Одержимость

Декабрь выдался аномально теплым. Вместо снега, которого все так ждали в канун Рождества, за окном лил дождь. Капли струились по стеклу, точно бесцветные змеи, создавая странные, зыбкие рисунки. Небо заволакивали багровые тучи — они висели так низко, что, казалось, можно было дотронуться до них рукой.

Мэдисон сидела у окна, вглядываясь в безжизненный серый пейзаж. Раньше такие бури будоражили её воображение; она любила представлять первобытный трепет людей перед гневом грозных богов. Теперь же внутри неё открывались совсем другие бездны.

Стоило ей остаться в тишине, как под тонким слоем оцепенения начинала пульсировать боль. Скорбь вырывалась эпизодически, как короткое замыкание: резкий образ Бэки или голос Лили — и грудь тут же стягивало спазмом. Слез уже не было, она выплакала их все до единой, осталась лишь изнуряющая боль в груди.

Бесконечные допросы, залы судов и пустые беседы с психологами слились в кашу. Мэдисон потеряла счет времени, существуя в состоянии шока так долго, что вчерашний ужас ощущался как вечное «сейчас».

Суд признал Майкла невиновным. В этом никто не сомневался: улики и показания сводились к одному — Майклу пришлось убить собственного кузена, иначе тот убил бы их обоих. Криса посмертно обвинили в семи жестоких убийствах, навсегда запечатав его имя в архивах криминалистики.

Пока длилось следствие, искалеченные тела друзей оставались заложниками морга. Мэдисон знала, что их родители бились с полицией, умоляя вернуть им детей, но следствие было неумолимо: новые экспертизы и образцы тканей лишь сильнее вбивали гвозди в дело Криса, но даже осознание того, что виновник мертв, не могло унять нестерпимой тоски.

Единственное, что действовало на Мэдисон словно анестезия — это Майкл. С ним несправедливая и жестокая реальность испарялась. Его присутствие было настоящим лекарством: по телу разливалось тепло, сердце замирало, сознание сосредотачивалось на его идеальном лице.

Даже родители Мэдисон замечали эту метаморфозу. Они были очарованы «спасителем» дочери. Образованный, из хорошей семьи, Майкл стал для них идеальным решением. Видя, как Мэдисон улыбается рядом с ним, они с облегчением устранялись, занимаясь своими делами и полностью вверяя её Майклу.

Они оставляли их наедине с той же спокойной уверенностью, с какой всегда передавали её в руки воспитателям и учителям — бережно, но с явным чувством выполненного долга.

Страсть, вспыхнувшая между Майклом и Мэдисон при первой встрече, теперь разгоралась с пугающей силой, вытесняя всё остальное. Она верила, что только он способен понять её. Между тем Майкл медленно выстраивал вокруг неё новую, стерильную реальность, и Мэдисон с готовностью позволяла ему это делать. Он был тем, кого она искала все эти годы, и сейчас его руки стали единственным надежным местом во всем мире.

Иногда Мэдисон казалось, что её границы исчезли — она растворялась в Майкле, становясь его продолжением. Его прикосновения обладали властью: они вытесняли из памяти всё лишнее. С ним она забывала о друзьях и о боли, что поселилась в её душе после случившегося. Ей не требовалось слов; он читал её с той же легкостью, с какой человек следит за движением собственной руки.

Рядом с ним в ней пробуждалось нечто первобытное, лишенное стыда. Майкл снимал с неё слой за слоем, позволяя быть настоящей. С ним не нужно было заботиться о приличиях; его воля была настолько естественной и непреклонной, что подчинение ей приносило болезненное облегчение.

Когда они оставались наедине, вселенная сжималась до пространства вокруг них двоих. Майкл безошибочно находил в ней слепые зоны, о существовании которых она и сама не догадывалась. Ей казалось, что он подсвечивает её глубоко запрятанные желания, вытягивая их на поверхность.

Мэдисон отдавалась влечению, находя в нём единственное место, где мир переставал рушиться. Сквозь одурманивающую страсть лишь иногда пробивалось смутное чувство тревоги — инстинктивный сигнал о том, что всё это заходит слишком далеко. Но мысль не успевала оформиться. Стоило ей на мгновение очнуться, как в грудь тут же впивалась разрушающая скорбь, и Мэдисон в ужасе ныряла обратно в его руки. Она не могла дышать без него. Майкл заполнял её собой целиком, вытесняя страх.

Тишина была его главным инструментом. Иногда Майкл оставлял её связанной в полумраке комнаты, и тогда Мэдисон казалось, что она растворяется в пространстве, становясь частью интерьера, принадлежащей ему. Она ловила каждое движение его глаз. В такие моменты за его зрачками виднелся азарт.

В последний раз их игра пошла по другому сценарию. Когда он в очередной раз спросил: «Тебе страшно?», и она, улыбнувшись, ответила «нет», Майкл на мгновение замер. В его взгляде промелькнуло что-то новое, чего она раньше не замечала — острое недовольство.

Он молча достал плотную маску и лишил её зрения.

В этот момент мир для Мэдисон перестал существовать. Она почувствовала его пальцы на своей шее — аккуратные, почти нежные, но непривычно тяжелые. Когда он внезапно исчез, оставив её в абсолютной темноте и неподвижности, она будто впервые за долгое время очнулась.

«Что он задумал? Какую роль мне нужно сыграть?» — мысли путались. Она попыталась шевельнуть руками, но веревки, которые раньше казались ей лишь элементом их игры, теперь впились в кожу по-настоящему.

Пульс участился. Страх пронзил её тело. Она звала его, но ответом был лишь шелест ветра за окном. Майкл не отзывался. Это молчание пугало сильнее всего. Он наблюдал за ней из темноты, не издавая ни звука. Его пульс тоже участился; видеть её испуганной, дезориентированной, полностью зависящей от его следующего шага было для него высшей точкой триумфа. Он слишком долго ждал момента, когда сможет перестать быть тактичным и показать ей то, что скрывалось внутри.

— А теперь? — его голос раздался у самого уха, заставив её вскрикнуть. — Теперь страшно?

— Да! Мне страшно, развяжи меня, Майкл! — потребовала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Он не слушал. Майкл был уверен, что она поняла правила игры и теперь будет изображать жертву убедительнее. Когда он резко вошел в неё, игнорируя просьбы остановиться, Мэдисон захлестнула волна боли, которая тут же смешалась с оглушительным возбуждением.

Это было невыносимо. Тело предательски откликалось на его грубость, и она сдавалась, позволяя боли превращаться в наслаждение, пока из её горла не начали вырываться страстные стоны вместо мольбы. Сама того не подозревая, она и правда приняла новые правила игры.

Воспоминания о той ночи жгли её, вытесняя остатки грусти и мрака. Мэдисон смотрела в окно, чувствуя, как внутри всё закипает в ожидании Майкла. Она знала, что должна проживать боль, думать о родителях друзей, о самой себе... Но это было слишком сложно. Куда безопаснее и проще было растворяться в том, что давал ей Майкл. Между ног до сих пор ощущалось жжение, не дававшее забыть о случившемся, и она понимала, что снова не сможет устоять.

Мэдисон заметила его машину внизу, припаркованную у соседского дома. Он наблюдал за её силуэтом в окне уже минут пятнадцать, изучая её явное нетерпение. Он видел, как она изголодалась по его вниманию. Ему удалось заставить её забыть обо всём, и сегодня он собирался зайти еще дальше. Для него это было больше, чем просто близость — это была новая игра, правила которой знал только он.