Одержимость

M_Killian.vault

Устроить инквизицию на вечеринке в Хэллоуин — идея Криса. Он давно уже замышлял нечто подобное, тем более представилась такая возможность сделать это в доме Ньюманов — заклятых врагов наших предшественников.

В истории нашей семьи имелись поистине кровожадные экземпляры. Один убивал собственных прихожан, будучи пастырем церкви, другой, более древний предок, служил королю Ирландии и был брегоном — верховным судьёй, чьё слово означало либо жизнь, либо самую изощрённую смерть; его боялись даже союзники за беспощадность, с которой он выносил приговоры целым кланам. Вероятно, оттуда и взялась навязчивая идея Криса повторить их «подвиги».

Отец говорил, что подобную чушь выдумали завистники. В нашей библиотеке я нашёл лишь поверхностные упоминания о тех далёких временах и подтверждение, что брегон всё же был в нашей истории, но без имён, характеристик и мест действий.

Всё, что было до нашего переезда за океан, превратилось в пыльный миф, но здесь, в Новом Свете, история Киллианов обрела плоть и кровь.

Скрэнтон был небольшим поселением. Киллианы и Ньюманы — две семьи, благодаря которым городок разросся, стал зажиточным. О Терезе Ньюман ходили разные слухи, в нашей семье тоже была легенда, связанная с ней. Я вычитал об этом в одном из писем своего деда.

Кое-кто и правда считал, что она была ведьмой, и даже той, кто прокляла нашу семью. А всё потому, что Джеймс Киллиан, двоюродный брат Фергюса Киллиана, соперника Сэмюэля Ньюмана, не упускал возможности оскорбить её, призывая разжечь костёр на главной площади и предать Терезу огню. Ньюманы и Киллианы судились, отнимали друг у друга имения, угрожали расправой. Тереза обвинила Жаннет — мою прабабку — в том, что та спала с её мужем, в то время как она не могла забеременеть. Жаннет родила четверых. И кто знает, может, и во мне течёт кровь не только Киллианов, но и Ньюманов.

Чем старше я становился, тем яснее понимал: то, что другие называют «проклятием», на самом деле — высшая форма ясности. Я никогда не верил в мистику или сказки о родовом роке, но я был наблюдательным. Я видел отца, видел деда, который ушёл всего несколько лет назад, и понимал: наш род объединяет нечто большее, чем просто фамилия.

Все вокруг шептались о жестокости Киллианов, но я видел в этом лишь любовь к дисциплине и порядку. Дед не терпел слабости ни в вещах, ни в людях; его мир был вычерчен по линейке, и горе тому, кто нарушал эту геометрию. Он отлично умел держать всё под контролем. Эта черта передавалась от отца к сыну как фамильная реликвия. Я наблюдаю, как отец управляет компанией — с бескомпромиссным спокойствием, которое многие ошибочно принимают за отсутствие души.

Несомненно, мой отец не идеален. Я уважаю его как человека, который не только сохранил империю, но и приумножил. Он управляет компанией с тем бескомпромиссным спокойствием, которое я всегда считал эталоном. Но порой я ловлю себя на чувстве, граничащем с ненавистью.

Он воспитывал меня в своей жёсткой манере, и я принял этот вызов, понимая, что только так куётся настоящий характер. Однако я не могу смириться с тем, что он пренебрегает фундаментальными ценностями нашего рода. Его холодность к матери, которая теперь живёт лишь тенью в собственном доме, — это не проявление силы, а системный сбой. Он пожертвовал семьёй ради успеха, но я не пойду по этому пути. Я добьюсь большего, сохранив то, что он бросил на произвол судьбы. Я стану той версией Киллиана, которую он, при всей своей состоятельности, так и не смог в себе воплотить.

Свое первое живое существо я принес в жертву порядку, когда мне было девять. Я отчетливо помню тот день. Родители привели меня на праздник к одному из деловых партнеров отца. Это была яркая, нестерпимо шумная и громкая вечеринка — день рождения трехлетней девочки. Я ненавидел такие сборища и до сих пор предпочитаю не посещать мероприятия, где собирается более десяти человек.

Я просил мать отвезти меня домой, но стоило ей только заговорить об этом, отец посмотрел на нее своими ледяными глазами, выворачивающими ее нутро наизнанку. Она замолчала и шепнула мне, что мы уедем, но позже. Тогда во мне что-то вспыхнуло. Моя грудная клетка вздымалась, и мне нестерпимо захотелось, чтобы все эти мерзкие люди провалились в ад. Но позже я пришел к выводу: если на празднике случится трагедия — праздник тут же прекратится.

Мне не составило труда увлечь за собой на задний двор ребенка помладше. Я не помню, был ли это мальчик или девочка — все они в таком возрасте похожи. Но я отлично помню, как хрустят тонкие кости и как смех переходит в плач, как в моих руках впервые пульсирует чужая боль.

Мама подумала, что этот ребенок упал с качели, увидев нас. Но так произошло не случайно. Когда я услышал ее шаги, подвел ребенка к качелям, расшатал их и отступил. Когда мама появилась, картина выглядела безупречно: я стоял в стороне, а качели еще покачивались, словно только что сбросили свою жертву.

Я смотрел на эти руки, неестественно вывернутые суставы — и едва сдерживал восторг. Это было актом восстановления справедливости. Мама на мгновение задержала на мне взгляд — изучающий, почти подозрительный. Я опустил глаза и пробормотал дрожащим голосом: «Я не успел...» Ее лицо смягчилось. Она обняла меня за плечи.

В тот момент я не чувствовал сожаления. Напротив — я ощутил глубокую полноту. Удовлетворение от того, что хаос прекращен моей волей. И еще — от того, как легко ложь скользит в уши тех, кто хочет верить.

Тогда я усвоил свой главный урок: истинная сила заключается не только в праве карать, но и в умении безупречно заметать следы. Безнаказанность — это не удача, это дисциплина.

С тех пор я начал работу над познанием собственного гнева, а позже научился управлять собой, стараясь привить это умение и кузену, но все тщетно. Крис — совсем другого поля ягода. В отличие от Криса, во мне не было ненависти к женщинам, не было таких бесконтрольных всплесков эмоций и чувств. А если подобное и проявлялось — я прилагал все усилия, чтобы не дать этому власть надо мной. Я очень любил мать и уважал тех, с кем встречался, но стоило им сделать что-то не так, во мне поднималась буря. Я прекрасно знал себя и знал, что могу простить, а что нет. Самое опасное для любого — врать мне. Я не стерпел, когда моя подружка Шейла, с которой я встречался год назад, стала шантажировать меня. Она говорила, что беременна и не собирается избавляться от ребёнка. Даже если бы это было правдой, я никогда бы не связал себя с ней, возможно, я бы избавился от неё, получив своего ребёнка. Тогда в моих мыслях уже была Мэдисон, а Шейла просто снимала напряжение и стресс встречами в мотеле.

Я всегда выбирал девушек, которым было что скрывать, так в случае неудачи я мог, не оглядываясь ни на кого, избавиться от них. Шейла не была исключением, ведь она преподавала прикладную социологию в частном учебном центре, где я брал уроки. Если бы кто-то узнал о нас, её бы с позором уволили. Кроме того, она была старше меня на восемь лет, в консервативном городке такое осуждали.

Шейла уговаривала меня бросить всё и уехать вместе с ней во Флориду, однако я ни на секунду не сомневался, что она блефует. Не помогла даже справка от врача — я не верил. Я видел, что отчаявшаяся Шейла просто не знает, как дальше будут развиваться эти отношения. Она слишком многого требовала, хотя даже и наполовину не знала, с кем имеет дело. Я сумел надавить на больные точки и выведать признание. И когда всё это услышал от неё, уже не мог остановиться. Первое, что попалось под руку — молоток. Всего пара ударов, и она отключилась.

С Мэдисон всё пошло по другому сценарию. Мой обычный механизм отчуждения сбился. Впервые в жизни я не испытывал потребности держать связь в тайне, готовя пути к отступлению. Напротив, во мне крепла уверенность, что со временем я смогу интегрировать её в свою реальность.

Мэдисон — структура, обладающая редкой чистотой. Если бы она совершила ошибку или проявила неповиновение, я не стал бы прибегать к радикальным мерам, как делал это раньше. Я решил, что любая девиация в её поведении — это лишь погрешность, которую я в силах исправить. Вместо того чтобы уничтожить её, я стану её наставником.

Эта уверенность была результатом наблюдений за её реакциями, анализом её слов и поведения. Чем больше я находился рядом, тем больше убеждался: она — единственная, кого не нужно разрушать, её нужно правильно направить.

Единственной проблемой оставался Крис. Он всегда осуждал моих избранниц, и даже Мэдисон не стала исключением. Крис грезил инквизицией все последние месяцы, жадно впитывая кадры из дешёвых фильмов об охоте на ведьм. Я видел, как эта тема резонирует в нём. Он находил в этом явлении что-то глубоко родное. Он видел в красивых женщинах только искусительниц, обманщиц, достойных тюремных подвалов и беспощадных пыток, в точности как средневековые инквизиторы. Я думаю, ему просто хотелось видеть, как пламя пожирает то, что он никогда не сможет подчинить иным способом.

Крис впервые взялся за нож, будучи ещё в средней школе. Его первая жертва — та девушка Дина. Она пропала без вести почти семь лет назад. Тело так и не нашли, а всё благодаря мне. Я заметил, что с кузеном что-то не так, и тот открылся.

— Добро пожаловать в семейный клуб, — сказал я ему тогда.

Но вернёмся к нашей первой ночи с Мэдисон.

Я не хотел, чтобы Мэдисон забыла о том, что произойдёт этой ночью, поэтому добавил лишь полтаблетки снотворного в её стакан. Она должна была вырубиться всего на пару часов. Всё сработало, и я оставил её на втором этаже в одной из комнат, где была кровать, аккуратно положив Мэдисон на покрывало, открыл форточку, чтобы она дышала свежим воздухом, и напоил её водой с лимоном. Я хотел, чтобы в этот вечер всё прошло идеально, и прихватил шёлковое постельное бельё и свечи, чтобы всё было ровно так же, как в моих фантазиях.

Расправившись с Кевином, я отправился обратно к ней. Крис должен был завершить всё остальное сам, насладиться своей инквизицией и наконец успокоиться. Я промыл губу, которую повредил в драке и постарался как можно аккуратнее замаскировать рану гримом, оставленным девушками внизу.

Открыв дверь, я обнаружил её на краю кровати: она проснулась и пила воду, которую я принёс. Когда она увидела меня и улыбнулась, я почувствовал, как внутри всё потеплело. Она всё ещё не протрезвела, но уже выглядела более осознанной.

Я присел рядом, наблюдая, как осторожно она касается стакана губами. Я мягко забрал стакан из её рук и потянулся к губам. Я целовал её нежно, стараясь передать всю ту заботу, которую копил внутри, но она вдруг укусила меня, в то самое место, где была рана. Эта вспышка игривости отозвалась во мне мгновенным возбуждением. Я отстранился, игнорируя боль и облизав кровь, снова припал к её губам, уже увереннее. Я начал осторожно стягивать с неё одежду, и то, как охотно она поддавалась, только подстёгивало моё желание.

Наконец-то я увидел её грудь. Она была точно такой, как я себе и представлял: безупречная кожа, нежно-розовые соски. Я прильнул к ней, чувствуя её тяжёлое дыхание и то, как она выгибается навстречу моим губам. Когда она начала гладить мои волосы и томно стонать, я понял, что она окончательно расслабилась и доверилась мне.

Я опускался всё ниже, пока не дошёл до кружевного белья. Аккуратно стянув его, я замер на мгновение. Я переживал, что она может испугаться напора, но Мэдисон сама тянулась ко мне. Я любовался её красотой, пока она лежала передо мной в ожидании. Я проник в неё языком, двигаясь медленно, смакуя её вкус. Я чувствовал, как она извивается под моими ласками, как судорожно сжимает простынь, пока её бёдра не приподнялись в мощном спазме оргазма. Я ввёл палец, чтобы почувствовать эти пульсирующие толчки изнутри, и мне доставляло почти физическое удовольствие продлевать её экстаз.

Когда Мэдисон открыла глаза, я нависал над ней. Она немного смутилась под моим взглядом, но тут же потянулась за новым поцелуем. Я страстно ответил ей, чувствуя, что больше не могу сдерживаться. Но в моём плане была одна деталь, без которой этот ритуал не был бы полным. Я встал, хотя каждая клетка моего тела требовала остаться в её объятиях.

Я чувствовал на себе её жадный, заинтересованный взгляд, пока искал в вещах чёрную верёвку. Когда я обернулся, я увидел в её глазах вопрос. Я знал, что в ней живёт скрытое желание подчиниться, спрятанное глубоко за социальными масками. Она заметно занервничала, и я поспешил её успокоить.

— Доверься мне, — тихо произнёс я.

Я снова поцеловал её, слегка оттянув за волосы. Запах этой кожи вскружил голову. Было заметно, как внутри неё боролись волнение и любопытство, но в итоге верх взяла покорность. Приняв условия, она позволила мне связать свои руки и ноги. Глядя на неё — связанную, в этой откровенной позе, — я испытывал почти религиозный трепет. Девушка, которую я так долго желал, наконец стала моей собственностью. Покорной, беззащитной, ждущей только моей воли. В тот момент пришло окончательное осознание: теперь она моя навсегда.

Я опустился на колени позади неё; тень нависла над беззащитно прогнутой спиной. Мэдисон была полностью в моей власти — стянутая верёвкой и абсолютно открытая. Контакт тел позволил ощутить её лихорадочную дрожь, и в этот миг внутри что-то окончательно оборвалось. Контроль, тщательно выстраиваемый годами, просто рухнул под напором первобытного, тёмного голода. Я покрывал её спину поцелуями, снова пробуя плоть на вкус и впитывая аромат парфюма.

Я собрал её волосы в один тяжёлый жгут. Длинные пряди всегда были моей одержимостью — в них виделась не просто красота. Обвивая мои пальцы, они становились для неё живой уздой, не оставляющей шанса на побег. С наслаждением наматывая их на кулак, я делал оборот за оборотом, пока её голова не оказалась закинута назад, открывая беззащитную линию шеи. Этот шёлковый канат в руке давал мне больше власти, чем любое оружие. Я сжал их до предела, заставляя её выгнуться дугой, и вошёл в неё одним мощным рывком.

Мэдисон вскрикнула. Этот звук, смешанный с натяжением волос в ладони, послужил спусковым крючком. Во мне проснулся зверь — тот самый кровожадный предок, чья кровь всегда требовала своей доли. Я перестал быть «заботливым» Майклом; я стал хищником, жадным до её плоти, до хриплого дыхания и полной покорности.

Я двигался в ней с тяжёлой, неумолимой яростью. В каждом движении сквозила жадность охотника, который наконец-то дорвался до цели, выслеживаемой долгие месяцы. Я заполнял её собой до предела, не оставляя места даже для вдоха, и её тело содрогалось в такт моей собственной неистовости. Я чувствовал, как натягиваются волосы, слышал её прерывистые вдохи — и это безумие опьяняло меня. Я не отпускал этот жгут ни на секунду: мне нужно было чувствовать связь, дающую власть над каждым её нервом, позволяющую кожей ощущать крушение её воли.

Я впечатал её лицом в простыни, всё так же удерживая за волосы, направляя и ломая её под себя. В этот момент во мне перемешалось всё: ненависть за долгое ожидание и любовь за то, как она меня принимала. Я сжимал её шею свободной рукой, чувствуя лихорадочный бег пульса. Её жизнь была в моих руках. Она почти задыхалась, её лёгкие горели, но борьбы не было — лишь извивания навстречу, ответ на каждый мой удар своей жаждой.

Мне нравилось то, что я сотворил с ней. Размазанная тушь превратила лицо в маску из ночного кошмара, чёрные тени и потёкшая помада стёрли образ недоступной девушки. Она всегда казалась мне призраком — бледной тенью настоящей женщины, запертой в клетке собственных страхов. И сейчас, в этом хаосе, я наконец-то поймал её. Я чувствовал, как под моим натиском этот призрак обретает плоть, наполняется кровью и жизнью. Я не просто брал её тело — я привязывал её душу к себе, вживляя в неё осознание реальности через боль и экстаз. Она была моей добычей, обретённым сокровищем, ставшим наконец осязаемым.

Я перевернул её, рывком освободил ноги, но оставил руки связанными за спиной — мне нужно было видеть её беспомощность. Снова захватив её волосы, я притянул её лицо к своему и снова вошёл в неё — глубоко, не разжимая хватки на шее. Мэдисон уже не стонала, лишь хрипло ловила воздух, содрогаясь под моим напором. Я сдерживал свой финал, упиваясь тем, как моё тело полностью доминирует над её, пока мы оба не рухнули в эту раскалённую бездну.

Когда моё семя горячей волной влилось в неё, я зарычал, теряя связь с реальностью. Я разжал кулак, и её спутанные, пропитанные моим запахом волосы рассыпались по простыне. Я позволил ей сделать первый глубокий вдох. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и в этом взгляде больше не было тайн. Я нежно поцеловал её в висок, слизывая капли пота, и лёг рядом. Животное, владевшее моим телом всего секунду назад, засыпало.

P.S. Перечитывая эти строки, я чувствую едва ли не физическое отвращение. Этот рваный ритм, избыток эпитетов и постыдная откровенность — неоспоримое доказательство того, что прошлой ночью я позволил хаосу взять верх. Я всегда презирал в людях неспособность отделять разум от инстинктов, а теперь сам стал заложником собственной физиологии.

В моих мыслях больше нет безупречной симметрии.

Остальное я расскажу позже, сейчас мне нужно будет отлучиться. Я вынужден расхлёбывать последствия неосторожности Криса.