Глава 23
23
Ева разглядывала ладонь, поглаживая подушечками пальцев пересекающие её линии. С какой яростью и силой она залепила пощёчину мажору. Парням «клеящимся» к Еве Орман доставалось и похуже. Одноклассники давно привыкли к её эксцентрично-агрессивным выходкам и старались держаться на расстоянии. Она — ненавидела всех мужчин, они — считали её лесбиянкой. Ева не пыталась доказать обратное; наоборот, делала всё возможное, чтобы в ней видели девушку нетрадиционной ориентации пусть к представительницам прекрасной половины человечества кроме призрения никаких чувств не питала.
Чёрт с ними с одноклассниками, её никогда не мучала совесть, она никогда ни пред кем не извинялась, наглые юнцы заслуживали подобного отношения к себе. Другое дело Марк Раевский, мажор с чистым ангельским лицом и проникновенным взглядом. Как же стыдно, как паршиво она себя чувствует, вспоминая обращённый к ней недоумевающий, но в то же время понимающий взор пронизывающий душу. В его серых глазах лишь на мгновение возникла обида, которую сменило прощение — чуждое для Евы Орман слово.
Ева открыла книгу на страницах, где хранилась фотография запечатлевшая маленькую девочку и её когда-то обожаемого дядю, научившего племянницу ненавидеть мужчин и призирать женщин; дядю стёршего зародыши сострадания, добродетели, любви, что были посеяны природой в формировавшийся детский разум, вместо них поселившего и вскормившего: боль, страх, отчаянье и злобу. Снимок до сих пор хранит эмоции, вызванные первым столкновением Евы с жестокостью мира. Событие, послужившее переломным моментом в жизни восьмилетней девочки навсегда сдернувшее с улыбчивого беззаботного личика розовые очки, открыв всю правду превратной, извращённой, грязной действительности.
Вечер рождения фотографии любящего дяди и обожаемой племянницы отпечатался в памяти точно рисунок сумасшедшего оставленный лезвием на теле. Сказки, что слушала с замиранием сердца, воображая себя принцессой, которые имели стандартную концовку «жили долго и счастливо», утратили смысл, стали очередной насмешкой над наивностью девочки, ударом в спину. Понятие «любовь» приобрело зловонный запах вызывающий тошноту. Люди в опороченных глазах ребёнка приравнялись к маньякам, крадущим детей с улицы стой лишь разницей, что маньяки в отличие от людей не носили высокоморальных масок; они не взывали к милосердию, не приравнивали себя к Богу. И какими бы монстрами они ни были, какие бы ужасные поступки не совершали, по крайней мери они были честны перед собой и перед окружающими.
Что касается Бога, Ева впервые осознала истинную причину изгнания им людей из рая на землю. Ева, та, что была подругой или женой Адама, та кого соблазнил змей искуситель подговорив вкусить запретный плод, не из нежных чувств направилась к Адаму, желая убедить того последовать её греховному примеру. Оскорблённая, униженная, обманутая змеем женщина решила отомстить всему мужскому населению, пусть на тот момент оно заключалось в одном лице Адама. Девочка не сомневалась, будь у обманутой женщины возможность, она бы отравила самого Бога, и поступила бы справедливо. Расчётливый Всевышний создал Еву для того, чтобы скрасить одиночество Адама. По сути, он создал её для развлечения, для забавы. Так стоило ли после пренебрежительного отношения ожидать повиновения и послушания?
Ева Орман в отличие от своей древней тёски, была послушна. Она не пыталась отравить дядю пусть в душе желала ему смерти. У маленькой запуганной девочки не хватало мужества…
Ева смежила веки, вжала голову в плечи, ощущая как губы, которые она в невинном прикосновении чмокала сотни раз, медленно прижимаются к её детской шейке.
Ей щекотно, и она хихикает, слабо вырываясь из объятий Даниеля. Его большие руки с растопыренными пальцами закрывают грудную клетку и мягкий выпуклый животик малышки, прижимают к себе. Лицо с круглой родинкой на щеке путается в распущенных волосах Евы. Девочка затылком чувствует горячее, почему-то сбивчивое дыхание дяди. Она перестаёт хихикать. Его руки как-то странно блуждают по телу, зачем-то задирают пижамную рубашку. Он гладит её оголённый животик, целует в шею. Но целует не как обычно, прижимаясь сухими, сомкнутыми губами, его рот открыт, он горячий и влажный, а ещё липкий — это язык. Ева дёргается, начинает вырываться по-настоящему. Ей страшно. Даниэль не пускает; она и не подозревала, как сильны и крепки его руки! Он шёпотом просит её успокоиться, уверяет, что не сделает ей больно, а затем спрашивает, любит ли она его. Точнее не спрашивает, а просит подтвердить его слова. Он тяжело дышит, и слова тоже выдыхает. Ева говорит, что любит его. Она не лукавит. Она любит Даниеля, любит смотреть с ним мультфильмы, уткнувшись головой ему подмышку, любит играть с ним в прятки, любит, когда он подкрадывается сзади и неожиданно хватает за талию, кружит, кружит по комнате, а она заливается смехом. Но эта новая игра, которую придумал Даниель, Еве не нравится, она её пугает. Но как объясняет Даниэль, это взрослая игра, которая доставит ему массу удовольствия. А Еве всего-то нужно посидеть спокойно, глядя в экран телевизора, где Джерри убегает от Тома.
Ева соглашается. Она сидит спокойно, точно морская фигура в игре «Море волнуется раз…». Вздрагивает лишь, когда пальцы Даниеля, словно проворные червячки пролазят под резинку трусиков. Его сбивчивый, прерываемый тяжёлыми выдохами голос успокаивает её и Ева, не желая ощущать его прикосновения, всё своё внимание сосредотачивает на мультфильме.
«Взрослая игра», заканчивается быстро. Как и обещал Даниель, больно ей не было. Снимая её с колена, раскрасневшийся дядя уходит в ванную, где некоторое время шумит вода. Ева остается сидеть перед телевизором. Она повторяет про себя слова Даниеля «Это наш секрет. Никто не должен о нём знать. Если ты проболтаешься маме, она заберёт Камиллу и уедет в другой город, оставив тебя со мной здесь одних. А ещё она сильно расстроится, и будет плакать». Ласковый голос Даниеля звучит строго. Ева понимает, что дядя не шутит и обещает держать язык за зубами. Она боится потерять маму, боится её расстроить.
Даниель выходит из ванной и перед тем как вернуться к Еве, проверяет спящую в детской Камиллу.
Расположившись на диване, Даниель обнимает Еву за плечи, притягивает к себе с добродушием «своего парня». Его щёки больше не пылают огнём, а дыхание спокойное почти неслышное. Он улыбается, наблюдая за погоней мышонка и кота, так точно ничего не было, и они не играли во взрослые игры. Ева решает, что в игре предложенной дядей нет ничего постыдного, пусть у неё и возникает чувство, будто её испачкали. Она пытается расслабиться и вникнуть в сюжет серии мультфильма.
Ей так и не удалось узнать, чем закончилась серия. Вернувшаяся с работы мама, ворвалась в гостиную, поцеловав в щёку Даниеля, а после Еву сообщила об удачной покупке фотоаппарата «мыльницы». Вручив коробочку Даниелю с просьбой вставить в фотоаппарат батарейки, Ада Орман возвращается в прихожую, где избавляется от пальто и шапки.
«Давайте я вас щёлкну!» — выхватив «мыльницу» из рук Евы, Ада заслоняет своей тощей фигурой маленький экран телевизора, подносит фотоаппарат к лицу, глядя в квадратик окошечка, на дочь и брата, усаживающего её на колено.
Ощутив руку Даниеля с растопыренными, словно паучьи лапы пальцами у себя на животе, Ева вспомнила его горячие, влажные губы, впивающиеся в шею. Что если мама, увидев её на колени дяди всё поняла? Она опустит фотоаппарат и заплачет, а после побежит в детскую комнату, схватит Камиллу и уедет, оставив её с Даниелем, как оставила папу.
Щелчок. Вспышка. Через две недели снимок, вставленный в рамку, которому в будущем суждено стать закладкой потрёпанной книги.
Ну а пока новые «взрослые игры» делающие из жизнерадостной активной девочки замкнутого пугливого ребёнка и первые «оживления сновидений».
— Почему ты не остановился? — Ева открывает глаза, смотрит на снимок, на улыбающееся лицо Даниеля. — Я тебе доверяла. Я тебя любила. Ты был для меня и отцом и братом… — её лицо искажает болезненная ухмылка, — …и любовником.
Еве двенадцать. Дядя продолжает с ней «играть». Его игры взрослеют вместе с Евой. Его руки всё чаще касаются сосков только появляющейся выпуклости носящей гордое звание — грудь. Его губы блуждающие по шее всё чаще накрывают её рот, а отвердевший член всё чаще трётся о её трусики. Она не «ведётся» больше на глупости вроде: «расстроишь маму…», у него новые методы запугивания. Теперь Даниель откровенно шантажирует Еву, угрожая в случае неповиновения включить в свои игры шестилетнюю Камиллу. Ева остаётся послушной, но не из-за Камиллы, хотя за маленькую сестрёнку она готова стоять до последнего. Нежелание бежать к матери с исповедью кроится в страхе реакции Ады и стыде к самой себе. Ада Орман обожает Даниеля и иногда Еве кажется, что расскажи она матери о домогательстве со стороны дяди, Ада обвинит дочь в распутстве. Да и как она сможет смотреть маме в глаза после того как вскроется правда? Ей каждый раз на лице мамы будет мерещиться презрение.
К тринадцати годам у Евы сформировалась маленькая грудь, в детской фигурке появились первые очертания женских форм. Увидев неизбежные изменения в зеркале, Ева перестала носить облегающие футболки и брюки. Девушка перешла на безразмерные преимущественно мужские толстовки и джинсы. Но сколько бы она не пряталась за бесформенной одеждой, от дяди скрыться не удалось.
Однажды поздним субботним вечером, когда Ева сидела перед телевизором, с безразличным видом переключая каналы, в гостиную вошёл Даниель, сообщив, что Камилла спит. Мама была на работе, и Ева поняла, чего желает дядя. Она нехотя оторвалась от экрана, где шёл какой-то триллер, взглянула на Даниеля. Он улыбнулся ей и с будничным равнодушием поцеловал в губы.
—Ты стала совсем взрослой, — с серьёзным выражением лица сказал Даниель.
Еве эта фраза не понравилась.
Даниель от чьих внимательных глаз не ускользала ни одна деталь, заметил беспокойство девушки. Он взял её за запястье поцеловал в ладонь, а затем из кармана домашних штанов вынул пояс от халата Ады.
— Что это? Зачем? — запаниковала Ева, когда Даниель с ловкостью трюкача обмотал пояс вокруг запястий Евы, стянул их, закрепив узлом.
— Тише. Не волнуйся так. Мы всего лишь поиграем. — Даниель поднялся с дивана, выдернул с него и Еву. Держа девушку за пояс — что стягивал запястья, — как собаку за поводок, молодой мужчина, схватив с подлокотника дивана брошенное им заранее полотенце, соорудил из него кляп. Поцеловал племянницу.
Ева округлившимися от ужаса глазами смотрела на Даниеля. Она не понимала (точнее не до конца понимала), что её ожидает, и не знала, стоит ли сопротивляться. Тем не менее, скомканное и любовно запиханное в рот полотенце доставляло неудобство, мешало проникать в лёгкие достаточному количеству кислорода, поэтому Ева попыталась поднести руки ко рту, желая избавиться от кляпа. Разумеется, Даниель не позволил.
— Ты же знаешь, чем меньше сопротивляешься, тем лучше для тебя. — Даниель подвёл Еву к батарее, где привязал.
Перепуганная девушка принялась ожесточенно дёргать связывающие её путы, закричала. Через полотенце у неё вырвалось лишь приглушённое «М-м-м».
— Ева прекрати, — схватив её за лицо, обращая к себе, прошептала Даниель. — Я закрыл тебе рот только для того, чтобы ты не разбудила Камиллу. А привязал, потому что ты уже выросла и стала проявлять характер. Да и знаешь, это ведь твой первый раз. Ты не знаешь чего ожидать. Я обещаю в следующий раз ничего из серии «садо-мазо» не будет. И сегодня я сделаю всё аккуратно. Если ты будешь послушной, ты практически ничего не почувствуешь.
— М-м-м, — жалобно промычала Ева, из глаз её покатились слезы.
— Ну, малышка, — Даниель страдальчески скривил лицо. — Я люблю тебя девочка, всё будет хорошо, — заверил он, поцеловав её в мокрую щёку.
Как и обещал, Даниель был аккуратен, только вот Еве от этого легче не стало.
Он насиловал её ещё два года, пока Еве не исполнилось пятнадцать. В ночные смены Ады, пробирался в детскую забирал Еву, уводил в гостиную, где ночевал сам, в спальню Ады, а иногда запирался с ней в ванной. Каждый раз, чувствуя его прикосновения, Ева закрывала глаза, а он брал её за подбородок и просил посмотреть на него. И каждый раз он признавался ей в любви, видел себя героем «Лолиты», не увлечённым нимфеткой, а поистине влюблённым в неё.
Всё закончилось, когда Ева осмелилась накинуться на Даниеля с кулаками и угрозами, что прямо сейчас позвонит матери, и в полицию, и он кончит на нарах. Каково же было её удивление, когда двадцатипятилетний мужчина, вытирающий струйку крови, тянувшуюся из носа, расплакался, точно ребёнок. Он не просил у неё прощения, не умолял держать всё в тайне, обещая больше к ней не касаться, он просто плакал. Ева глядела на него, а сердце щемило от жалости. К мужчине, испортившему ей жизнь, нанёсшему непоправимую, психологическую травму, причинившему столько боли и страдания. Она едва удержалась, и не расплакалась сама. С её языка едва не сорвалась фраза «я беру свои слова обратно». Но видимо доля здравого смысла в ней всё-таки осталась. Собрав всё своё мужество, придав голосу бесстрастной холодности, Ева пообещала не раскрывать дядю, если он сегодня же соберёт свои вещи и исчезнет из города навсегда.
Даниель принял её предложение. Дождавшись Аду, он тем же вечером покинул их квартиру.
Ложась в постель, Ева обнаружила под подушкой томик стихов со злосчастной фотографией и короткой надписью на форзаце «Люблю тебя. Вечно твой Д.». Первой мыслью было разорвать книгу на мелкие снежинки, но Еву что-то остановило. Стиснув книгу, она забросила её в угол комнаты и отвернулась к стенке. Утром глаза бегали по строчкам лирических стихов, с животной страстью впиваясь в каждое слово в каждую букву. К вечеру она поняла, что никогда не сможет расстаться с книгой.
Неделей позже Ева, проклиная всех и вся, в первую очередь саму себя, призналась, что скучает по Даниелю. Она ненавидела его, боялась его и посмей он сейчас переступить порог их квартиры, она бы набросилась на него, расцарапав не только шею, но и лицо, но в то же время хотела вернуться в прошлое, когда её дядя ограничивался сухим поцелуем сжатых губ.
Желая сбежать от всех, а главное от себя Ева увлеклась миром сновидений. Она уже давно обнаружила дар, с помощью которого перемещала вещи из сновидений. Сверхъестественные штучки не удалось скрыть от Камиллы, и восторженная «магией» сестры девочка, покрывала Еву, когда «оживление» выходило из-под контроля (правда это было нечасто). С отсутствием в её жизни дяди — то, что за ней никто не приходит среди ночи и не просит «поиграть», для Евы было не меньшим волшебством, чем оживление сновидений, — девушка приступила к решению загадки своих мистических способностей.