BoG

Не помню, как я добралась до постели; до невозможно мягкой, взбитой, воздушной – такой, в которой можно было утонуть; где на перьевой подушке голова будто парила в невесомости; а необычайное одеяло, казалось, обнимало в ответ; где матрас под моим телом податливо выгибался – и я не могла припомнить, чтобы мой делал так. Я спала и мне, впрочем, было все равно. Сейчас мне было как никогда хорошо, и это главное. Не было никакой тревоги, дурных мыслей по мелочам и прочей ерунды. А еще никаких уроков, ведь сегодня была суббота, – такой долгожданный выходной с возможностью поспать до самого обеда. Ну что за блаженство!

Я спала мирно и беззаботно, не помня того, как завершился вечер пятницы, не говоря уже о том, что заснула я, похоже, не переодевшись. Боже, и чем же я была так обременена, что не удосужилась даже стянуть с себя эти чертовы обтягивающие джинсы? ...Странно: разве я не выбросила их из своего гардероба около года назад? Я поморщилась сквозь сон: наверное, все куда более очевидно, и я, как это обычно бывает, запутавшись в одеяле, лежу в неестественной позе. В доказательство собственной теории, шевельнула большим пальцем ноги, ощущая, как натянувшиеся мышцы голени неприятно засаднило. Ага, все именно так.

Несмотря на проявленные неудобства, я продолжала спать сладким непробудным сном не желая просыпаться. Или, может, мне так думалось, что сплю – в голове слишком много, как для спящего, думалось. Ах, суббота, как же мне сегодня тобою воспользоваться? Я по-ребячески замечталась о вариативности возникающих на уме предложений, и это, в итоге, привело к путанице. Столько идей требуемых воплощения... м-м, с чего же начать? Тут-то мне вспомнился нарратив от бабушки, твердившей, что залогом продуктивного дня является ни что иное, как вкусный завтрак. О, как же она была права!
В моем животе показательно заурчало, и я стала ерзать по постели, нехотя чувствуя высвобождение из объятий чудного сна. Когда по глазам ударил резкий солнечный свет, мне пришлось крутануть головой в противоположную от него сторону и мысленно выругаться. Как же было ярко, боже! Поморщившись, я почувствовала, как с кислородом сквозь ноздри во внутрь продолжают проникать крупинки назойливого света. Немыслимо захотелось чихнуть. С легким раздражением я обернулась к источнику – к вертикальному белорамному окну, с длиннющей простирающейся от потолка к полу по обе стороны от него тканью собранной прихватами.

"О, ну конечно – она уже побывала здесь, – мысленно проворчала я, подразумевая Гвен и ее привычку отдергивать по утрам шторы (даже по выходным!). Вот только что это за странные изменения произошли с окном?... Кажется, будто оно находится не на своем месте. И не только оно: – Какого?! Кто, черт возьми, переставил мою кровать? – недоумевала я, возмущенная несогласованными изменениями собственной комнаты"

Подозрительная тишина, орудующая этим субботним утром в нашем доме, настораживала; я приподнялась на локти, прислушалась, присмотрелась и обомлела: это была не моя комната. Остатки сонной пелены улетучились с реактивной скоростью. Распахнутыми вовсю ошарашенными глазами я очертила периметр чужой с блестящими лиловыми стенами комнаты, чувствуя, как заводится мое сердце.

"Какого?!..." – вновь продублировала я, придерживая отвисающую челюсть.

Осознание не укладывалось в голове; случившееся казалось просто невозможным! Не со мной. Но это все-таки произошло: я в чужом доме! Как? Я сама сюда пробралась? Меня притянули насильно? Почему, черт возьми, я ничего не помню? Взор с белоснежного интерьера невольно переместился на саму себя: на мне была надета розовая атласная пижама. Прекрасно! Ты просто чудо, Ирэн! Я шумно вздохнула, нервно жуя собственные губы: мало того, что все это выглядит как взлом с проникновением, так мне еще и наглости хватило порыться в чужом гардеробе. Черт, черт, черт!...

Мне было ужасно неловко, я, признаться, запаниковала как никогда. Вопросы продолжали мучить, оставаясь без ответа, и лишь когда дополнительная попытка вскрыть недры памяти не принесла результатов, кроме задымления мозговых работающих на полную мощность шестерней, мыслить пришлось радикально: я решила бежать отсюда, и как можно скорее; без разбирательств, без оправданий и, желательно, без следов. Вот только где же моя одежда? Обыскав комнату поверхностно, резво, обнаружила удобно расположенную напротив громадной с балдахином кровати выводящую из этого кошмара дверь, но, повременила, решив сунуться сперва в окно (я такое видела не в одном кино). Я немедля ухватила и в сердцах сбросила с себя здоровенное одеяло. Но вот то, что оказалось лежать под ним, встревожило меня куда пуще. Я нервно отдернулась глядя в упор на укромно лежавшую все это время бочком крохотную девчонку. Та, в свою очередь, не моргая, беспечно сверила меня самым безвинным и в то же время проникающим взглядом своих огромных бездонных очей.

Растерянная, я потеряла дар речи. Вот, по всей видимости, и первый житель. Подумать только – еще и в одной постели! Интересно, давно она здесь? Идиотка, это наверняка ее комната – правильнее спросить почему я здесь... Может, ей хоть что-то известно о том, как я здесь очутилась. Но как мне заговорить с ней? С чего начать?
Мгновенье мы молча глазели друг на друга. Миловидная и юная шатенка с плетеными низкими хвостиками, на вид кажущаяся младшеклассницей, выглядела безобидной. По крайней мере, она не умчалась с криками о маньячке, очевидно, забравшейся в ее постель.
Собственное я вопиюще голосило; голова, заваленная неозвученными, выстроенными в очередь вопросами, разрывалась; сердце бешено колотилось, тогда как она лишь ребячески улыбнулась мне.

– Ты во сне кряхтишь словно сбитый автомобилем опоссум, – пробормотала она тоненьким голоском как нечто само собой разумеющееся; как нечто, с чего должно начинать обыденный с незнакомцами разговор.

О, правда? Как же хорошо, что это единственное на что ты, малышка, обратила внимание! Я ответила ей не сразу – не то спрашивая, не то утверждая, – со слегка неуверенным, несмотря на приложенные усилия, тоном:

– ...Я провела здесь всю ночь, так?

– Всю ночь, ага, и почти весь сегодняшний день! – бодро заявила девчонка, ловко приняв сидячее положение напротив. Она тут же протянула мне свою практически сокрытую в рукаве огромного багрового джемпера ручку, и ее фарфоровое плечо оголилось под косым вырезом горловины. – Я Энджи. Рада нашему новому знакомству.

Внимая ее слова, я удивлено захлопала ресницам: как "весь день"? Неужто, солнце за окном уже склонялось к закату? Я неловко протянула руку в ответ. От соприкосновения с холодными пальцами по телу прошелся разряд, мысли моментально собрались в кучу.

– Ирэн...

– Я знаю! – Энджи прервала мою речь и еще шире заулыбалась.

– Знаешь? – с недоверием спросила я.

– Конечно. Мы ведь уже знакомы. Формально. С прошлой ночи, помнишь? Ой, или нет, наверное. Ерунда. Главное, что сейчас ты пришла в себя. Ты же пришла в себя? Скажи, что тебе уже лучше. Я очень переживаю.

Напористое щебетание Энджи было сравнимо с раскатистым звоном колокола, помещенного прямо в мою голову. Все эти вопросы, вопросы, вопросы бесконечные... Когда же уже хоть что-нибудь прояснится? Следует начать все с самого начала. С истоков. Со вчерашнего дня. Я нахмурилась, покачала головой.

– Ничего не понимаю. Как... как я здесь оказалась?

Энджи ахнула:

– Так ты совсем ничего не помнишь? Ох, бедняжка, это все усложняет, – девчачьи тонкие брови изогнулись на бледном круглом личике под грузом жалости; вблизи ее водянистых голубых глаз было возможным разглядеть собственное отражение. – Знаешь, нам и самим-то хотелось бы во всем разобраться. Мне, например, любопытно, по какой причине ты очутилась поздней ночью в лесу одна-одинешенька, – Энджи внезапно заговорщически сузила глаза и, вопросительно выгнув бровь, скрестила на груди руки. – Это что ритуал такой? По привлечению моего брата. Это что-то новенькое. Да, он симпатичный и все такое – хотя я не верю в очаровательность этого придурка, – но пойти на такое? Караулить под окнами дома. Ты же до костей той ночью продрогла! Едва в сознании была, когда брат к нам домой тебя приволок. А что если бы он тебя не нашел, не вышел на одну из своих вечерних прогулок? О глупышка, глупышка Ирэн! Твой выбор пал на худшее увлечение, поверь мне. Даже настолько отверженный шаг не впечатлил бы его. Не такого кретина, как он. Уф, просто потрясно... а ведь это был лишь первый его день в школе!

Ото громкого обвинения я ощутила, как меня начинает охватывать краской горящего стыда.

– О чем ты говоришь? – я ошарашено уставилась на собеседницу. – Нет. Нет и еще раз нет! Я ни за что не стала бы преследовать какого-то парня!... Поверить не могу, – я взялась за голову, потупила взгляд. – Нелепость какая-то. Такого не может быть. Я не могла, я не такая.

Закусив губу, я всерьез усомнилась в самой себе: а что если так, и я способна на сталкерство? Но почему в лесу, почему ночью? Где я была до того? Кем вообще, черт, возьми, мог быть этот парень, ради которого я бы пошла на такое? Это точно не мой лучший друг, конечно, нет – у Калеба же нет сестры. Тогда кто? Ну же, мозги, работайте! Последние воспоминания, последние воспоминания!... Они о школе. Ну конечно, о чем же еще? Я как обычно была на занятиях, а после... Ничего. Белый фон. Пустота. Словно нечто вытеснило из моей памяти остаток целого дня. Черт возьми: в голове каша ото всей этой абсурдной истории. Я вздохнула: что может быть хуже пробуждения с очередной амнезией в доме у семьи парня, которого я даже не знаю, и который спас меня (ту, что его же, якобы, караулила, черт возьми) от холодной смерти?

– Не воспринимай так резко; это была лишь теория, – Энджи пожала плечами, вырисовывая пальцем узоры на простыни. – Очень правдоподобная, между прочим, с показательным основанием.

– Каким еще основанием? – я начинала закипать, голос звучал раздражительно.

– Таким. Он сейчас сидит в своей комнате.

– Он? Твой брат, полагаю? Я даже понятия не имею, кто он такой, боже! – вспылила я. Почему она так непреклонна в связи между мной и этим парнем?

– Ему нравится звать себя Яном. Так себе имечко, скажи? Навозная куча – это точно про него, – Энджи состроила мне глазки, глядя исподлобья. – Припоминаешь такого?

"Ян. – Повторила я про себя, и собственные мысли вспыхнули ярким фейерверком прозрения: – Ян!... Новенький... Странный рыжий чудак"

Мною тотчас овладела неподдельная эйфория: я знаю это имя! Ахнув, я ощутила, как вихрь из событий вчерашнего дня начинает возвращаться, заполнять мою голову. На мгновение даже стало тревожно: вдруг показалось? Но нет – это действительно было так. Наконец-то! Память, хоть и постепенно, но прояснялась. Я сосредоточилась, в попытке зацепиться за что-то конкретное в этом беспорядочном потоке информации – и зацепилась.
Сперва был слышен голос. И голос этот вонзился в сердце словно крюк окропленный признанием в нелюбви; провернутый под эгидой его имени, он раскроил кровоточащую рану, и все внутри меня заново рухнуло.
Вот, значит, что произошло вчера.
Мои плечи поникли, а голова опустилась, как у тряпичной куклы, что срезали дергающие ее нити – нити, напрямую связующие с ним, и, лишившись которых, я лишилась всякого стимула что-либо предпринять, чтобы что-то исправить. Мне стало так, так паршиво, что я... смирилась – хоть в груди и зябло стойкое ощущение пустоты, а на душе, под проливным дождем скреблись кошки, – я решила оставить все, как есть, без разбирательств. Может, из-за убедительности его слов (странных, не поддающихся логике слов). А может, причиной была разочарованная я. Не знаю. Похоже, это и была так называемая стадия принятия.

Ка. Эл. Е. Б.

Мой новый бывший друг. Той ночью он сказал, что думал. А я сделала (или не сделала) все, что могла. Что ж, теперь слова, сказанные за чашкой чая в его комнате, больше не казались такой уж загадкой.
За этот короткий промежуток нашей дружбы Калеб стал значимой частью моей жизни. Наверное, я полная дура, что позволила ему пробраться так глубоко в свое сердце; отныне которое невозможно будет собрать по частям покуда нас связывает одна вещь – школа. Как же мы будем смотреть друг другу в глаза после всего произошедшего? Я уверена, что нам придется вести себя, как чужие люди.

– Ты помрачнела, – пробилось сквозь мыслительный барьер сухое замечание Энджи, на что я, на самом деле, была рада отвлечься. – Тебе нездоровится?

– Нет... Нет, я в порядке, – я решительно не хотела посвящать Энджи в проблемы неудачницы с разбитым сердцем, а потому направила разговор в другое русло: – Энджи скажи, твой брат всегда такой... – я зажевала губы, подбирая более точное определение этому чудаку, – нелюдь? От одного его взгляда вчерашним утром у меня земля ушла из-под ног и я чуть ли не чертыхнулась с лестницы!

– Ты хотела сказать "вскружил голову"? О да, он это умеет. И ты это признаешь, верно? Ян-навозная-куча занял твои мысли? Это из-за него ты оказалась ночью неподалеку нашего дома? И сколько вас таких?

И вот опять эта малявка за свое!

– Что? Нет! Я совсем не это имела в виду.

– М-м, тогда, наверное, ты просто очень впечатлительная, – девчонка вскинула бровки, пожимая плечами, хотя во взгляде ее читалось настойчивое желание выяснить правду (скорее мое признание в ею выдуманных детских фантазиях).

– Забудь.

– Не-а. Ты так просто не отделаешься, – запротестовала Энджи, надув губы. – Колись. Мне показалось, ты кое-что все-таки вспомнила о вчерашнем дне.

Я вздохнула – она права, не отделаюсь, – и прямо посмотрела Энджи в глаза; слова с необъяснимой легкостью стали выплескиваться из меня наружу:

– Хочешь знать, как вышло так, как вышло? Все просто: я доверилась не тому человеку. Мы с моим другом были вместе, и отнюдь не планировали бродить на задворках чьего-то дома.

– Ты была не одна? И чем вы занимались?

Я не была уверена, что расскажи я Энджи истинную причину нашего похождения в лес, она не сочтет меня за идиотку. Или, она бы могла подумать, что за идиотку держу ее я. Страшный неукротимый зверь-потрошитель, которого, спустя долгое время, схватят, и мы в первом ряду этого умопомрачительного блокбастера. Разве в это можно было поверить? Нет, не думаю. Хотя Энджи мне показалась ребенком с очень непростым характером.

– ...Подготавливали школьный проект по биологии, – я вспомнила им заготовленное оправдание. – Мы решили, что, отыскав нужное растение, заработаем высший балл. И, в общем, поиски затянулись.

Ну как же это неправдоподобно звучит, боже! Парень и девушка поздней ночью готовят проекты, как же. Любой бы догадался с первого раза, о чем речь... А вот Энджи была увлечена моим рассказом, и, похоже, охотно всему верила. Безвинный ребенок.

– И что потом? Вы разделились?

– Можно и так сказать.

Я затеребила пальцы. Так будет лучше. Что-то подсказывало мне, что иначе Энджи мне бы просто не поверила. Пускай думает, что все так и было. Тут я на мгновение задумалась: а что, если она знала про чудовище? Ведь ее брат... ведь... И внезапно я вновь, который раз, придя в изумление, прозрела: это был Ян – тот, кто сумел удрать со мной ото зверя! Снова этот Ян. Конечно, кто же еще? Но как? У него настолько длинные ноги? В голове продолжали вырисовываться забытие образы, возникали и противоречивые ощущения. Почему он это сделал? Знает ли об этом Энджи, о том, что ее брат пережил? Это ведь было так, так рискованно. А теперь он – мой герой? Этот парень?

– Вот оно что. Выходит ты, бедняжка, попросту заблудилась, – с сочувствием произнесла она, а затем резко нахмурилась и злостно защебетала: – Вот козел, а! Как в его дурную башку вообще закралась мысль разделиться? Друг называется. Он совсем идиот, чтоли? Ну-ка, как его зовут? Опиши мне его. Хочу, если встречу, морду ему набить. Говнюк. Хрен неотесанный. Да чтоб у него нос отсох, и на месте том навозный жук поселился!

Меня, признаться, позабавило бойкое рвение Энджи: она была такая милая, когда злилась.

– Ненужно, правда. Я сама со всем разберусь, – заверила ее я, сдерживая улыбку.

– ...Ладно, – нехотя буркнула Энджи, скосив в сторону метающий искры взгляд. – Скажи: а ты его видела? – успокоившись и понизив тон спросила она.

– Кого ты имеешь в виду? – было трудно уловить переменчивость ее мыслей.

– У него нет имени, – Энджи не моргая уставилась на меня широко распахнув свои и без того огромные, обрамленные темными длинными ресничками глазища, – нет происхождения. Он скрывает свою сущность, свое лицо, и лишь тот, на кою долю пала участь стать жертвой, узрит его истинную личину. Для него нет преград: он неукротимый преследователь. Он – демон отмщения; каратель, несущий правосудие.

Я сглотнула образовавшийся в горле ком и незаметно поежилась – по спине прошелся холодок. Она обо всем знала – речь ее странная точно шла о звере-потрошителе. Но... демон отмщения? Каратель? Это уже перебор.

– Видела, – выдавила я из себя, памятуя пугающие образы в перепачканных кровью лохмотьях.

– Разглядела? Ну же, скажи, что разглядела!

– Я, эм... Оно похоже на гигантскую собаку. Или волка – у него морда вытянута так же, как у этих двоих. На нем потрепанный балахон, скрывающий практически все тело, а еще у него красные глаза.

Энджи разочаровано хмыкнула:

– Ясно.

– Подожди. Ты знаешь больше меня об этом существе, так ведь? Расскажи мне все. Я же... мы с другом оба видели его. Это значит...

У меня засосало под ложечкой, в горле застряли горькие слова.

– Значит этому д-р-у-г-у посчастливилось меньше, чем тебе, – Энджи невинно захлопала ресницами. – Ты словила удачу за хвост, Ирэн. Круто, правда?

Нет. О нет, черт. Этого не может быть. Только не Калеб. Какой кошмар... Где бы он ни был сейчас, мне срочно нужно к нему. Я должна найти его. И плевать мне на нашу ссору, – я хочу знать, что с ним все в порядке. Что он жив. Черт, он должен был выжить. Калеб умный – я бы сказала гениальный, – и он, имея чудаковатый дневник и вырезки из газет, и этот, кажущийся бестолковым, револьвер, и массу секретов, должен был способен на побег, прямо, как Ян. Сдвинув брови я покосилась на девчонку.

– Послушай, как сумел Ян...

– О большем тебе уж поведает наш папочка, – оборвала меня Энджи отмахнувшись, как от назойливого насекомого; тут же она пушинкой спрыгнула с постели и обернулась, облокотившись о нее своими ручками. – Хочешь, я вас познакомлю? И мамой тоже – она все еще о тебе волнуется. Ну как, идет? Мне уже не терпится.

Меня все еще трясло из-за нервов, а после упоминания родителей Энджи я вовсе перестала воспринимать реальность.
О да, я вспомнила и об этом тоже – о своих предках, – и это конец. Я труп.
Я не явилась домой, как было обусловленно после "подготовки к экзаменам", и теперь я чертов, блин, нахрен труп!... Как я буду объясняться?Как же тошно от одной только мысли о том, что меня ждет по возвращению. Я обречено вздохнула: в какой момент я свернула не туда? В последние дни происходят одни только разочарования.

– Где моя сумка? – осматриваясь пробубнила я так, будто действительно была сбитым опоссумом. – Она была при мне когда я... ну, ты понимаешь...

– Ага. Обернись. Она прямо за твоей спиной. Видишь письменный стол? Твоя сумка за ним, на стуле.

– М-м, спасибо.

– Рано еще, притормози. Уверена, ты ищешь свой мобильный. И это правильно. Проверь его. Там сто-о-олько всего: куча пропущенных, забитая голосовая почта, – и все это преимущественно от твоей мамы. Кстати. Тебе очень повезло – благодаря мне и тому, что у меня такая же модель, я подзарядила твой севший телефон. А еще мне пришлось приложить немало усилий, чтобы заверить твою ну о-о-чень вспыльчивую маму в твоем благополучии. Она не отсюда, верно? Ее выдает акцент. В этом мы с тобой похожи – моя мамочка тоже не американка. – Энджи подалась ближе, стала говорить вкрадчиво. – Слушай, если хочешь, чтобы тебе меньше перепало, запомни: твои родители считают, что ты была гостьей на моей пижамной вечеринке; я им сказала тогда, что ты уже спишь, – что и так было правдой, – из-за сильно заболевшей головы. – Девчонка широко мне улыбнулась, прежде, чем пружинно оттолкнуться от постели. – Вот теперь я готова принимать благодарности.

– ...Спасибо, – мне было неловко, и я все еще переваривала навалившуюся, произнесенную на одном дыхании Энджи информацию. – Огромное. Правда... Ты меня спасла, и теперь я у тебя в долгу.

Кажется Энджи раскраснелась.

– Ну все, не скучай.

Развернувшись на пятке, Энджи бесшумно подскочила прямиком к окну и, распустив шторы, задернула плотной, не пропускающей и толику дневного света тканью громадное окно, произнеся:

– Уж очень солнечно сегодня.

А затем она упорхнула, захлопнув за собою единственную напротив белоснежную дверь.