Глава 28
28
После ссоры с Евой и нападения Хранителя, Марк избегал мира сновидений, применяя проверенный способ: таблетки. Глотая их перед сном, Марк проваливался в глухую темноту. Но если до сих пор его неподвижное отяжелевшее тело плавало в черноте, точно в смоле, то последнюю неделю Марк всё чаще слышал заглушаемый чернильной густотой разгневанный голос Хранителя; ощущал его присутствие, а иногда прикосновения больше похожие на дуновение ветра. В такие минуты, он боялся пошевелиться, боялся выбрать неправильное направление и пробираясь в непроглядном желе наткнуться на своего давнего знакомого. Поэтому Марк, пребывая в «забытье» лишаясь всех чувств, кроме слуха, прикладывал немало усилий, чтобы разобрать слова Хранителя. Лишь однажды ему удалось увидеть Хранителя, а быть может, благодаря близкому присутствию преследователя у него ожило воображение, сыграв с ним злую шутку.
Вялое, непослушное тело Марка плавало в «киселе» напоминая акриловое пресс-папье с заключённым внутри насекомым. Подросток не мог определить заполняет ли темнота место его временного заточения или отсутствие света является лишением зрительных способностей. К размышлениям такого рода его подтолкнул налетевший на него Хранитель. Нечто примерившее на себя тело человека, прильнуло к стеклу больше похожему на прочную, матовую плёнку, за которой находился Марк. Приложив ладони с растопыренными пальцами к стеклу-плёнке, Хранитель затаив дыхание вглядывался в непрозрачную поверхность. Тьма перед глазами Марка рассеялась, образовав жалкий овал света, падавший на спину Хранителя, обрисовывая контуры его тела. Перепуганный подросток замер. Он бросился бы в противоположную сторону от жёстокого душегуба, но отяжелевшие члены его не слушались. Он даже пальцем пошевелить не мог.
Хранитель тем временем приложил лицо к плёнке, которая словно самый лёгкий шёлк обтянула его, создав объёмную маску обрисовав каждую морщинку, каждую складку. На нём отсутствовала шляпа, перчатки и какая-либо одежда. «Шёлк» облепил глазные впадины, провалился, внутрь образовав небольшие углубления-карманы. Марк открыл рот в безмолвном крике, и Хранитель бросился, повернул голову, а затем, вытянув шею, приблизился к лицу подростка, едва не коснувшись носом его щеки. Губы «Раевского» растянулись в злорадной ухмылке, после чего зашевелились, обещая Марку скорую встречу.
При пробуждении Марк долго лежал в кровати размышляя: стоит ли принимать таблетки, убивающие здоровье; прятаться в темноте от Хранителя, куда он всё равно сумел пробраться. Последние два дня его мучает головная боль, тошнота, и преследует невыносимая сонливость — побочные действия препарата. Сонливость доставляет особые беспокойства. Избегая мира сновидений, Марк по неосторожности может перенестись прямо в лапы Хранителя, всего лишь прикорнув пару минут или даже секунд. Так стоит ли травиться таблетками, которые больше не спасают от озлобленного гангстера, отравляют организм?
В пользу отказа от приёма препаратов сыграло и длительное, болезненное отсутствие Евы Орман в жизни подростка. Марк мучился, корил себя за трусость. Он прятался от Хранителя, трясясь над собственной шкурой, сознавая, что девушка может быть в опасности, ведь её тоже преследует существо, копирующее близкого человека. Пока он отсиживается в темноте, Ева могла лишиться жизни! И пусть он гнал так пугающие мысли из головы, внушал себе о хитрости, изворотливости и смекалке храброй девушки, он понимал, что никогда не простит, если Еву убьют в период его недельного отсутствия. Таким образом, Ева Орман послужила главным аргументом от отказа таблеток и возвращения в мир сновидений.
Выбравшись из постели, борясь с тошнотой и головокружением, Марк, вынув из ящика прикроватной тумбочки таблетки, направился в ванную. Умывшись и почистив зубы, подросток извлёк таблетки из упаковки, смыл их в унитаз. Больше ему не спрятаться в смолистой черноте, а это значит, что сегодняшний день может стать последним в его жизни. Сознание близкой кончины и скорой встречи с Хранителем вызвало особенно сильный приступ тошноты. Он не удержался и его вырвало.
Вернувшись в комнату, Марк оделся. Он не хотел терять ни минуты своего последнего дня, поэтому решил воплотить в жизнь то, что по каким-либо причинам не сумел ранее. Но призадумавшись, Марк понял, единственное его желание это увидится с Евой Орман, попросить у неё прощения, за то, что прятался как последний слюнтяй или как бы сказала сама Ева — неженка мажорик. Правда, было ещё одно желание, не менее важное, Марку хотелось поговорить с отцом. Задать ему сокровенные вопросы и услышать правдивые ответы, а не фразы вроде: «Убирайся к себе и чтоб я этого больше не слышал», или «Я когда-нибудь вытрясу из твоей башки эти глупости». Но даже под страхом смерти у подростка не хватило духу вызвать отца на личную беседу. Так как с отцом он поговорить не сумел, а встреча с Евой откладывалась до вечера, Марк принял предложение Васи, прогуляться по парку.
Предложение это поступало каждый день на протяжении последних двух недель и когда Васе пришло смс от друга с согласием, парень едва не завизжал от радости, и спустя пятнадцать минут прохаживался взад-вперёд перед воротами дома Раевских.
Спустившись на первый этаж, Марк заглянул в гостиную, откуда доносились стрельба и взрывы — по телевизору шёл боевик.
Раевский сидел, обняв за плечо прильнувшую к нему Марину. Родители уже шесть дней жили в любви и согласии. Тема развода больше не поднималась. Марина, как ни в чём не бывало, возобновила поклонение и обожествление супруга. Раевский продолжал покрикивать на жену четко давая понять, кто глава семьи. Одним словом — идиллия.
— Мам, Пап? — позвал Марк, переминаясь на пороге гостиной.
Родители обернулись.
— Я хотел сказать, что ухожу. Мы с Васей хотим немного прогуляться.
— Хорошая идея, — одобрил Раевский. — Ты давно никуда не выходил. Думал ты так в комнате и сгниёшь.
Подарив Марку сухую улыбку, Раевский вернулся к телевизору.
— Только не задерживайся допоздна. В восемь будь дома, — попросила Марина и отвернулась от сына. Она прикоснулась губами к шее Раевского, положила голову ему на плечо.
— Постараюсь, — отозвался Марк. Но родители его уже не слышали. Они были заняты просмотром фильма и друг другом.
Марк поплёлся в прихожую. Интересно его неожиданная кончина сблизит чату Раевский или наоборот заставит вернуться к теме развода? Марк представил как родители, придя с его похорон, обменяются сочувственными взглядами, устроятся в мягких объятиях дивана, сольются в тревожном поцелуе, ища утешения. Ведь Марк не вписывается в их маленький мирок, вмещающий двух человек, а значит, и страдать о нём нет смысла. Он был извергнут из него ещё в роддоме, в тот самый момент, когда Раевский забраковал сына. С уходом Марка они решатся обзавестись новым потомком. Следующий сын оправдает надежды отца, и уродится в него, а не в глупую мать, зацикленную на внешности. Он не познает боли отвергнутого, ему не потребуется добиваться внимания отца и он никогда ничего не вытянет из снов; его не признают шизофреником. Он вырастет сильным, наверняка взбалмошным и дерзким — настоящим Раевским. И матери не захочется нянчиться с ним точно с девчонкой. Она будет видеть в нём копию мужа, она будет видеть в нём мужчину, а не неженку требующего защиты.
Он вышел в тёплый майский день, прогретый солнцем, наполненный весёлым щебетанием воробьёв, счастливым лаем собак, шелестом зелёной листвы. Его сердце сжалось, упало, путаясь в кишках. Его охватило чувство неистовой тоски. Он хотел жить.
***
В дальнем конце парка за прудом, в гуще деревьев на пригорке стояла заброшенная, местами разрушенная церковь. Её куполообразная крыша из нержавеющей стали отражала солнечные лучи. Треснувшая, отпавшая на углах штукатурка открывала красный кирпич. Оконные проёмы зияли тёмными дырами, дышали холодом и сыростью. Подростки облюбовали это уединённое, скрытое от любопытных глаз место, превратив когда-то духовно возвышенное место в пристанище грехопадения. Маленькая территория полуразрушенного здания хранила залежи мусора состоящие преимущественно из пустых бутылок, использованных презервативов и шприцов.
Решив побаловаться пивком, Марк и Вася, не раздумывая, двинулись к старой церкви.
Разбитое крыльцо церкви (излюбленное место Марка), оказалось занято подростками лет тринадцати-четырнадцати. Обступив крыльцо кружком, они курили травку, передавая «косяк» по кругу. Обратив на Марка с Васей не больше внимание, чем на ползущие по небу облака, юные наркоманы вернулись к более увлекательному занятию, ради которого собрались.
Марк с Васей обошли церковь и уселись на поляне неподалеку от кострища и горки мусора.
— Слушай, Вась. Что бы ты сделал, если бы этот день был у тебя последний? — спросил Марк. Он отпил из бутылки, посмотрел на друга.
— Ты имеешь в виду ваще последний? Типа завтра я умираю?
— Да.
Вася ухмыльнулся, сделал два глотка пива.
— Напился и потрахался, — сказал он. — Не умирать же девственником! Меня в аду засмеют.
— А кто тебя туда пустит? Девственникам прямая дорога в рай, — улыбнулся Марк.
— Да там же тоска! Что я там буду делать? Играть на арфе? Бегать по изумрудным полям с сачком, ловя ангелочков? Нет. Я не согласен, — разочарованным голосом произнёс Вася.
Марк засмеялся.
— А другого выхода у тебя нет, — заговорил он. — Тебя в ад не пустят.
— Пустят, я же не собираюсь умирать девственником, — стоял на своём Вася.
— Так умирать завтра! — смеялся Марк.
— Думаешь, я бы не успел кого-нибудь сегодня трахнуть? Да знай, я, что мне завтра умирать, я уже насиловал бы одну из тех малолеток балующихся травкой! — выпалил Вася.
— Ты бы не смог, я тебя знаю, — отхлебнув из бутылки, сказал Марк.
— Может и не смог, — отозвался Вася. — Но ведь онанизм тоже считается грехом. Так что я ещё буду возглавлять процессию шествующих в ад.
Толкнув Васю кулаком в плечо, Марк не смог сдержать взрыв смеха. Он будет скучать по нему.
В восемь вечера Марк вернулся домой. Он не стал рассказывать Васе о смерти, протянувшей к нему костлявую пятерню, не хотел видеть тень скорби на добродушном, одутловатом лице друга. Они провели замечательный день вместе, так пусть он его таковым и запомнит. Пусть помнит Марка весёлым, беззаботным подростком, а не замкнутым меланхоликом.
Он отказался от ужина. По пути домой они с Васей зашли в Макдональдс, где Марк накидал в себя вредной, но вкусной пищи, от которой теперь кололо в кишках.
Зная, что Марина перед сном придёт к нему в комнату пожелать спокойной ночи, Марк отправился в гостиную взглянуть на отца.
Приглушённый свет гостиной создавал интимную обстановку. Из колонок домашнего кинотеатра льётся классика. Марк в ней не силён, но если он не ошибается, звучит «Аве Мария» Бетховена.
Раевский сидит в кресле, закинув ноги на кофейный столик. Всё его внимание занимает планшет. Мужчина набирает сообщение. Выглядит он при этом сосредоточенным, точно заключает сделку на миллион долларов.
Марк прошёл к отцу, присел в кресло напротив.
Раевский оторвал взгляд от планшета, взглянул на сына.
— Что-то хотел спросить?
— Я бы хотел побыть здесь немного, если не помешаю, конечно, — ответил Марк. Он чувствует, что уменьшается в размерах под тяжёлым взглядом отца. Раевский выставит его за дверь. Велит убраться в комнату и не мелькать перед глазами.
Но Раевский пожал плечами, мол, валяй, и вернулся к гаджету. При этом он опусти ноги на пол.
Напрягшись, устремив взгляд на отца, Марк слушал заунывный женский голос, который мог бы отпевать его на похоронах. Не верится, что его короткая пустая жизнь оборвётся спустя несколько часов. Да и чёрт с ней! Кому она нужна? Забирайте хоть прямо сейчас. Только позвольте взглянуть на Еву Орман. Разрешите попросить у неё прощения, побыть с ней хоть секунду.
— Как погулял? — вдруг спросил Раевский, отложив планшет.
— Хорошо.
— Я понимаю, ты подросток, и тебе хочется многое попробовать, в том числе и алкоголь, — Раевский ухмыльнулся. — Думал, я не замечу?
— Если честно, да, — ответил сконфуженный Марк.
— Я против. Не хочу, чтобы ты пристрастился к спиртному. Пусть даже в малых дозах.
Марк не выдержал строгого взгляда родителя, опустил глаза:
— Я больше не буду.
Раевский хохотнул.
— То же касается сигарет. — Раевский поймал изумлённый взгляд Сына. — Наивно полагал, что я ничего не знаю? Я не говорил раньше, только потому, что, ждал, когда тебе это надоест. Думал, побалуешься, поймешь, что не твоё и бросишь. Но я ошибся. Ты глотаешь сигаретный дым, точно кислород.
Марк сидел, опустив глаза, теребя резинку толстовки. Чувствовал он себя на сеансе доктора Беликова.
— Так что на счет сигарет? Больше не будешь?
— Не знаю. Наверное, буду, — ответил Марк, удивляясь собственной откровенности и смелости.
— Я так и думал, — сказал Раевский. Он улыбнулся, откинулся на спинку кресла.
— Ты не отругаешь меня? — спросил Марк, осмелившись взглянуть в лицо Раевскому.
— Нет. Я всыплю тебе, ели застукаю с сигаретой. — Раевский вынул пачку из кармана джинсов, точно подразнивая сына, достал одну сигарету, закурил, выпуская ленивое облачко дыма. — Это не будет порка ремнём. Не будет подзатыльника или хорошего пинка.
Раевский прищурился, сжал кулак свободной от сигареты руки. Заметив побледневшего Марка с отуплённым ужасом следящего за сгибаемыми в кулак пальцами, Раевский улыбнулся:
— Вижу, ты меня понял. Я выбью из тебя эту пагубную привычку.
Он глубоко затянулся. Повернувшись к Марку в профиль, выпустил дым, затем задавил окурок в пепельнице.
Марк боялся пошевелиться. Он понял. Ещё как понял. Перед глазами стоял Хранитель. Страшное избиение посреди бушующего океана на залитой дождём площадке каменного останца.
— Я, наверное, пойду к себе, — сказал Марк.
— Хорошо, — отозвался Раевский.
Марк поднялся с кресла.
— Спокойной ночи.
— Марк, — Раевский поднялся, встав напротив сына, взял его за плечи. — Ты уже не ребёнок и должен понимать: не всё что вылетает изо рта мамы, является правдой. Я никогда не забывал, что у меня есть сын. И я никогда не жалел о твоём рождении, хоть мама в этом убеждена. И ты никогда не был мне в тягость. Она может быть, но не ты.
Марк мгновение смотрел на Раевского широко раскрытыми глазами, а затем бросился к нему, заключив в объятия.
Раевский похлопал сына по спине, сказал:
— Такое поведение характерно женщинам.
— Извини, — Марк отпустил отца, отступил от него на несколько шагов.
— Приятных снов, — сказал Раевский, возвращаясь в кресло к планшету.
Марк покинул гостиную, задержавшись на пороге, чтобы ещё раз взглянуть на отца.