BoG

Понятия не имею, сколько прошло времени с момента, как ушла Энджи, а я, сгорбившись, засела со сжатым в руке мобильным и его горящим экраном. Уставившись на свои свисающие с края постели голые ступни, касающиеся густых ворсинок мягкого ковра, я, давно прошерстившая почту, никак не могла смириться с одним неоспоримым фактом: Калеб мне не написал.

Искусанный ноготь большого пальца свободной руки был свидетельством моих размышлений; пустая строка начатого ему сообщения – как запечатленный жест нерешительности.
Отчаяние потихоньку отступало, совсем недавно принятое решение со всем смириться поддалось жесткому, критикующему мой павший духом настрой сомнению. Я нахмурилась тому, какой тряпкой посмела недавно быть.
А затем тяжко вздохнула.
Теперь с моими чувствами все очень непросто. Но даже так, с какими бы трудностями мне не предстояло еще столкнуться, ситуацию с Калебом во что бы то ни стало нужно прояснить; я буду готова выслушать его вновь – в этот раз уже глядя друг другу в глаза. Так я точно сумею узреть истину и во всем окончательно разобраться. Я смогу это вынести. Надеюсь. Совсем скоро выпускной и наши пути разойдутся, и я забуду о нем и буду жить дальше. Это будет лучшим исходом для всех, так ведь?

Я вновь посмотрела на экран, задумалась и, занеся палец над клавиатурой, который раз его отняла. Нет. С глаз долой, из сердца вон, дорогуша. Поговорим в школе. И точка.
За дверью послышался шустрый, быстро приближающийся топот. Я обернулась ровно в тот момент, когда дверь с размаху отворилась и на пороге, вытянув руку вперед, застыла крохотная фигурка Энджи. Выглядела она, мягко говоря, уморительно: девчонка усердно пыталась скрыть свою легкую растерянность в глазах (все из-за громко впечатавшейся в стену двери, которую она, переусердствовав с силой, было распахнула). Тактично отряхнув серую джинсовую юбку от воображаемой пыли, прошла в комнату, где вновь плюхнулась рядом со мной на постель и, подперев ладошками подбородок, стала размахивать ногами из стороны в сторону.

– Боги милостивые, дорогая, это было очень громко, – прозвучал взволнованный женский голос, и фигуристый силуэт его владелицы, высвобождаясь из мрачных теней коридора, тут же вошел в комнату.

– Гляди, вот она, – с улыбкой шепталась Энджи, не сводя глаз с дверного проема. – Именно благодаря ей Ян избежал участи стать частью детского дома. Наша самая добросердечная мама – Хелен.

Красивейшая рыжевласая дама окинула взглядом помещение и, отыскав меня, с облегчением прислонила к груди руку.

– Ах, здравствуй, – на выдохе произнесла она, прильнув к постели. Ее невероятные водянистые глаза пленили меня; теплая рука, бережно опустившаяся на плечо, обняла нежно, по-матерински. – Как твое самочувствие?

Знаете, этой женщине удивительным образом удалось одним лишь своим видом расположить меня к себе. Более того, с первых секунд, как мы увидели друг друга, я, почему-то, была готова довериться ей – да даже о секретах своих поведать, что уже вот-вот, крутясь, норовили соскочить с кончика моего языка. И это даже не казалось чем-то странным.

– Я... х-хорошо, – пробормотала я, – благодаря вам, разумеется. Спасибо, огромное, правда. За то, что позаботились. И простите за это, – поджав губы, я стыдливо опустила глаза.

– Не стоит, милая, наша семья никогда не была безразлична к бедам других, – ответно накренив голову, Хелен мягко улыбнулась, по ее плечам к груди скользнула огненно-шелковистая волна из волос. – Знай, никто не винит тебя в том, что произошло.

– И тем не менее... Такое неформальное знакомство, я уверена, оставило у вас не самое лучшее впечатление обо мне. Мне правда неловко.

– Вот еще! Ты мне, между прочим, понравилась, – громко воскликнула Энджи, а затем сбавила голос, пробурчав: – Терпеть не могу, когда кто-то берется решать за меня...

Я обернулась через плечо, не то под действием сомнения в правдивости ее слов, не то просто желая возразить, чтобы, словив на себе ее красноречивый взгляд, сомнения, как капельки росы на утреннем летнем солнце, лишились бы всякого основания на свое существование, но не к девчонке, надувшей губы, внимание мое, в итоге, было адресовано – им завладела высокая, стоявшая подле рекамье тощая мужская фигура.
Одетый в темно-синее поло и брюки, он глядел на меня не мигая. Мужчина походил на призрака – я даже не слышала, как он вошел. Похоже это...

– В этом доме нет судей, поверь мне, – строго категоричное заявление побудило меня вновь посмотреть на неизменно ласковую женщину.

– Хорошо. Ладно.

И почему я так легко с этим согласилась? Хелен улыбнулась: на ее румяных щеках появились крохотные ямочки. Ужасно хотелось обернуться к тому мужчине. Наверное, чтобы не показаться бестактной (куда уж мне в моем то положении!) и просто поздороваться. Иной причины просто быть не могло. Что-то в нем мне напоминало. Но тут вновь заговорила Хелен.

– Знаешь, как мы поступим, чтобы "раз-ру-лить" всю эту пресную ситуацию? Прежде, я спрошу тебя: с твоего позволения, мой муж, Говард, проведет небольшой осмотр, ты не против? – От ее глаз не укрылась дернувшаяся на моем лбу вертикальная складочка и она поспешила пояснить: – Пожалуйста, не пугайся. Как только мы обо всем узнали, сразу же позвонили в экстренную службу, но, из-за магнитных бурь – возможно ты о них слышала? – пришлось взять ситуацию в свои руки.

О, точно, магнитные бури. О них я, конечно же, помню. Может, они и на Калеба повлияли тоже? Я кивнула – слишком быстро, не раздумывая. Ну а что? Разве после всего эта семья могла быть способна навредить? Думать об этом не хотелось.

– Что мне нужно делать?

– О, ничего такого: просто следуй указаниям. Дорогой?

Хелен, будто зная где тот находился, обернулась, подзывая мужчину к нам присоединиться. В буквальном смысле. Прежде, чем подойти к постели, Говард точеным движением ухватил рукою спинку стула, на котором недавно лежала моя сумка (теперь она находилась на полу у моих ног, подпирая прикроватную тумбу), ловко его развернул и, поставив напротив, сел.
Сперва сложилось впечатление, будто меня загнали в угол: сзади меня подпирала Энджи, спереди и слева были ее родители – мистер и миссис Моррелл, жаждущие мне помочь. Помочь же? Я неловко подняла глаза, ожидая увидеть то же безучастное лицо, что и прежде. На меня были обращены внезапно приветливые темно-зеленые глаза, виднеющиеся сквозь прямоугольные стеклышки с серебристой оправой очков. Когда наши взгляды пересеклись, на белом исхудалом лице дернулась скромная улыбка тонких губ.

– Рад видеть тебя в бодром здравии, Ирэн, – низкий тембр его хрипловатого голоса неожиданно породил по телу мимолетную гусиную кожу; скоротечно сошедшую под грузом пристального внимания. – Отсутствие скованности движений положительное предвещание скорого восстановления. Подметил это, находясь вон в том углу, отнюдь не ожидая, что окажусь разоблаченным в сию же минуту, как суждение об этом настигнет мою голову, – из груди Говарда донесся неопределительный звук: мужчина то ли хмыкнул, то ли хохотнул. – Дело в том, что, человек, не ведающий о непрерывном за ним наблюдении, куда более естественен в своем поведении нежели тот, кто оказался пойман и, вследствие, скован посторонним взором. Надеюсь, теперь мотив мой стало быть понятен и более не вызывает вопросов. К-хм. Могу я?...

Мужчина слегка склонился ближе, протягивая свою руку. Я пришла в замешательство: в отличии от контакта с Хелен, рядом с Говардом ощущалась источаемая, несмотря на проявленное им дружелюбие, неуютная атмосфера. Что я должна сейчас ему ответить? Или сделать? Зачем он подает руку? Мне следует ее пожать или это будет выглядеть нелепо с моей стороны? Нужно как-то расслабиться. Нужно просто кивнуть. Напрячь и расслабить мышцы. Все просто. И будь что будет. Я уже и так опозорена: наверное, родители Энджи тоже считают, что я караулила их дом ради Яна. Кстати, где он?
Вместе с кивком головы я невнятно угукнула. Говард подался ближе всем корпусом и его рука тыльной стороной коснулась моего лба. Касание длилось всего несколько мгновений, после чего на месте, где побывали его пальцы, остался странный холодящий след.

– Бледная, – констатировал он, сощурившись, – однако жар отсутствует. Пожалуй, твоему организму требуется больше времени на восстановление. Это в порядке вещей, не волнуйся. Кроме того, Ирэн, никто кроме тебя самой не знает тебя лучше всего. Ведь так? Твои слова, касательно твоего состояния, являются прямым и неоспоримым подтверждением общей положительной динамики. Сейчас мне нужна твоя рука. Ладонью кверху.

Тон переменился. И хоть это и был по прежнему любезный – в некотором роде даже соблазнительный, томно бархатный – голос, более он не вопрошал – требовал; следом улыбнулся новой, неестественно натянутой улыбкой. Не знаю, почему она таковой была мною воспринята. Возможно я утрирую, и все на самом деле не такое зловещее, каким кажется. Ведь найти в наше время действительно добрых людей настоящая удача. Тебе повезло, Ирэн, ау, ты чего? Зачем себя накручивать? Все мы разные, и у всех, тем более к незнакомцам, свой подход. Конечно, Говард недоволен моей выходкой, хоть и скрывает это. Его не осудишь – он делает все, что в его силах. И все же... нечто на подсознательном уровне продолжает наталкивать меня на мысли, будто с ним что-то не так (или со мной?). Черт, наверное, там в лесу, я все-таки стукнулась головой.

Я вытянула руку так, как было велено, прежде всего желая, чтобы этот "осмотр" поскорее закончился. И Говард, не спрашивая, не произнося и слова, обхватив ее своею ледяной ладонью, другой властно отдернул край рукава моей пижамы. Его палец быстро нащупал внутреннюю часть запястья, и он, уставившись на него, замер. Не меняя положения головы, я подняла глаза: такой сосредоточенный.
Говард был довольно привлекательным мужчиной средних лет; и ни одна морщинка, что избороздила его лоб и лицо, ни темные круги под глазами, что были ярким контрастом с бледным тоном кожи, ни тонких губ синюшность не могли это опровергнуть. Я разглядывала его гладкие, аккуратно зачесанные набок темные волосы, острые скулы, переходящие в не менее заостренный подбородок, как вдруг:

– Нервничаешь? – вдруг спросил он, по-прежнему не сводя глаз со стиснутого им запястья.

Я оказалась застигнута врасплох: все это время он измерял мой пульс. Вот так просто предоставив мне возможность себя бесцеремонно разглядывать, он меня подловил. Впрочем, сердце в моей груди взаправду было неспокойным.

– Немного, – честно призналась я.

– Не стоит, – Говард отпустил мою руку и произнес так, чтобы всем было слышно: – Беспокоится не о чем.

– Ну наконец-то. Я уж подумала ты там заснул! – громко заворчала Энджи, перекатываясь за нашими спинами по постели. – Мам? Как там обстоят дела с ужином? Он не подгорит? Не хочу как в прошлый раз картофельные угли грызть. У меня тогда все зубы черные были.

Из уст Хелен прозвучал обнадеживающий ответ, и Энджи довольно замурлыкала:

– Класс! Эй, Ирэн, ты же останешься с нами на ужин? Будет круто. И вкусно. Ты наверняка голодна. Голодна ведь? А ради меня останешься? Пожалуйста?

В этот момент я побоялась, что мой желудок сам пожелает разразиться красноречиво-говорящим ответом.
Конечно, от вчерашнего сэндвича давно и след простыл, но... разве я уже не воспользовалась добротой этих людей с излишним максимумом?

– Мы будем только рады, если ты присоединишься, – вкрадчиво произнесла Хелен, чем окончательно сумела убедить меня (моим разумом в тот момент завладели желания голодного желудка и только, черт бы его побрал).

Я кивнула, выжимая из себя неловкую улыбку.

– Чудно. Как чудно, что все мы пришли к единому согласию, – воодушевлено заключил Говард. – Но прежде, чем спуститься на кухню... Иоанн. Подойди.

Шаги раздались не сразу, но вскоре владелец имени, завсегдатай клуба кислых мин, удосужил всех своим присутствием. Молча, словно робот, подошел к столу, оставил на том доселе удерживаемых одной рукой поднос и отстранился, вернувшись, коль если не скрылся вовсе, куда-то (за сетчатым балдахином плохо видно) к дверному проему. Я обратила внимание на оставленное содержимое: фарфоровая чашка с ложечкой, пузырек с болотной жидкостью и стеклянный графин воды.
Энджи позади подпрыгнула на месте.

– Фу-у-у! Это оно, да? То самое "сна-до-бье"? Зачем? Пап, ты же сказал, что с ней все в порядке. Мам? Эй, мам? Ты, чтоли, с ним заодно? Офигеть!... Вы все что, хотите, чтобы Ирэн потом плевалась на меня, не желая дружить, думая, что моя семья свихнулась и хотела ее отравить? Ты это специально, да, папа? – девчонка, что только что вопила, придвинулась ко мне; ее подбородок стал нависать в паре дюймов над моим плечом. – Они пичкали меня "этим", чтобы укрепить иммунитет и все такое. Эта штука ужасно противная и горькая и...

– И если бы не народная медицина, – нахмуренная Хелен дрогнувшим голосом прервала откровения Энджи, обернувшись, – невесть знает как бы мы выкарабкались. Ты об этом знаешь, милая, как никто другой.

Энджи сморщила нос.

–... И некоторым умным лекарствоварам давно пора было вписать в рецепт какой-нибудь рафинад! – переведя взгляд на отца, она высунула язык.

Говард поднялся на ноги – и, как сперва подумалось, ухом не повел; мышцы его руки перекатились, когда он взял и бесшумно отставил в сторону секунду тому назад занятый им стул.

– Прекращай устраивать сцены, – лаконично прозвучало из уст его профиля. – Ирэн, аллергии имеются? Ромашка? Календула? Розмарин?

Вместе со словами в руках мужчины ловко откупорился пузырек, но содержимое изливать не торопился – ждал. Я заерзала на месте.

– Арахис. Не переношу его.

Говард кивнул, зачерпнул ложечкой, как оказалось, довольно вязкую консистенцию (Энджи ощутимо стала ворошиться позади. Сунулась под одеяло? Сбежала?), протянул мне. Дурной резкий запах тут же ударил в нос. Я поджала губы, глядя на нечто в моих руках: среди болотной зелени кое-где просматривались уцелевшие части некогда белых лепестков, а это что? – пузыри? Фу. Мне действительно нужно это засунуть себе в рот?
Говард тем временем наливал воды.

Видела бы меня сейчас моя Гвен. Она исключительная сторонница науки – точнее, научной фармакологии. Если бы вы только видели нашу домашнюю аптечку...
Я глубоко вдохнула – хоть бы не испачкать этот прекрасный розовенький ковер – и сунула в рот ложу.
Черт возьми. Как. Же. Это. Было. УЖАСНО. Бедная Энджи оказалась права. Они действительно лечили ее подобным образом?
Проглоченная не без спазма горла смесь обжигала стенки пищевода – было горько, очень горько. Глаза покрасневшие стало щипать; в желудке разразилась борьба: поступившую к нему массу тот усердно пытался вытолкнуть обратно. Только этого не хватало! Я была готова залиться приступом кашля, – словно попало и в легкие тоже, – как если бы перед лицом не возникла в костлявых руках спасительная чашка воды.

Не единожды после мне было уготовано обуздать приливы не унимающейся тошноты (я осушила две трети кувшина и все-таки вышла победительницей в этой схватке). Фух! Ну что за денек. Надеюсь, не зря я (охотно) приняла эту гадость и она сумеет принести хоть какую-то пользу (кроме несварения – о ужас!).
Рядом сидевшая Хелен, одаривая фирменной с ямочками улыбкой, желала поддержать меня, ввиду чего ободряюще потрепала мое плечо: до чего приятная женщина. Говард, тем временем, сгреб поднос, обращаясь (завуалированно скомандовав):

– Энджи сейчас же принесет твою одежду, – произнес это обыкновенным голосом, глядя мне в глаза. – Затем, девушки, ждем вас двоих за ужином. Ограничений, разумеется, нет, но я бы не задерживался – стынет, поймите правильно.

Заслышав, Энджи издала невнятный мычащий стон (в паре с закатанными глазами и оттопыренной губой, полагаю):

– Выноси эту чертову отраву вон из моей комнаты, папа! И чем скорее, тем лучше – воняет мне она. Уф, и секунды здесь не протяну. Уноси, давай, уноси. Хотя стой, подожди. Я выйду первой. Ты тянешься словно печальный вальдшнеп, а у меня нет на это времени. Спущусь, покуда воздух чистый, а назад – нос зажму.

Спрыгнув с постели, девчонка быстрым шагом направилась к двери. Я обернулась проследить за ней, заметив, как та отпихнула, зарядив локтем под ребро стоявшему в проходе Яну. Столь гулкие шаги, казавшейся пушинкой, на первый взгляд, милой маленькой Энджи, стали отдаляться, пока вовсе не стихли, как вдруг... БАБАХ!