Глава 22
22
Погрузившись в сон, Мрак оказался в переполненном кафе кинотеатра. Все столики и места за барной стойкой были заняты. Жёлтый приглушённый свет создавал атмосферу домашнего уюта, а тихие беседы посетителей напоминали вечерние посиделки друзей и родственников, собравшихся на праздники или выходные. По крайней мере, так казалось первые пару секунд. На самом же деле, если приглядеться внимательней, то сразу замечаешь искажённые гневом лица. Мирный гул голосов, жужжал как разорённый осиный улей. Люди не повышая голосов, сыпали друг в друга упрёками и брызгали ядом, кое-как удерживаясь от рукоприкладства. Даже бушующая за окном гроза с ревущими раскатами грома, выглядела более благосклонной, нежели собравшиеся в комфортном сухом месте люди.
Марк прошёлся по залу кафе, в поисках Евы. Девушки он не обнаружил, но зато заметил одну довольно-таки забавную, в то же время пугающую особенность. Когда он проходил мимо столиков, посетители умолкали, поворачивали лица в его сторону, одаривали вопросительно-подозрительными взглядами, но стоило Марку отдалиться на пару шагов, возвращались к шипящей ругани, словно его появление стиралось из их памяти. Была ли эта необычность раньше, или она появилась в тот момент, когда Хранитель начал охоту на него, Марк сказать не мог. До знакомства с Евой он не баловал окружающих его людей вниманием: наблюдал лишь за поведением одноклассников, массовка же его интересовала не больше пепельницы, о дно которой отец давил сигареты.
За окном тёмно-синее небо разрезала молния, послышался новый раскат грома. Дождь сплошным потоком заливал панорамные окна кафе. Струйки воды блестели в свете фар проезжающих мимо автомобилей. Выходить под дождь Марку не хотелось, но и отсиживаться в переполненном зале кафе в ожидании Евы смысла не было, девушка могла не появиться.
Накинув капюшон толстовки на голову, пусть и понимал, что он его не спасёт, Марк оторвался от созерцания бушующей за окном стихии, поспешил в сторону выхода.
Под крышей большого полукруга крыльца с четырьмя бетонными колоннами Марк осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть бегущую к нему Еву. Представил как она, кутаясь в безразмерной толстовке, перепрыгивает лужи, затянутый лямками капюшон скрывает пушистые волосы, комично обтягивает лицо с лукавым прищуром глаз и надменной ухмылкой. Поднявшись на крыльцо, она отпустит в адрес Марка какую-нибудь язвительную шутку, после чего влажные холодные пальцы стиснут его ладонь, и она перенесёт его на высоту в сотни метров в тёплый солнечный день. Но Ева Орман на встречу не спешила, и Марк почувствовал разочарование, когда при вспышке света очередной молнии увидел пустые улицы с чёрным асфальтом и огромными лужами с пузырящимся в них дождём.
Раз Ева не собирается являться в его сон, значит, Марк навестит её сам. Лица коснулась мечтательная улыбка. Они поменяются ролями, и теперь он понаблюдает за ней, попытается выяснить что-то сокровенное, известное только семье Орман. Ведь должен же быть у него против Евы хотя бы один козырь? Марк смутился, а затем и вовсе сник. Не будет ли его шпионство выглядеть как недоверие или проверка девушки? Не обидит ли он Еву, не отвернёт от себя? Марка разбирало любопытство, девушка о себе ничего не рассказывала, а ему безумно хотелось знать её чуточку лучше, стать ближе. Глубокий вдох, медленный выдох. Стать ближе? Глупая затея. Ева чётко дала понять, что между ними никогда ничего не будет, даже дружбы. Они просто…кто? Знакомые? Приятели? Скорее два человека, которых объединяет общая цель: избавление от Хранителей.
Хорошо, шпионить он не будет. Перенесётся в сновидения Евы под предлогом обдумывания дальнейшего плана действий. Скривился. Как же по-идиотски звучит! Она не настолько глупа, чтобы верить в подобный бред. Да и зачем вообще что-то придумывать? Перенесся и всё тут. \
Может ему повезёт, и он увидит её парня, оценит свои собственные шансы. Только бы не попасть в пустую комнату, которая каким-то чудом не заморозила его насмерть. Если бы не его оживление, у Хранителей сейчас было бы в два раза меньше работы.
Обойдя колонну, Марк занёс ногу над ступенью, намереваясь ступить под дождь, когда заметил приклеенный к ней лист с его фотографией.
«Разыскивается. Кто увидел просьба сообщить»,— гласила надпись под снимком. Ни номера телефона, ни краткой информации кто разыскивает и куда, а главное кому сообщить. Но Марку этого и не требовалось, он знал кто, и для чего его ищет.
Ощутив холодок, пробежавший вдоль позвоночника, поднявший волосы на затылке, Марк сорвал лист, оставив левый верхний уголок болтаться на ветру, обернулся по сторонам. Мерзкое чувство, что за ним наблюдают, закралось в душу, вызвав приступ паники. Раскат грома заставил вздрогнуть.
Из массивных дверей кинотеатра потянулись люди, заполнявшие зал кафе. В скорбном молчании, неторопливо спускались по лестницам крыльца, как бесчувственные куклы шлёпали по лужам, утопая в них по щиколотку. Их в миг отяжелевшие от дождевой воды одежды облегали тела, тянули к земле. Проходя мимо Марка, они медленно поворачивали головы, глядя на него холодными, бесцветными глазами, и удалялись в сырую темноту ночного города, словно зомби, бредущие в предрассветных сумерках к своим могилам.
Марк, сложив листок вчетверо, сунув его в задний карман джинсов, сбежал по ступеням, перепрыгивая лужи, побежал вдоль по тротуару. Он двигался ни куда-то конкретно, его задачей было убежать как можно дальше от кинотеатра и людей-манекенов, за которыми стояли Хранители.
Вымок в считанные секунды. Холодная одежда липла к телу, забирая остатки тепла. Оглядевшись по сторонам, Марк попытался воссоздать в памяти образ Евы, про себя словно молитву твердя её имя. Но все его потуги оказались бесполезны. Паника, чувство, что за ним гонятся, не давали закрыть глаза, погрузиться в собственные мысли и образы.
Дрожа всем телом, не сбавляя шаг, Марк двигался по мокрым тротуаром, навстречу проезжающим мимо машинам, освистывающим его грязью. Ему во что бы то ни стало нужно закрыть глаза, абстрагироваться от мира своих сновидений. Но каждый раз, прикрывая веки, он распахивал их, в нервном порыве оглядывался по сторонам, уже ощущая тянувшиеся к нему руки в чёрных перчатках.
Как он жалок! Ищет помощи у девушки, которой грозит не меньшая опасность. Трясётся от страха, точно мышонок в лапах кота. Марк попытался напомнить корящей его совести, что дрожь вызвана страхом лишь отчасти, в основном его лихорадит от холода. И он спешит к Еве не для того, чтобы спрятаться у неё под крылышком — пусть это и было бы очень даже неплохо, — а показать листовку. Вновь перейдя на бег, Марк усмехнулся. Как он ловко прибегнул к самой страшной лжи — лжи самому себе.
Оглядывая пустынные улицы (поток машин иссяк), Марк, вспомнил слова Евы, держаться ближе к толпе людей, один он привлекает больше внимания, является лёгкой мишенью для Хранителей.
Уже поздно, подумал он, заметив во вспышке молнии мужской силуэт в фетровой шляпе с широкими полями, по которым стекала вода.
— Что же ты замер малыш? Беги к папочке, — с язвительной интонацией в голосе сказал Хранитель, заметив оцепенение Марка.
Марк, поддавшись воле инстинкта, попятился назад, боясь отвести взгляд от Хранителя.
— Даже не думай, сучье дерьмо! — голосом Раевского предупредил Хранитель, когда Марк, развернувшись, бросился в противоположную сторону. — Сраный ублюдок, — сплюнув, выругался Хранитель и поспешил за подростком.
Марк бежал так быстро, как только мог. Он не смел, оборачиваться, звука шлепающих по лужам шагов было достаточно, для осознания: Хранитель его догоняет.
«Ева Орман. Ева Орман. Ева Орман», — вторил Марк, желая перенестись в сновидения девушки. Картинка перед глазами хоть и прыгала, но острой ряби предвещающей телепортацию не ощущалось. Хранитель же едва не наступал на пятки, и Марк, полагаясь на интуицию, закрыл глаза. «Ева Орман. Ева Орман. Ева Орман».
Толчок. Марк падает на колени, озирается по сторонам. Из груди, где клокочет загнанное сердце, вырывается вздох облегчения. Ушёл. Он вне мира своего сновидения, а значит вне опасности.
Поднимаясь на ноги, Марк осматривает место, в котором оказался.
Тихий летний вечер загородного посёлка. Гравийная дорога, вдоль которой тянутся деревянные и кирпичные дома с жёлтыми квадратами окон. Прогретый дневным теплом воздух напоён цветочным ароматом, редким пением птиц путающихся в кронах деревьев, стрекотанием кузнечиков в высокой траве. Огненная полоса горизонта добавила полиэтиленовому небу лиловый оттенок. Где-то за домами слышится мычание коров, жалобное блеяние овец. Удалённый от урбанизации уголок располагающая к романтике атмосфера. Вроде бы всё прекрасно, если бы не гнетущее чувство тревоги осязаемым облаком висящее над головой Марка и крышами домов.
Марк снимает капюшон, а затем промокшую толстовку. Выжимает её. Сухая земля под ногами впитывает влагу с жадной благодарностью. Хлюпая водой в мокрых ботинках, держа толстовку в руке, он идёт по дороге, приближаясь к домам. Местность неизвестная, возможно, как-то связана с Евой, поэтому Марк решает постучать в один из домов, расспросить жителей о семье Орман.
Ступив с дороги в траву, направляясь к тропинке, ведущей к деревянной калитке, Марк слышит шорох, доносящийся с противоположной стороны дороги. Обернувшись на звук, он видит затаившуюся, пригнувшуюся под окнами дома, с потемневшими от времени брёвнами, знакомую фигурку в мешковатой одежде. Сняв хлюпающие, отяжелевшие ботинки, оставив их в траве, Марк, изменив направление, крадётся к дому, и шпионившей за его обитателями девушке.
Он двигается с осторожностью леопарда, караулящего косулю. Его взгляд, словно лазерный прицел снайпера, устремлён в спину Евы, что вцепившись в карниз, поглядывает в освещённое изнутри окно. Она так занята наблюдением, что не замечает подошедшего, вставшего рядом с ней Марка.
— Вот значит, как ты проводишь свободное время, — шепчет Марк. Привалившись спиной к стене, касаясь плечом рамы с облезлой голубой краской. Он радуется произведённому эффекту неожиданности.
— Чёрт! — шипит Ева, падая на папу. Она пронзает Марка яростным взглядом. — Что ты здесь делаешь?
Ева ползёт под окном. Миновав его, поднимается на ноги.
— Кто на этот раз? — спрашивает он, и прежде чем Ева, вцепившись в плечи подростка, дёргает его от окна, Марк успевает разглядеть хозяина дома.
В скромно обставленной гостиной, откинувшись на спинку дивана, сидит Хранитель Евы. Нет не Хранитель, её дядя с фотографии, постаревший на десять лет. Заметно возмужавший мужчина в возрасте двадцати восьми, тридцати лет с круглой родинкой на щеке. Он перелистывает потёртые страницы томика стихов Евы. Лицо выражает умиротворение. В отличие от Евы, сжимающей книгу с яростью, точно желая причинить ей, боль и услышать сдавленный писк, он поглаживает страницы с трепетом и нежной аккуратностью, будто прикасается к чему-то живому и хрупкому. Он словно ностальгирует по прошлому, воспоминания которого согревают сердце. И вот мужчина подносит книгу к лицу, вдыхая её запах. Марк видит, как при вдохе ширится его грудная клетка, сквозь материю футболки проступают очертания рёбер.
— Не смей туда смотреть! — шипит Ева, опасаясь, что хозяин дома может её услышать. Она хватает Марка за ворот рубашки, стискивает в кулаке, так, что парню не хватает воздуха, давит на грудь, локтём прижимая к стене.
— Пусти, ты меня задушишь, — хрипит Марк, высвобождаясь от хватки Евы. В девушке столько гнева, что будь у неё нож, она бы не раздумывая, всадила его Марку в сердце или перерезала горло.
— Я тебя сдам Хранителю! — сквозь зубы, бросает Ева. Схватив Марка за запястье, она тащит его прочь от дома. — Что ты видел?
— Твоего дядю. Если ты мне не соврала и на фото в книге действительно твой дядя. Зачем ты за ним шпионишь? Чёрт! — В ступню Марка, закрытую только сырым носком, воткнулся камушек с дороги.
— Не твоё дело! Почему ты босиком? Ты сырой? Ты же мокрый до нитки! Выглядишь как кусок дерьма! — выплюнула она, а затем с большим ожесточением сдавила запястья Марка, увлекая его подальше от улицы с домами.
Он не сопротивлялся, лишь изредка подпрыгивал, тряся то одной то другой ногой, избавляясь от прилипающих к носкам камушков, больно колющих ступни. Так же его не волновал поток ругательств из уст Евы. Он понимал, что своим неожиданным появлением застал её врасплох, чем разозлил, поэтому дал высказаться, как говорится выпустить пар. А ещё он надеялся, что гнусности, которыми обливала его Ева прямого отношения к нему не имеют. На самом деле она так не считала, всего лишь желала сделать ему больно, отомстить.
— …я помогу тебя обнаружить. Скажу, что ты полный придурок и не совру. Да они и так это прекрасно знают. Стоит только посмотреть на твое личико! Грёбанный неженка…
— Мне нравится у тебя во сне, — пропуская мимо ушей тираду Евы, оглядывая открывающееся за домами поле и берёзовую рощу, сказал Марк.
— Это не мой сон, сопливый мажор! — Ева ткнула пальцами Марку в грудь. — Я вообще не понимаю, как ты здесь оказался.
Потерев грудь свободной рукой (Ева до сих пор сжимала запястье его левой руки), Марк заметил, что девушка «остывает».
— Что ты имеешь в виду? А чей это сон? И где мы?
— Моего дяди, за которым ты нагло подглядывал! — очередной удар в грудь Марка, на этот раз кулаком.
— Это ты за ним нагло подглядывала, а я пришёл к тебе и случайно заглянул…
— Так уж случайно! — Ева поспешила ударить Марк, но он перехватил её кулак, стиснул в своей ладони. Дальше последовала ошеломляющая реакция Евы.
Девушка как-то странно вздрогнула, взглянув в глаза Марку, отпустила его запястье и, размахнувшись, залепила пощёчину, от которой у подростка зазвенело в ушах.
Марк, отпустив кулак Евы, смотрел на неё широко распахнутыми полными изумления глазами, борясь с желанием потереть «ужаленную» её ладонью щёку.
— Не смей. Ко мне. Прикасаться, — отчеканила она дрожащим голосом.
Марк, чей язык от шока прилип к нёбу, поднял руки вверх, обратив ладони к Еве, так будто сдавался. Он чувствовал, как горит и припухает щека. Чувствовал детскую обиду, ребёнка, которого отшлёпали незаслуженно за проделки брата или сестры. Чувствовал, как дрожит нижняя губа и подбородок. Хотел закусить её, но передумал, представив как жалко будет выглядеть. Он вспомнил мать, её покорность во взгляде, после пощёчины отца. Наверное, она чувствует то же, что и Марк в данную минуту. Она не может ответить отцу, как и Марк, Еве. Остаётся лишь терпеть.
— Прости, — прошептала Ева. — Я не должна была…. Я не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, прости, — её голос дрогнул, в горле послышался булькающий звук, точно она чем-то подавилась.
Ева потянулась к рукам Марк, взяла его за запястья. Всё это время он стоял, подняв их, боясь, пошевелиться.
— Мы не можем здесь оставаться, — глядя под ноги, держа Марка за руки, сказала она. — Если ты хочешь, я перенесу нас в домик на дереве. Если нет,…ты должен перенестись к себе. Здесь нельзя.
Марк видел её смущение и стыд, слышал растерянность, отчаянье в голосе. Он не хотел на неё злиться или обижаться, не мог.
— У меня кое-что есть. Я должен тебе показать, — глухим голосом заговорил Марк, вспомнив лист с его фотографией и Хранителя наступающего ему на пятки.
— Тогда в домик на дереве, — не поднимая глаз, сказала Ева.
***
Ева сидела в кресле, подтянув к себе колени, растягивая рукава толстовки. После пощёчины, она так и не смогла посмотреть Марку в глаза. Чувствовала себя до отвращения паршиво, пусть и сознавала — подросток на неё не сердится.
Так как мокрые джинсы Марка, не позволяли присесть на кровать, он расположился на полу в квадрате солнечного света льющегося сквозь проём единственного окна. И пока он устраивался, подставляя спину тёплым лучам солнца, закатывал короткий рукав рубашки, оголяя плечи, доставал из кармана слипшийся от влаги лист с его фотографией Ева опустив голову, заговорила. В тихом голосе слышалось смеренное спокойствие. Она не столько обращалась к Марку, сколько к самой себе.
Улица посёлка, на которой побывал Марк, когда-то была частью жизни Евы Орман. В доме с потемневшими брёвнами и наличниками с облупившейся голубой краской прошли первые семь лет её жизни. В то далёкое, беззаботное время Ева имела полноценную семью: двое родителей, крошку сестрёнку, а в придачу любящего дядю. Будучи ребёнком, она не сознавала царящую в семье проблему (алкоголизм отца) и не замечала событий предвещавших распад семьи. Родители Евы жили в «гражданском браке» и когда мать девушки дошла до ручки, она просто собрала детей, брата и перебралась в город, где начала новую жизнь.
Молодой женщине пришлось нелегко. Рано схоронив родителей, привыкшая опекать брата (которого любила не меньше дочерей, а может даже больше) Ада Орман в короткие сроки, сняла жильё, устроила Еву в школу, бросилась на поиски работы. Брату Ады, Даниэлю Орман — к тому времени ему исполнилось восемнадцать, — предстояло пару месяцев побыть няней для годовалой Камиллы, после чего Ада собрав документы брата, устроила его в колледж. Так как сама кончила ПТУ, учёба брата для неё стояла на первом месте. Таким образом, Ада Орман с тремя детьми на шее вертелась, волчком стараясь свести концы с концами. Даниэль, наблюдавший потуги сестры, за первый год обучения, пять раз пытался забрать документы из колледжа и пойти на работу. Пять раз костлявый кулак Ады Орман стучал о стол, вбивая в голову брата простые истины, внушая большие надежды на будущее.
Едва Камилле исполнилось два, Ада Орман устроила её в садик и, вздохнув с облегчением, смогла помимо ночных рабочих смен взять ещё и дневные. Теперь дома она появлялась крайне редко, и в такие моменты чаще всего пребывала в спальне в забытье тяжёлого сна. Даниэль продолжал учёбу, а также исполнял роль няни, заменив девочкам не только отца, но и мать.
Поползновения Ады Орман, её несгибаемый внутренний стержень, врождённая бережливость сыграли на руку. Уже спустя три года женщина, считавшая каждую копейку (сколько Ева себя помнит, в семье Орман имелось только всё самое необходимое) взяла маленькую двухкомнатную квартирку в ипотеку.
Кончив колледж Даниэль, выказал желание работать, но одобрение от сестры не последовало. Ада настояла на дальнейшем обучении и получении высшего образования. Беспрекословно подчиняющийся сестре, Даниэль не смел возразить. Поработать ему удалось спустя четыре года, а ещё через год он сообщил сестре, что собирается попытать счастье в столице. Сколько бы Ада его не уговаривала и не умоляла остаться с ней и девочками (её главный аргумент звучал так: «мы в тебе нуждаемся») Даниэль своего решения не изменил.
Вот уже два года Ева ничего не знала о дяде. Она честно призналась, что не питает к нему тёплых чувств, и встреча с ним в мире вне сна вызвала бы в ней бурю отрицательных эмоций. Но необъяснимая тяга влекла в его сны, где она, Ева, не выдавая своего присутствия, наблюдала за Даниэлем, за его внешними переменами, вглядывалась в незнакомые лица окружающих его людей, желая узнать о нём что-то новое, неизученное. За этим шпионством Марк её и застал.
Переведя дух, и наконец-то подняв на Марка встревоженный взгляд, Ева попросила не задавать относительно её короткой речи вопросов и сообщила, что жалеет о пощёчине. Ей, правда, очень жаль.
Марк отмахнулся, мол, уже забыл о ней, хотя щёку ещё покалывали отголоски недавней боли. Он протянул чуть подсохший лист с его фотографией Еве.
Девушка, взяв лист в руки, внимательно изучила фотографию, словно изображённый на ней подросток был ей не знаком и это не он сидел на полу напротив неё. Затем прочитав короткую строчку, под снимком передёрнула плечами и, сложив лист, вчетверо вернула Марку.
Она молчала. Марк смотрела на неё с ожиданием. Ева достала томик стихов, стиснула его в руках.
— Паршиво, — наконец заключила она. — Теперь тебе будет не продохнуть. За тебя взялись основательно. Понимаешь, что это значит? — Ева оторвалась от созерцания книжной обложки.
Марк неоднозначно пожал плечами. Его собираются убить. Приятного в этом конечно мало, но информация порядком устарела. Этим не удивишь, хоть листовки — Марк был уверен, что они расклеены по всему городу мира сновидений — вызывают холодную дрожь, и внутренний дисбаланс.
— Тебе больше не позволят спокойно перемещаться в сновидении, — принялась пояснять Ева. — Не позволят менять погоду. Ты промок до нитки. Был дождь? Теперь все твои сны буду похожи на фильмы ужасов. Всегда темно, всегда гроза и грязь, и ниспускающие с тебя глаз ищейки.
— И правда, паршиво, — заметил Марк. Он пытался придать голосу беззаботности, но слова прозвучали серьёзно, даже угнетающе.
— У тебя есть одно преимущество, — Ева вспомнила цветной «снимок» Марка в чёрных глазницах Хранителя. «Опасен», — гласила надпись.
— Вытягивание людей из сновидений? — догадался Марк. Ева кивнула. — Но ведь я его не контролирую.
— Утверждать не берусь, но с вероятностью в девяносто процентов могу заявить, что «оживление сновидений» происходит на фоне стресса, — произнесла Ева неуверенным голосом. Было видно, что она сама сомневалась в своей догадке.
Марк устремил на девушку задумчивый взгляд. Доля логики в её словах определённо есть. Большинство оживления явлений и перемещения вещей из мира сновидений, не говоря уже о людях, произошли в момент, когда в кровь Марка попадал адреналин, когда его эмоции брали верх над разумом. Это был не всегда стресс. Иной раз (как в случае с водой, обрушившейся на кровать и залившей пол спальни) «оживлению сновидений» способствовали эндорфины вырабатываемые в клетках головного мозга. Что это за дар и почему им обладает Марк оставалось загадкой. Одно он знал точно, управляет феноменом эмоциональный всплеск, а не холодный расчёт, а это куда сложнее. Будь наоборот, Марк мог бы считать себя кем-то вроде супермена, смело шагающего с крыши не боясь разбиться или иллюзиониста вынимающего из пустого цилиндра семейство кроликов.
Высказав свое умозаключение вслух, Марк получил одобрение со стороны Евы, которая благодаря упорному копанию в происхождении дара, несколько месяцев назад пришла к тому же выводу.
— Допустим с «оживлением сновидений» что-то прояснилось, только вот я ни как не возьму в толк, в чём здесь мое преимущество? Что с того что я дважды вытяну Хранителя в свой мир?
— Да то, что ты предотвратишь собственную смерть, когда его руки сомкнутся у тебя на шее, — пояснила Ева.
— Да, да, — покачал головой Марк, вспоминая слова девушки о том, что Хранитель, оказавшись вне своего мира, не посмеет тронуть Марка, так как тот является чем-то вроде перехода между мирами. — Просто не могу представить его у себя дома стоящего над моей кроватью, устремившего на меня, как ты выразилась пустые глазницы, в ожидании, когда я усну, и он сможет вернуться в мир сновидений, чтобы продолжить меня душить!
Ева посмотрела на бледного Марка, дёргаными движениями вытирающего ладони о джинсы. Его руки ходили с нервной резкостью, словно были испачканы, и он намеривался их очистить, даже если трением заставит вспыхнуть влажную материю.
— Хуже не придумать, — задумчиво произнесла Ева. — С другой стороны, на что не пойдешь ради спасения собственной жизни?
— Но не засыпать под пристальным взглядом Хранителя! — возмутился Марк, чувствуя, как по коже забегали мурашки.
— Ты можешь принять таблетки, — предложила Ева. — Те, от которых ты проваливаешься в глухую пустоту. Так ты себя обезопасишь. Если Хранитель перейдёт благодаря тебе в мир сновидений, он не сможет тебя найти. По-моему гениальный план! — воскликнула воодушевленная Ева. И прежде чем Марк попытался возразить, она добавила: — Но я бы на твоём месте, вытянув его из мира сновидений, не позволила вернуться.
— Ты бы его расчленила как мясник, — сказал Марк, глядя как Ева стиснула зубы и впилась пальцами в книгу. — Я на это не пойду. Я не смогу хладнокровно прикончить двойника моего отца, даже если у него вместо глаз будут пустые глазницы.
— Не обижайся, но ты уже однажды напал на отца, чьё лицо дополняли глаза, а не пустые глазницы, — напомнила Ева.
— Я был охвачен страхом! Я был в панике! — покраснел Марк. — И я тогда понятия не имел о Хранителях, — в своё оправдание добавил он.
— Уверена, вытянув Хранителя, второй раз ты будешь напуган не меньше, — опустив голову, сказал Ева.
— Я не собираюсь никого вытягивать. Я вообще не собираюсь с ним больше встречаться. И я не хочу больше касаться этой темы, хотя бы сегодня, — быстро добавил Марк, заметив приоткрывшийся рот Евы, готовой в любую секунду обрушить ряд язвительных реплик.
Подростки замолчали. Ева принялась листать книгу, чьи засаленные, потёртые страницы создавали приятные шелест. Марк загибал уголки сложенного вчетверо снимка.
Прошло не меньше получаса, прежде чем Ева нарушила тишину. Она спросила у Марка, есть ли у него созданные его воображением места, вроде домика на дереве или веревочного моста. Когда Марк отрицательно покачал головой, она пообещала научить его пользоваться воображением в полезных и развлекательных целях. Тем более, заявила она, так будет проще скрываться от Хранителей.
Марк заметно повеселел и даже разговорился. Он представил как они с Евой, словно Бонни и Клайд безнаказанно уходят от Хранителей, веселятся, искажая мир сновидений, как им вздумается, катаются на «Роллс-рейсе» по извилистым шоссе, что тянутся вдоль скалистого берега океана, где утопает огненный шар солнца. Почему он раньше не догадался, не попробовал создавать в мире сновидений свою действительность? Это же практически рай на земле. То, что в бодрствовании кажется иллюзией, в мире сновидений самая что ни на есть реальность. Ни к этому ли стремятся люди создавая ЗD и 5D кинотеатры, игры? Всего лишь для того, чтобы пусть на несколько часов, но погрузиться в другой мир, отличный от нашего существующего мира.
Остаток ночи (пока Марк не проснулся) подростки провели, практикуясь в новом для Марка искусстве — проецирования воображаемых мест, которые были настолько естественны и явственны, что при пробуждении предметы, окружающие Марка казались серыми, ненастоящими, а обстановка декорациями к театральной постановке. Лишь угрюмый взгляд отца и опущенные опухшие от слёз, веки матери заставили, как бы это банально не звучало, проснуться окончательно, поверить в материальность этого унылого озлобленного мира. Но тяжелее всего было расставаться с Евой — девушкой, которая не питала к Марку и ничтожной капли нежных чувств, тем не менее заставляла сердце подростка биться с удвоенной силой.