прозвучал тихо и чуждо, как будто кто-то другой стоял рядом и старательно повторял выученный термин. — Список побочек. Сенсорные искажения. Ты читала».

Объяснение было хорошим. У неё вообще всегда находились хорошие объяснения — полгода в клинике не проходят даром.

Там она выучила достаточно терминов, чтобы разобрать любое своё ощущение на аккуратные части. Дереализация. Гипернастороженность. Навязчивая фиксация. Нарушение восприятия. Синдром отмены.

Проблема заключалась в том, что объяснение не работало в обе стороны: если её собственная тревога — химия, то и её собственное спокойствие тоже химия, и опереться не на что ни там, ни здесь. Человек, которому нельзя доверять себе, идёт по тёмной дороге один и не может даже решить, следует ли ему бояться. Если мозг лгал, когда говорил «беги», он с тем же успехом мог лгать, когда говорил «опасности нет». Обе версии приходили из одного места, которому она больше не доверяла.

Она не оглядывалась, объясняя это тем, что не хочет снова видеть лес. Это было почти правдой.

«Он где-то там». Она попыталась заменить местоимение чем-нибудь менее личным.

«Незнакомец». Стало хуже.

В клинике их учили называть вещи. Пять предметов, которые видишь. Четыре, которых можешь коснуться. Три звука. Два запаха. Один вкус. Простая техника: названное становилось конкретным, у паники появлялись границы. Но память не возвращала ей человека целиком. Только детали: глаза, длинные пальцы рук, то, как он отвечал.

Шаг.

Звук.

Шаг.

Звук.

Через несколько ярдов ритм изменился.

Валери внушала себе, что это усталость. Усталость и отмена. Потом заметила задержку: нога уже касалась дороги, вес переносился вперёд, и только после этого раздавался влажный отлип.

Четверть секунды.

Меньше.

Она сделала ещё три шага.

Услышала четыре.

Валери остановилась.

Последний звук раздался уже после того, как обе её ноги замерли.

Тишина сомкнулась мгновенно.

Одиночный фонарь стоял у забора. Лампа внутри мутного плафона мигала с ровными промежутками. Свет. Темнота. Свет. Темнота. Под фонарём был припаркован старый чёрный «форд». На капоте собралась вода, заднее колесо утонуло в траве. В боковом стекле появилось её отражение: бледное лицо, медные волосы, расстёгнутый ворот пальто.

Что-то двинулось позади неё. Она не слышала шагов. Заметив в отражении тёмное пятно между ветками, Валери резко повернулась.

Фонарь погас.

На этот раз темнота длилась дольше обычного.

Одна секунда.

Две.

Три.

Свет вернулся, и в окне автомобиля осталось только её лицо. Дорога была пуста.

— Сенсорное искажение, — произнесла Валери вслух.

Она заставила себя сделать следующий шаг.

У поворота каменная ограда обрывалась, и начинались широкие ворота фермы Хиггинса. За ними темнел двор: два автомобиля, трактор с поднятым ковшом, штабель досок под брезентом. На втором этаже дома горело одно окно, но занавески были плотно задёрнуты.

Посреди дороги стояла лань.

Шагах в двадцати от Валери. Боком. Худая, высокая, с мокрой шерстью вдоль позвоночника. Одно ухо было повёрнуто вперёд, другое — назад. Глаза отражали слабый свет и казались совершенно чёрными.

Она смотрела прямо на Валери — с безучастным вниманием, с каким животные смотрят на что-то, не имеющее к ним отношения. Валери остановилась.

Несколько секунд они не двигались.

Потом оба уха животного одновременно повернулись.

Не к Валери. За неё.

Лань вскинула голову. Мышцы под шкурой напряглись, задние ноги подогнулись.

Она сорвалась с места.

Копыта проскользнули по мокрому гравию. Лань ударилась боком об изгородь и с треском проломилась сквозь боярышник, не пытаясь найти проход. Ветки дёргались ещё несколько секунд, хотя животное уже исчезло в поле.

Тишина длилась секунду.

Во дворе Хиггинса залаяла собака — захлёбывающимся, хриплым лаем. Вторая подхватила почти сразу.

Лай длился секунды.

Что-то тяжело ударилось о деревянную стенку будки.

Один из псов взвизгнул. Обе собаки замолчали разом. На середине звука.

Валери стояла посреди дороги и слушала, как кровь бьётся у неё в ушах.

У лани не было синдрома отмены.

У собак — тоже.

За спиной не слышалось ни шагов, ни дыхания. Она не обернулась.

Это было единственное решение, которое она приняла за весь вечер не рассудком. Тело просто отказалось поворачивать голову. Шея стала неподвижной, плечи поднялись, кожа между лопатками болезненно стянулась.

Обернуться означало выбрать между двумя ужасами. Увидеть пустую дорогу — и признать, что её восприятие распадается.

Увидеть что-то.

Она пошла вперёд — сначала быстро, потом очень быстро, и последние двести ярдов бежала, чувствуя, как пальто бьёт по коленям.

Холодный воздух входил слишком резко, обжигал гортань, резал лёгкие. Дорога поднималась, и уже через сотню ярдов в боку появилась боль.

Она поскользнулась. Ладонь задела мокрую изгородь, ветки хлестнули по рукаву. Валери удержалась на ногах и побежала дальше.

За ней никто не бежал.

По крайней мере, никто, кому требовались шаги.

Дом Виктории показался за поворотом: каменная стена, тёмная крыша. Свет нигде не горел.

Датчик над крыльцом не сработал.

Он всегда срабатывал. Виктория установила его сама и потом несколько недель ругалась, потому что лампа вспыхивала от соседской кошки, от лисы и даже от белья на верёвке, если ветер дул с запада.

Теперь сад оставался чёрным.

Валери схватилась за щеколду. Пальцы скользнули по мокрому железу. Она надавила, не попала в паз, попробовала снова.

Щеколда не двигалась.

За её спиной была дорога. Пустая или нет — она не знала.

Она снова вцепилась в щеколду.

Наконец железо поддалось.

Валери ввалилась в сад, захлопнула за собой калитку и прижалась к ней спиной. Дерево было холодным и влажным. Сердце билось так быстро, что каждый удар отзывался болью в горле.

Лампа над крыльцом вспыхнула с опозданием и залила светом сад. Яблони. Верёвка. Бочка под водостоком. Дорожка, посыпанная гравием, на которой не было никаких следов, кроме её собственных.

Сад был пуст.

Роза возле калитки покачивалась. На ней оставался единственный поздний цветок — густо-розовый, помятый дождём. Один лепесток лежал на рукаве Валери.

Она посмотрела через щель между досками.

На дороге никого не было.

Валери вошла в дом и заперла дверь на оба оборота. Затем накинула цепочку. Проверила ручку, отошла и через несколько секунд проверила снова. Виктория никогда не закрывала нижний замок. Говорила, что это не Лондон и что в случае пожара лишний засов может стоить человеку жизни.

Телефон завибрировал так неожиданно, что она ударилась бедром о стену. «Выезжаем. Всё хорошо?»

Валери посмотрела на экран.

Она могла написать про незнакомца. Про шаги. Про лань. Про собак Хиггинса. Про запах в лесу и неработающий датчик. Каждую незначительную деталь.

На экране — набор нелепостей. «Да, уже дома».

Виктория вернулась в четверть одиннадцатого. Дженни водит как слепая. Курица не разморозилась. Джойс похоронили по-человечески, земля была твёрдая, копали долго. Она сказала всё это, не снимая пальто, стоя в коридоре, и ушла спать, и дверь её спальни закрылась с тем мягким, деревянным стуком, который Валери за три недели выучила слышать так же точно, как собственное дыхание.

Она поднялась к себе, не зажигая света и подошла к окну. Как подходила каждый вечер. Как подошла бы, даже если со связанными ногами, — потому что это давно перестало быть выбором.

За стеклом лежал лес. Сплошная чёрная масса, плотнее ночи, на которую он был положен, — как тень, отброшенная чем-то, у чего нет тела. Небо над ним было чуть светлее, и в этом «чуть» заключалась вся разница между верхом и низом, между воздухом и землёй, между тем, что ещё можно объяснить, и тем, что уже нельзя.

Он был там. Не мог не быть.

У вещей должны быть места. У вещей должны быть имена.

В эту ночь ей снилась аллея: длинная, ровная, ведущая к белому дому с шестью колоннами. Она шла по гравию, и гравий не шуршал под её шагами, потому что во сне у неё не было веса. Двери дома были открыты. Внутри было темно и очень тихо, и в этой тишине кто-то стоял в глубине холла — не выходя на свет, но и не прячась. 

Она знала кто.

Она проснулась в четыре утра и лежала до шести, глядя в потолок. Потом встала, спустилась на кухню босиком и, пока Виктория ещё спала, налила себе чаю. На подоконнике стояла её пластиковая упаковка. Ячейка вторник была пуста.

Она посмотрела на ячейку среда, утро. Помедлила. Потом решительно, обеими руками, взяла упаковку, вытряхнула таблетку на ладонь, поднесла к губам — и снова, тем же движением, что накануне на набережной, коротко прижала ладонь к губам. Не проглотила. Опустила капсулу в карман.

Ещё день, — сказала она себе. — Один день. Я хочу чувствовать ещё один день.