Одержимость

M_Killian.vault

С самого начала мне не нравились бессмысленные сеансы психотерапии. Я очень быстро избавился от необходимости их посещать. Стоило мне состроить из себя скорбящего, рассказать о том ужасном чувстве вины, что преследует меня, как Джеймс Шерман — психолог, назначенный мне судом, — принялся меня «исцелять». Две недели я должен был выполнять список совершенно идиотских заданий, а также вести дневник, но, что примечательно, в течение этих двух недель я был избавлен от необходимости посещать сеансы. Таков уж был авторский метод Джеймса Шермана имени самого себя.

Он разглагольствовал о нем почти все время нашего общения. Самовлюбленный доктор планировал систематизировать метод и опубликовать учебник для практикующих клинических психологов с описанием бесценной методологии. Для него я был лишь подопытным, а он для меня оказался небольшой раздражающей обязанностью, от которой не терпелось избавиться.

Я написал дневник за день до сеанса, и стоило мне вручить тетрадку в руки доктора Шермана, как он тут же заявил, что опубликует часть содержимого в своем учебнике, если сочтёт нужным. Он готов был противостоять любым моим возражениям, но таковых не оказалось.

Я восхищался его проницательным умом и профессионализмом, ведь сразу увидел в нем такую потребность. Он видел только себя, и даже если бы постарался, не смог бы добиться от меня и доли правды, которая состояла из абсолютного равнодушия и капли тоски.

В общем, куда там доктору Шерману. Он был будто незрячим и не увидел во мне ничего, кроме того, что я решил ему показать: на ходу сконструированную личность, во всем положительную — защитника своей любимой, измученного совестью из-за вынужденного убийства, скорбящего о кузене и друзьях. А вот я разглядел в нем алчность, гордость и явный нарциссизм.

Джеймс Шерман не стал исключением из правила, что психологи сами часто страдают от ментальных проблем. Нарцисс до мозга костей, питающийся лестью и похвалой, он сполна получил от меня то, чего так желал.

Мы попрощались с ним ровно через месяц после знакомства, когда я был в шаге от того, чтобы не прикончить доктора. Изливаясь вымученными благодарностями, я подарил великому психологу арманьяк де Монталь 1960 года с запиской от отца, которую написал сам, подделав подпись.

Взамен он вручил мне письмо-заключение, в котором указал, что благодаря его авторской методике я иду на поправку с невероятной скоростью. Конечно, он обещал быть на связи, если вдруг мне снова станет грустно. И я связался, только причиной стала Мэдисон.

Мэдисон и я пришли на сеанс в ровно назначенное время. Она постучала в дверь кабинета, что находился этажом ниже доктора Шермана. Низкий женский голос пригласил войти. Женщина в синем костюме из вискозы, с короткой стрижкой и в крупных очках на пол-лица восседала в своем кресле.

Она окинула нас проницательным взглядом и задержалась на мне. Я, улыбаясь, глядел на неё в ответ, не отводя глаз. Она смотрела так, словно пыталась содрать с меня верхний слой кожи. Бог знает, что ей это дало и как бы долго могло продолжаться, если бы Мэдисон не прервала нас.

Сеанс начался с непринужденной беседы «ни о чем» и плавно перетек в попытки вытянуть из меня мнение о состоянии Мэдисон, с уклоном на то, что она недостаточно ровно стоит на ногах для совместной жизни. Все это время Мэдисон молчала, и я начал злиться на неё. Однако, четко осознавая, что мне ни в коем случае нельзя показывать этого — ведь женщина в очках того и добивается, — я запрятал злость глубоко внутри.

Все её дурацкие вопросы я изворотливо проигнорировал, засыпая своими в ответ. Я был на высоте и поставил её в тупик. Что самое ужасное, я четко осознал: миссис Престон посчитала, что я каким-то образом воздействую на Мэдисон, управляю ею. Хотя очевидно — всё в точности наоборот. Это она завладела моими мыслями. Это из-за неё я вынужден сидеть здесь и отражать нападки.

Но я держался изо всех своих сил, хотя мне очень хотелось придушить эту суку. Меня взбесило, что доктор выразила беспокойство о том, что Мэдисон не может перед ней раскрыться, и поинтересовалась у меня, рассказывала ли Мэдисон о своих ощущениях в связи с потерей друзей.

Не понимаю, зачем мне вытягивать из нее переживания, когда лучше всего стереть их. От перетирания этой темы ей было бы только хуже. Ох уж эти сердцеведы... Теребить свою рану можно всю жизнь, не вылезая из кабинета и исправно оплачивая сеансы. Как удобно для тех, кто за каждый сеанс получает деньги.

Я избавил Мэдисон от этого за пару недель... а эта женщина хотела растянуть процесс на годы.

Мэдисон сидела и отмалчивалась, будто была заодно с доктором. Меня расспрашивали о её чувствах... а обо мне никто не беспокоился. Я ведь потерял кузена. Я вынужден был убить его ради неё...

Я мечтал о том, чтобы задушить их обеих в этот момент. Представлял, как они корчатся от боли, как их лица синеют, а глаза, полные ужаса, выходят из орбит, как из глотки вырываются сдавленные крики. Это гнев вырывался наружу, и мне стоило огромных усилий снова запереть его.

Эта женщина настаивала, что наш отъезд — поспешное решение. В этот момент я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Воздух в комнате стал тяжелым, почти осязаемым. Её надменный взгляд поверх очков забрал последние остатки моего терпения, но я не позволил себе сорваться. Напротив, мой голос стал тише, приобретая отчетливость, которой невозможно противостоять. Я методично высказал ей всё, что думаю о её компетенции и меркантильности. Я не просто угрожал — я констатировал факт, пообещав ей жалобу, которая поставит крест на её практике, и буквально вынудил её выписать нам справку.

Мы вышли. Мэдисон молчала, сминая в руках бумажку, которую не могла получить уже месяц. Я же справился за какой-то час.

Престон почти сразу связалась с Шерманом. Он перезвонил мне в тот же вечер и, посмеиваясь над её «устаревшими методами», уверил, что проблем больше не будет. Характеристику на Мэдисон он уже забрал и ждет меня завтра.