Одержимость

M_Killian.vault

По приезде в родительский дом я никак не мог ожидать, что увижу подобную картину. Будто снова оказался в своих тринадцати годах. Мама лежала в постели, прикрыв веки, и тяжело дышала. Она была одета совсем не для сна. На ней была белая блуза с расстегнутым воротом и пятнами на груди и юбка-карандаш оттенка спелой вишни. Мамины каштановые волосы, которые всегда были убраны в аккуратную прическу, разбросались по подушке и прилипли к потному лбу. Макияж размазался. На правом ухе отсутствовала серьга. Она выглядела болезненно бледной и не была похожа сама на себя.

В комнате пахло алкоголем. По правую руку на прикроватном столике я сразу заметил хрустальный графин, на дне которого виднелись остатки виски. На полу валялся разбитый стакан и телефон. Сердце пропустило удар. Она была бледной и тихо стонала, приложив ладонь к левой груди.

— Мама! — сорвалось с губ, и я кинулся к ней. Взял за свободную руку, прощупывая пульс.

— Майкл, — еле слышно произнесла она, пытаясь раскрыть глаза.

— Что ты приняла? — спросил я, ища таблетки, но не обнаружил ничего подобного. Она могла спрятать их обратно в ящик.

Она пыталась покончить с собой с помощью виски и валиума несколько раз. И это только те случаи, о которых я знал. О причинах могу сказать лишь то, что моя мать — человек с очень тонкой душевной организацией. Порой этот мир кажется ей слишком жестоким. Она чувствительна к проблемам других, к несправедливости, ко лжи. Жаль, она не знает, что я делаю все, что в моих силах, чтобы избавить этот мир от мерзости.

— Это просто виски, Майкл. Я была в торговом центре, потом зашла пообедать в ресторан и выпила немного виски с содовой. Он был таким вкусным... и я прихватила одну бутылочку с собой, а потом... сама не заметила, как опустошила её за просмотром сериала. Я выпила лишнего, — прошептала она. — Где Таллула? Я хочу кофе.

Таллула — наша домработница, которую я бы уже давным-давно погнал в шею, но родители к ней привязались и в упор не видят её лицемерия. Её никогда нет рядом, когда она нужна. И в этот раз эта старая потаскуха взяла выходной.

— Её здесь нет, — пробормотал я, отведя взгляд в сторону.

— Ах, ну да... Я же отпустила её, — вздохнула мама.

— Мне кажется, мам, что тебе нужна скорая, ты очень бледная, и пульс слабый.

— Да. Ощущение, будто силы совсем покинули меня, давление понизилось, — она попыталась сжать мою руку. — Очень хочу глоток кофе. Пожалуйста, Майкл, сделай мне чашечку, — сказала она, посмотрев на меня затуманенным взглядом.

— Хорошо, — ответил я.

Я пытался сохранять спокойствие, но внутри меня все дрожало от страха за её жизнь. Она сама не понимала, до какого ужасного состояния себя довела. Хотелось бы мне знать, из-за чего все это, и я попытаюсь выяснить, но позже.

Я спустился бегом по лестнице и даже забыл, что оставил внизу Мэдисон. Тогда мне было совсем не до нее. Я попросил сварить кофе, с которым эта сучка возилась слишком долго, будто издевалась надо мной.

Пока она хлопотала на кухне, я вызвал скорую, позвонил отцу и Таллуле. Его реакция мне не понравилась. Будто я рассказал о какой-то бытовой проблеме. Он вздохнул и коротко ответил, что будет через пятнадцать минут.

Отец всегда был холодным, даже черствым по отношению к матери. Он часто отсутствовал, и мы жили без него. Именно это ее сломало. Она годами страдала в одиночестве в этом огромном пустом доме. Я, будучи ребенком, не мог осознать масштаб ее боли. Родственники далеко, подруг не было. Иногда мне кажется, что отец что-то скрывает, связи на стороне — обычное дело для людей его уровня. Мама бы этого не вынесла. И только за ту боль, которую он ей причинял, я готов ему мстить.

В тот вечер я ненавидел его особенно остро. Он отказывался признавать серьезность маминого срыва, называя это «проблемами с алкоголем». Будто это какой-то пустяк. Моя мать не алкоголичка. Она жертва, и всё это из-за него.

Я едва не ударил его у палаты. Мой отец — фигура штатного масштаба. Он видит во мне своего преемника, и мы действительно похожи — не только внешне, но и внутренними паттернами. Он передал мне фамилию, передаст активы. Однако близость, между нами всегда была фикцией.

Было время, когда я преклонялся перед его мощью. Он казался мне высшим существом, я впитывал каждое его слово как закон. Я исполнял всё, что он требовал, став стажером в его компании на первом курсе. Я чувствовал вину за Гарвард, но я не мог уехать. Как бы я совладал со своей природой в чужом, многолюдном месте? Опыт Теда Банди научил меня: от себя не убежишь. Пытаясь стать частью ненавистного социума, ты рискуешь допустить оплошность, и тогда толпа тебя растерзает. К тому же я не мог бросить Криса.

Отец был разочарован моим выбором колледжа, но мне нужно было время, чтобы научиться еще жестче контролировать свой основной инстинкт. А теперь мои нервы в лохмотьях. Я потерял Криса. Контроль ускользает.

Когда мы вернулись и Таллула сообщила об отъезде Мэдисон, я опешил. Отец лишь пожал плечами: «Тактично с её стороны». Его невозмутимость выводит из себя. Весь ужин он доминировал, задавая неуместные вопросы и поправляя меня. Ему было важно подтвердить свой авторитет, показать Мэдисон, что я — лишь его сын. Как же меня это бесит. Я жду момента, когда смогу окончательно отделиться.

Я не собираюсь работать на него. Когда его не станет, я не просто возглавлю компанию — я продам ее по частям, расчленю всё, что он строил десятилетиями. У меня есть свои планы и свои ресурсы. Я вовремя вывел средства из трастового фонда и удачно их вложил. Удивлен, что он до сих пор не заметил утечки или делает вид, ожидая, что я приду просить денег. Нет. Мои вложения уже принесли капитал, позволяющий мне жить на широкую ногу. Мне потребуется еще несколько лет, чтобы окончательно переплюнуть его состояние.

Отец смаковал ужин и произносил тосты, пока мать мучилась в больнице. Эта грань его личности — абсолютное спокойствие — всегда меня восхищала и одновременно пугала. Ничто не может вывести его из равновесия, кроме бизнеса. И какого черта его волнуют мои отношения? Я в этом доме только ради мамы. Как бы я ни уважал силу своего отца, ужиться с ним под одной крышей, оставаясь в его тени, для меня невозможно, тем более теперь, когда есть Мэдисон.

Она выводит меня из равновесия. Я загнал себя в ловушку, вступив в эту связь. Сижу здесь, в каком-то клоповнике у дороги, а она — в моем доме. Спит спокойно, пока я захлебываюсь гневом. Она не осознает, какую критическую ошибку совершила, выказав пренебрежение к моей матери, ослушалась меня, смеялась надо мной вместе с отцом....

Неужели это будет повторяться? Она играет со мной: то послушна, и я ощущаю её готовность на всё, то становится ледяной и совершает акт предательства. Мэдисон не поняла, с кем связалась. Я не позволю ей играть. Я не могу её отпустить, но я её проучу.

Я никогда ни к кому не испытывал привязанности. Будь на ее месте любая другая — я бы давно вышвырнул её. Или, сложись всё по моему излюбленному сценарию, убил бы. Но Мэдисон въелась в меня, словно кислота. Она разъела мою структуру, и теперь всё внутри рвется на части. Вся моя жизнь деформировалась с её появлением. Я ненавижу себя за то, что позволяю ей так влиять на меня. Я допустил фатальную ошибку — стал зависим. Сейчас мне хочется только одного — абсолютной власти над ней.

Я это так не оставлю. Она будет функционировать так, как я скажу. А если нет — я буду наказывать её, пока она не усвоит правила. И я никогда её не отпущу, даже если она будет умолять об этом.

Никогда.

Никто не сможет нас разделить.

Я познакомлю ее с мамой. Мне нужен её вердикт, взгляд со стороны. Я должен подобрать для Мэдисон особую модель поведения, научить её, как вести себя со мной. Она оказалась вовсе не идеальна, но, как бы то ни было, она — лучший материал из всего, что я встречал. Это патологическое влечение... и оно сводит меня с ума.

Дьявол! Я в ловушке...

Сейчас я жалею, что снял номер. Мне нужно было проехаться. Я голоден. Мне нужно выпустить пар, пока этот гнев не сжег меня изнутри.

[спустя несколько часов]

Я метался по номеру, пытаясь найти способ выпустить гнев. Но здесь нельзя светиться — на ресепшене остались мои данные. Любая ошибка приведет к идентификации. Я раздумывал над тем, чтобы найти кого-то для снятия напряжения. Иногда я провожу параллель между убийством и сексом — в обоих случаях я достигаю разрядки.

Если мне сегодня не светит убийство, я должен хотя бы отвлечься. Но здесь нет подходящего материала. Ни одного объекта, который вызвал бы хотя бы тень интереса.

Меня лихорадит от одной мысли о Мэдисон. Это биологический сбой, пульсация в висках, требующая обладания. Но я заставлю её ждать. Мэдисон сейчас полезнее побыть в изоляции, осознать свою зависимость от меня. Я намеренно игнорирую её звонки. Хочу, чтобы она ощутила дискомфорт.

Впрочем, одиночества может быть недостаточно. Нужно добавить яда. Я размышляю над тем, чтобы подкинуть ей идею моей измены. Разумеется, я бы никогда не признался в ней открыто — я слишком хорошо изучил женские реакции; она наверняка попыталась бы отплатить мне той же монетой, движимая примитивной местью. Но обставить всё так, чтобы у неё возникло подозрение, не подкрепленное ни единым доказательством... это было бы изящно.

Но и этого слишком мало... я очень-очень зол.

P. S. Кажется, фиксация мыслей приносит облегчение. Идея с дневником оправдана. Я начал записывать свои наблюдения, когда встретил Мэдисон и осознал, что не могу разделить эти впечатления даже с Крисом. Единственный критический риск — разоблачение. Если я допущу неосторожность, и кто-то получит доступ к данным, мое нутро будет вывернуто наизнанку.

[дополнение]

Я не выдержал. Я пытаюсь дозвониться. Телефон выключен.

Эта тишина в трубке бьет по нервам. Она посмела прервать связь. Она решила, что имеет право на тишину, в которой меня нет.

Мой гнев больше не ищет выхода, он формируется в четкое намерение. Если она хочет темноты и покоя — я дам ей их, но только на моих условиях.

Я чувствую, как внутри пробуждается нечто древнее, не знающее жалости. И я не могу это контролировать. Как бы мне не хотелось взять верх над этим, я не могу. И виной всему – Мэдисон.

Я иду забирать свое. Любым способом.