Глава 24
24
Жизнь Марка менялась сначала незаметно не оставляя отпечатков на поведении подростка, но затем вседозволенность, свобода действий в мире сновидений, где он был сродни Богу создавая собственные мини-миры сказались на реальности. Если раньше он жил в состоянии бодрствования, и пережидал ночь в мире сновидений, точно зверёк, забившийся в нору, прячущийся от хищников, то теперь всё перевернулось с ног на голову, и мир сновидений стал его основной, настоящей жизнью, когда мир бодрствования превратился в голограмму.
Учёба, отношение со сверстниками, громкие размолвки родителей отошли на второй план. Марка и прежде считали меланхоликом, но сейчас он мог сравниться с призраком, которого не видишь, но иногда чувствуешь его присутствие.
Он всё больше времени проводил в собственной постели, уносясь в мир сновидений, где его дожидались Хранитель и Ева Орман. Развив способность воссоздание особенных мест, что в связи с безопасностью находились на высоте минимум в пятьдесят метров, Марк озлобил Хранителей, которые хотели не только придушить его, тем самым вытянуть душу, но перед этим как следует помучить. Мир его сновидений — тёмный, холодный и сырой — был увешан листовками с его фотографией, и просьбой сообщить о его местонахождении любого кто с ним столкнулся. Они буквально устилали город. Мокрые от непрекращающегося ливня листки покрывали дороги, столбы, стены. Стопки слипшейся бумаги лежали на скамейках. Город напоминал карточный домик изнутри, с той разницей, что улыбающееся лицо Марка заменило королей, дам, валетов всех мастей.
Но как бы Хранители не караулили Марка, у подростка было преимущество: Хранитель не мог угадать, в какой точке города появиться Марк, погрузившись в сон. Он и сам этого не знал, а когда оказывался в мире сновидений, не дожидался прихода Хранителя, тут же закрывал глаза, представляя Еву Орман, к которой «телепортировался».
Ева Орман оставалась замкнутой грубиянкой ненавидящей мужчин и не подпускающей к себе Марка. Впрочем, после пощёчины желание Марка прикоснуться к девушке заметно угасло, но при этом желание расположить её к себе лишь возросло. Он продолжал любоваться её красотой, восхищаться женственной нежностью сознательно скрываемой за волевой стойкостью оловянного солдатика. Делал он это в те минуты, когда Ева, забывшись, невидящим взглядом смотрела сквозь Марка придавшись воспоминаниям, или пролистывала томик стихов, кочующий за поясом джинсов хозяйки. Такое смиренное спокойствие и отсутствующий вид девушки был крайне редким. Еве просто не хватало времени на уединение, ведь Марк всеми силами развлекал её. Его возбуждённый мозг в сумме с разгорячённым, пылающим огнём страсти сердцем создавал фантастические, невероятные места, приводившие матёрую в вопросах сновидения девушку в восторг.
Марк подолгу сидел в интернете, рассматривая картинки «фэнтези»: огромные статуи-рыцари, высеченные в отвесных утёсах скал, подпирали серые ворота заброшенного замка. Парусные корабли качались на волнах, скрипели мачтами, уходили далеко в море провожаемые русалками и сопровождаемые наядами. Бело-розовые башенки дворца разрезали облака. Прилегающие к нему постройки ютились на плоском зелёном берегу, раздробленном на неровные части, соединяющиеся между собой навесными мостами. Широкая река, разрезающая островки берега спадала водопадом глубоко в пропасть, где над водной гладью висело облако тумана. Всё это и многое другое Марк с лёгкостью профессионального иллюзиониста воспроизводил во сне. Но самое потрясающее, что ему удалось спроецировать и что произвело на Еву неизгладимое впечатление — звездопад. Они сидели на изогнутой толстой ветви дуба, над расчерченными коврами полей, освещёнными светом луны, что висела в тёмно-синем небе, так близко над их головами, казалось, протяни руку и коснёшься её холодной поверхности. Крупные серебряные звёзды падали с неба с такой быстротой, что их путь обозначенный полосами разной длинны и ширины ещё несколько секунд освещал синеву неба, точно нервные мазки на полотне художника. Соприкасаясь с землёй звезды, рассыпались сотнями ярких искр, напоминая гигантские бенгальские огни. Поистине фантастическое зрелище завораживало, но при этом держало в напряжении и каком-то необъяснимом ужасе, точно подростки стали свидетелями апокалипсиса.
Играя с фантазией, Марк видел, как горят глаза Евы, как приоткрывается её рот, а затем растягивается в улыбке затмевающей созданный воображением Марка мир. В эти мгновения он ощущал особенно сильно жажду жизни, казалось, он дышал полной грудью, не задумываясь о будущем. Он наслаждался мгновением настоящего, сознавая, что именно в этом и заключается смысл жизни.
И когда приходило время пробуждения, и Марк, противясь звуку будильника или голосу матери кутался в одеяло, отворачивался к стенке, тем не менее, открывал глаза, сердце его падало, фантастический мир сновидений заволакивали серые облака бодрствования. Жизнь вне сна потеряла смысл. Проведённые в ней часы тянулись в томительном ожидании.
Единственной ниточкой соединяющей Марка с миром бодрствования был Вася. Для друга Марк оставался открыт. Он рассказывал Вася всё в мельчайших деталях, упуская лишь самое важное — отстранённость Евы. Несмотря на заметное потепление, которое выглядело, как снисходительность девушка оставалась чёрствой, комплимент из её уст звучал как ругательство. «Удивительно, как такому неженке удалось создать нечто подобное!» — любила повторять она. Но Васе не требовалось рассказов о расположении Евы к Марку, он умел читать между строк, и как бы сильно не завидовал дару Марка, его яркой жизни во сне, успокаивал друга, маскируя утешение шуткой.
Помимо всеобщей отрешённости Марк стал раздражительным, дёрганым. В его речи всё чаще проскальзывали грубые реплики, иногда нецензурная брань. Он уже не мог вытерпеть глупые наставления матери или пропустить её слова мимо ушей. Начинал отвечать, и это не было покорным согласием, он не выбирал выражения и словно затравленный пёс ощетинивался, скалил зубы, а однажды и вовсе выставил её за дверь спальни, защёлкнув замок.
Настроение его напоминало американские горки, где резкие подъёмы обозначались гневом, а спуски мрачной депрессивностью. Он бесновал в спальне, потроша полки шкафов, ящики письменного стола. Через минуту мог забиться в угол, обхватив голову руками в страхе, что Хранитель настигнет его следующей ночью, едва ноги Марка коснутся мокрого асфальта, облепленного грязными листовками. Он искал выход избавления от преследователя, но выхода не было. Точнее был, только его исход Марка не устраивал, более того он приводил подростка в ужас. Марк не был готов расстаться с жизнью, но не потому, что он ею дорожил. Она являлась частью мира сновидений, отправной точкой, если так угодно. Теряя никчёмное существование, Марк терял волшебный пусть искусственно созданный мир, а главное девушку, без которой не представлял собственного существования.
Ничего другого не оставалось, как прятаться и убегать. Он напрягал мозг, создавая всё новые места, разрушая старые с единственной целью: запутать следы. Но как бы он не изворачивался и не хитрил, он чувствовал ярость Хранителя, его приближение, ледяное дыхание в затылок. Он ощущал присутствие преследователя, даже бодрствуя. Это не было игрой воображения, галлюцинацией вызванной паникой, Марк слышал его недовольное, свистящее сопение, до его ушей доносился стук каблуков ботинок Хранителя, нередко он вздрагивал от прикосновений пальцев обтянутых кожей чёрных перчаток, оборачиваясь, потирал шею, точно стирая оставленный след, а быть, может, запах. Гангстер в фетровой шляпе, надвинутой на глаза, подбирался всё ближе, жажда расправы, жгла не только его чёрное нутро, но и юную душу Марка. Он знал — встреча неизбежна, и она уже не за горами.