Одержимость

M_Killian.vault

Пожалуй, я бы мог назвать свои чувства к смерти брата тоской. Каждый день я вспоминал о последнем разговоре, который состоялся между нами, и всё больше осознавал, что наше с ним прощанье прошло совсем не так, как могло бы. Крису пришлось умереть.

Есть вещи, которые становятся очевидными сами собой, как необходимость ампутации поражённой конечности. Я наблюдал за ним, отмечая каждый сбой, и ждал, когда логика событий сама поставит точку. В ту ночь я дал ему полную свободу действий — это была проверка его способности не мешать мне. И он её провалил.

Я предчувствовал, что рано или поздно его натура возьмёт верх и он попытается осквернить мой новый мир. Крис уже подводил меня раньше, нарушая договорённости ради минутной прихоти, и я больше не мог позволить себе роскошь доверять ему.

Просто я планировал сделать это иначе — чисто и милосердно, когда придёт время. Но ему в очередной раз удалось меня ошарашить, превратив финал своей жизни в вульгарную импровизацию, которая едва не стоила мне всего.

Я никогда прежде не видел его в таком состоянии. Его неконтролируемый аффект смешался с безумной радостью. Глаза горели, в них пульсировала концентрированная ярость, которую он копил годами. Он вошёл в дом как раз в тот момент, когда я готовил на кухне кофе. Я не ждал его так рано, уверенный в том, что уборка территории займёт больше времени.

Он завалился на кухню в полной уверенности, что я насытился Мэдисон и теперь очередь за ним. Он будто бы забыл наши с ним разговоры о ней, о моем откровении, и настаивал на том, чтобы я отвёл его к ней.

Я ужаснулся, услышав, что он собирается сделать с Мэдисон. Пытался его успокоить и проговорить всё то же самое, что ранее, приправив всё это подтверждением её ко мне ответных чувств, но всё было без толку.

Никогда прежде такого не случалось, чтобы объекты моих интересов переходили к нему. В нашей иерархии это было немыслимо, и в тот момент до меня, наконец, дошло: дело было не в похоти. Крис хотел показать своё превосходство. Это был не просто бунт — это был плевок мне в лицо.

Я ударил первым. Драка вспыхнула мгновенно, превратившись в первобытный танец в тесноте кухни. Я планировал всё не так. Я готовил для него речь, но всё это растворилось в ненависти, что он вызвал во мне. Мне пришлось удивиться его нечеловеческой силе. Он вцепился в меня как клещ, вонзая грязные ногти мне в кожу. Мы рухнули на пол, сбивая стулья и круша посуду. Он орал мне прямо в лицо, брызгая слюной, называя меня предателем. Его стальные пальцы пытались выдавить мне глаза, вцепиться в горло. Мой разум затмил разрушительный импульс — я не позволил бы никому притронуться к Мэдисон, тем более ему, зная, во что он превращает всё, чего касается.

В самом начале нашего пути я сам занимался уборкой. Уничтожая улики, которые он оставлял, я поражался, как в его примитивном сознании рождались столь изощрённые способы истязания плоти. Он обрушивал на своих жертв всю накопленную ненависть, превращая их тела в полигоны для своих больных фантазий. Бывало, он растягивал эти ритуалы на несколько суток, пока несчастные не находили избавление в смерти.

Мэгги Карпентер он лишил возможности сопротивляться самым радикальным способом. Его не заботило, что жизнь покинула её тело ещё в самом начале — для Криса пульс не имел значения. Когда я позже спросил, зачем была нужна такая жестокость, он ответил с пугающим спокойствием: «У неё были слишком длинные руки, Майкл. Мне надоело, что она портит мне кожу».

Был период, когда он и вовсе решил, что тишина — лучшее качество женщины. Он с восторгом описывал мне податливость остывающего тела, его пугающую послушность. В обществе молчаливой «любовницы» ему не приходилось выслушивать мольбы, крики или клятвы. Он брал то, что хотел, не встречая протеста. Одно его выводило из себя — недолговечность его «кукол». Как только естественные процессы распада начинали менять их облик, превращая плоть в нечто холодное и неподатливое, Крис впадал в неистовство. Он рубил их на части, орал на мертвецов, снова и снова обвиняя их в предательстве. Для него даже смерть была формой неповиновения.

Он часто придумывал что-то новое. Исключение составляли женщины, похожие на Дину.

С Диной всё началось с унижения, которое выжгло в нём всё человеческое. Дина не просто выставила его на посмешище — она заклеймила его «немощным импотентом», способным только на то, чтобы пресмыкаться. Она превратила его имя в синоним мужской несостоятельности.

Два года Крис жил в этом аду, выслеживая её тенью. Он не решался ударить, пока она была частью социума, но после выпускного плотину прорвало. Он вырубил её прямо у порога дома и отвёз в лес.

Он хотел поговорить, хотел, чтобы она забрала свои слова назад, чтобы она увидела в нём мужчину. Но Дина паниковала. Она захлёбывалась криком, называя его монстром, насильником и отщепенцем, которому никогда не суждено получить женщину по доброй воле. И тогда Крис решил доказать свою силу единственным доступным ему способом. Ярость и сексуальное насилие стали его ответом на её презрение. Но даже когда он взял её тело, он не получил того, что хотел — признания. Когда она снова начала плеваться оскорблениями сквозь слёзы, он просто затянул леску на её шее.

Он застрял в этой ночи навсегда. Каждая рыжая или блондинка с проблеском рыжины в волосах становилась для него новой Диной. Он похищал их, тащил в свои убежища и снова заводил тот разговор, надеясь услышать другой ответ. Но история всегда была одинаковой: паника, крики, леска. Он не калечил этих женщин, как остальных; он оставлял их тела почти нетронутыми, словно замершие памятники своему вечному провалу.

В таких случаях мне приходилось брать на себя самую неблагодарную часть — стирать их личности, предавая огню или растворяя в кислоте всё, что могло бы связать их с нами. Таким образом, полиции трудно было классифицировать эти убийства как серийные. Им мало кого удалось отыскать, но несколько тел всё же были обнаружены несколько лет назад. Портреты остальных до сих пор пылятся на досках объявлений в полицейских участках по всему штату.

Ценность жизней, которые мы отняли, всегда была для меня равна нулю, но наши мотивы разделяла пропасть. Крис напоминал мне безмозглое животное, ведомое лишь инстинктами, в то время как мной руководила система.

Все эти годы я заботливо культивировал его тьму, превращая Криса в идеальное воплощение хаоса. Но у этого процесса была и иная, сугубо практическая цель. Крис всегда был неотъемлемой частью моего замысла. Я приложил немало усилий, чтобы его роль была исчерпывающей. Я видел в нём естественное продолжение тех сторон нашей натуры, которые требовали выхода, но не должны были бросать тень на будущее. Все те годы, что я был рядом, помогая ему справляться с последствиями срывов, я не просто проявлял братскую лояльность.

Я выстраивал структуру, в которой Крис становился средоточием всего того хаоса, который могли обнаружить полиция и общество. Я верил, что это высшая форма семейного союза: я даю ему защиту и направление, а он, в случае необходимости, становится тем единственным лицом нашего рода, которое увидит мир. Я полагал, что когда-нибудь его безумие послужит последней преградой между мной и внешним миром, позволив сохранить чистоту нашего наследия. Но я до конца не был уверен, что когда-нибудь это вообще может случиться.

Но Крис решил, что он вправе переписать сценарий. Его посягательство на Мэдисон — на ту единственную часть моей жизни, которая не предназначалась для него — нарушило этот баланс. Он предал не меня, он предал саму суть нашего союза, превратившись из надёжного щита в прямую угрозу. Мне пришлось принести эту жертву раньше времени, чтобы спасти то, что действительно имело значение. Оказалось, что даже самая идеальная тень может попытаться поглотить своего хозяина, если вовремя не укоротить её.

Мир пропитан ложью настолько, что она стала его каркасом. Люди лгут из страха, из вежливости или просто по привычке, превращая своё существование в бесконечный шум. Я не питаю иллюзий — я не мессия и не могу избавить человечество от этого шума. Я прекрасно осознаю, что во мне, как и в Крисе, живёт та же тёмная жажда. Разница лишь в том, что я приручил свой мрак. Я направил своё изнуряющее желание на тех, кто вносит в мир хаос: на лжецов, на тех, кто паразитирует на чужих слабостях, на биологический мусор, который только имитирует жизнь.

Если бы не фамилия, я бы избавился от Криса годы назад. Я долго закрывал глаза на его мерзости, видя в нём перспективу, надеясь, что смогу удержать на поводке. Я помогал ему подчищать следы, веря в иллюзию братского долга. И как он отплатил мне за это? Ненавистью к Мэдисон.

Его неприязнь к ней я поначалу счёл хорошим знаком — признаком того, что она слишком сложна для его понимания. Но он нарушил наше соглашение. Он лгал мне в лицо, давая обещание не вмешиваться, пока в его голове созревал очередной грязный план. В тот момент, когда он предал моё доверие, Крис перестал быть для меня семьёй. Он окончательно перешёл в категорию отбросов, которые не имеют права на существование.

Я высказал ему это во время драки, пытаясь не только физически, но и морально надавить на него. Я не знал, что Крис может разозлиться ещё сильнее... Обычно, когда я прибегал к подобным уловкам, он тут же менялся в лице, превращаясь в того самого опозоренного и отвергнутого Криса из старшей школы Уилкс-Барре.

Но в этот раз он повёл себя иначе. Крис перехватил мои руки с такой силой, что я услышал хруст собственных суставов. Он притянул меня к себе, заставляя смотреть в бездну своих расширенных зрачков. В его теле вдруг проснулась мощь, о которой я не подозревал — это была чистая, дикая мания, вырвавшаяся из-под моего надзора.

— Хватит! Заткнись! — прохрипел он, от него несло жаром, как от печи. — Ты думаешь, я тупой? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на пса! Как на дерьмо под ногами!

Он встряхнул меня так, что мои зубы клацнули. Мне казалось, что со мной говорит кто-то другой. В его глазах больше не было подобострастия, только бешеное желание сравняться со мной, сокрушив мой авторитет.

— Я всё для тебя делал! Я хотел быть как ты! Я... я любил тебя, Майкл! Ты был единственным во всём мире, кто меня понимал! — его голос сорвался на хриплый лай. — А теперь ты нашёл эту шлюху? И я тебе больше не нужен? Ты предал меня!

Крис прижался своим лбом к моему. Я ощущал его дрожь — это был пик его психического возбуждения, момент, когда он больше не нуждался во мне.

— Знаешь что? Я заберу её. Прямо сейчас. Я встану плечом к плечу с тобой, хочешь ты или нет. Так хочу я!

Он швырнул меня в стену. Я ударился головой о край шкафа с такой силой, что мир вокруг мгновенно погас. Последнее, что зафиксировало моё сознание перед тем, как провалиться в темноту — это звук его тяжёлых шагов, удаляющихся в сторону лестницы.

Тьма отступила так же резко, как и накрыла. Очнувшись, я не чувствовал боли — только пульсирующую потребность устранить угрозу. Пальцы сами нашли на полу нож.

Я бросился по лестнице наверх, ворвался в комнату и не раздумывая всадил лезвие в спину Криса.

К своему несчастью, Крис не ведал, во что ввязался, и даже в своём безумии не мог вообразить, что значит для меня Мэдисон. Если бы он посмел коснуться её или, что было бы для него фатальным, прервать её жизнь — я бы не просто убил его. Я бы лишил его человеческого обличия, оставив ему лишь способность чувствовать боль. Я бы превратил остаток его дней в изысканную агонию, в сравнении с которой все его «художества» показались бы детской игрой в песочнице. Я бы заставил его молить о смерти как о высшей милости, которую я никогда бы ему не даровал.

Что касается остальных... Калебс была из тех, кто вызывает у меня неприязнь. Будущий психолог — одна эта мысль заставляла меня морщиться. Я всегда презирал психологию, считая её величайшим шарлатанством, пустой тратой времени и денег. Это лишь способ запудривать мозги тем, кто слишком слаб, чтобы встретиться с реальностью. Все эти теории и попытки разложить человеческую суть на «травмы» и «триггеры» — не более чем дешёвый трюк.

Я присмотрелся к ней в тот вечер, когда они втроём — Лили, Мэдисон и она — сидели у бара. Сначала моё внимание было полностью поглощено Мэдисон, я разливал коктейли, наслаждаясь её близостью, но потом почувствовал на себе этот липкий, изучающий взгляд. Калебс «анализировала». В её глазах читалось высокомерное желание заглянуть за фасад, прощупать почву там, куда её не приглашали. Она вынюхивала, выискивала несостыковки, словно ищейка, почуявшая след.

Позже Крис шепнул мне: «Эта сучка задаёт много вопросов, Майкл. Я слышал, как она спрашивает у Роланда о нас». В тот момент я окончательно убедился: она — дефект в моём идеальном плане. Калебс была из тех людей, кто сеет сомнения, способные скрыть правду от Мэдисон. Её смерть была необходимой мерой предосторожности. Я стёр лишний штрих, который портил общую картину.

Кевина я вычеркнул из жизни Мэдисон, словно бы его никогда и не было.

Я ни о чём не сожалею.