BoG

Калеб потянулся за рацией, в сердцах вырвал ее из кармана, в надежде услышать что-нибудь еще, в надежде зацепиться за малейшее возможное слово, что могло вот-вот прозвучать, послужив толчком для дальнейших действий. Калеб был напряжен, натянут словно струна, молча уставившись на сжатую в руке рацию, что лишь жалобно поскрипывала. Чуда не произошло. Никто больше не заговорил. Боюсь, что теперь никогда. По спине прошелся холодок. Слова кричавшего человека эхом звучали на репите, засев глубоко в голове. Я не могла от них отделаться, не могла мыслить ни о чем другом. Боже мой, мне стало действительно очень страшно. Я не знала, что нам делать дальше, не знала, к чему быть готовой, а потому продолжила парализованная стоять на месте. Нас с Калебом разделяла машина – пустая, заляпанная кровью, безнадежно заведшая положение в тупик, – и ощущалось это расстояние таким невозможно огромным, словно целая пропасть.

Калеб опустил руку, продолжая сгорбленный смотреть в одну точку. Я ощутила укол сердца, медленное заполнение его тоской, грудь сдавило. О, бедный Калеб. Хотелось его утешить. Но как мне это сделать, не сделав хуже? Сначала, нужно было просто подойти.
Внезапно неподалеку из лесу на площадку выбежал человек. Еле волоча ноги, оглядываясь и неразборчиво вопя, он споткнулся и грузно повалился наземь. Мы с Калебом тут же сорвались к нему. Это оказался один из полицейских – узнаваемую униформу цвета хаки, Калеб и я разглядели когда друг издалека направил на него свой фонарь.

– Рэнди! Эн, держи! – воскликнул Калеб, передав мне фонарь и припав к тому на колени. – Эй, Рэнди! Что произошло? Где остальные?

Объятый запечатленным в его широко распахнутых, налитых кровью глазах страхом, мужчина заговорил не сразу:

– Боги... О, боги... Калеб? Это ты? Мелкий паршивец, что ты здесь делаешь? – непонимающе уставился он, жадно хватая воздух. – Еще и девчонку сюда притащил! Лучшего места для свидания не смог сыскать, а?

Калеб криво улыбнулся, помог застонавшему Рэнди, ухватившегося за, очевидно, больную ногу, принять сидячее положение.

– Что произошло? – вкрадчиво продублировал друг. – Где мой отец? Куда он направился?

Старик Рэнди, продолжая морщиться, вытер со лба испарину, и исподлобья покосился на Калеба.

– Не соврал он, отец твой, как в воду глядел, когда говорил, что тебя сюда словно магнитом притянет. Был уверен, что соври тебе, иль скажи правду, – все равно исход окажется тот же... – Рэнди нахмурился пуще, обреченно вздохнул, завертев из стороны в сторону головой. – Не по плану все пошло – вот, что произошло! Тачку шерифа вон как потрепало, видал? А, чего я спрашиваю, – все-то ты уже наверняка видел. Зверюга этот, гад треклятый, сбил всех столку, объявившись внезапно, из ниоткуда. Тараном пошел, Уинстона из салона вырвал и с ним, отстреливающимся, исчез. Отца твоего чудом не задело, он сорвался следом. И мы, охреневшие от происходящего, тоже. В лесу, дети, началось самое страшное. Майкл исчез первым. Провалился сквозь землю. Чак... Черт, как же он кричал... Его мольба о помощи оборвалась так же, как и связь с его рацией. Зои пропала.

Мужчина затих, поджал губы и понурил голову. Обеспокоенные глаза Калеба взметнулись ко мне, затем с сочувствием опустились обратно на сгорбившегося полицейского.

– Рэнди. В каком направлении он ушел? – серьезно спросил друг, очевидно, подразумевая своего отца.

– Не глупи, малец! – прорычал Рэнди, сходу понимая, о чем речь. – Оставайся здесь, вызовем подмогу.

– Вызывай! – огрызнулся Калеб, повысив голос. – Но я сидеть без дела не намерен. Когда мой отец где-то здесь, рядом. Когда он здесь.

На секунду воцарилось немое молчание. Я не решалась встревать – да и зачем? Что бы такая, как я, могла им посоветовать? Несмотря на паршивость случая, Калеб, своим разгорячившимся рвением не сидеть на месте, меня вдохновлял. Да, с одной стороны он намеревался ринуться в самое пекло, а с другой – время было на исходе, на кону стояла не одна человечная жизнь.

– Ты такой же самонадеянный, как и твой старик, – внезапно Рэнди переменился в лице, по-отечески улыбнулся, похлопав Калеба по плечу своей громоздкой ладонью. – Хорошим бы могло считаться это качество, если бы не одно но: оно, кхм, часто сводит людей в могилу.

Рэнди испытующе уставился на Калеба в надежде узреть реакцию на его слова. Возможно – испуг, спавшую с глаз пелену и отрезвевшее понимание происходящего. Но на лице Калеба не дрогнул и мускул, – он и его холодный взгляд оставались непреклонны. Рэнди вздохнул.

– Черт возьми, парень, ты же понимаешь, что от меня и мокрого места не оставят, когда узнают, что я позволил вам, подросткам, сунуться, куда не следует?! Кто даст гарантию, что с вами ничего не случится, может, ты, а? – Но Калеб не ответил. Друг знал – все мы знали – что нет никаких гарантий и подавно, и что безо всяких сомнений, – Калеб от своего не отступит. Он уже все решил. – Вон в том месте исчез экипаж, – мужчина обернулся, тыча коротеньким пальцем в непроглядную черноту между стволами неподалеку машины шерифа. – Ушли на запад, пока фонарь твоего отца не перестал быть видимым... Эх, если бы не нога – обоих за шкирку и черта с два вы бы рыпнулись до приезда подмоги! А ну, ответь-ка мне, салага: компас взял? – сурово спросил полицейский.

– Так точно.

– И карту? Чтобы выход из лесу нашли.

– И карту.

– А фонарь?

Калеб многозначительно посмотрел на стоявшую все это время с фонарем в руке меня, и мужчина тотчас уловил его взгляд.

– Всего один? На двоих маловато.

– Проштрафился, знаю, – в голосе друга звучали нотки нетерпеливости, он отвел глаза.

– Ну-ка посмотри мне в глаза, – строго приказал мужчина, – и пообещай беречь себя, и девчонку свою. Взяв ее с собой сюда, ты возложил на свои плечи ответственность за ее жизнь, ты меня понял? Это вам не мелкое задержание кассовых воришек. Держитесь друг друга и ни в коем случае не разделяйтесь. Удачи, сынок.

– Спасибо, Рэнди. Позже еще свидимся.

– О, непременно.

Оставив полицейского позади, мы приблизились к указанному месту, и, перенявший из моих рук в свои фонарь Калеб, первым ступил вперед. Темнота. Непроглядная. Всепоглощающая. Она, полная сюрпризов, порой не всегда приятных, радушно приняла нас во свои владения. Стволы за спиною тотчас сомкнулись, словно врата, отрезая ото всякой возможности возвратиться, от внешнего мира; в высоченных кронах затерялся лунный свет, наступила немая преобладающая в лесах тишина.

Я шла спотыкаясь о вымытые дождями корни, незамеченные ухабы и тупые крупные камни, пиная которые, до боли избивала большие пальцы ног, неуклюже пересекала, царапаясь, валежники (нелюбимая физкультура и здесь о себе напомнила), цеплялась рукавом за колючие ветки, но не дрейфила – упорно следовала плечом к плечу вместе с Калебом. За уверенным, храбрым и таким чертовски привлекательным Калебом, чья свободно свисающая рука нечаянно соприкасалась с моей – так тесно мы шли друг к другу. Я на мгновенье замечталась: я робко беру его за руку, наши пальцы переплетаются (все в целях нашей общей безопасности, разумеется), мы вместе в такой нетипичной для нас ситуации продолжаем прочесывать лес и мое сердце восторженно исполняет в груди романсы.

Я прикусила язык: идиотка, нужно быть хоть чуточку серьезнее и сейчас же перестать витать в облаках! Где-то здесь бродит настоящее свирепое чудовище, что, по словам мистера Колы, расправилось с несколькими профессионально подготовленными людьми (в отличии от нас, позеров), и тут же, пока не ясно где именно, должен находиться мистер Бейкер. Бедный Калеб. Ему сейчас наверняка было непросто. Воспользоваться мобильником он не мог – это могло сдать его отца, если тот в засаде, с потрохами, или, что не безосновательно, друг вовсе бы не дозвонился на, вероятно, выключенный мобильный; в то же время молчала и рация. Калеб мог искать, а мог бы сам быть найденным, полагаясь лишь на слух, зрение и интуицию, что не очень-то обнадеживало положение дел сложившейся ситуации. А ведь изначально мы всего-то хотели на все это просто посмотреть...

Внезапно – треск. Не такой, какой частенько звучал под весом наших тел – раскатистый, словно повалили целое дерево. Он донесся со стороны, на достаточно далеком расстоянии, куда был не в состоянии дотянуться кончик обернувшегося фонаря. Поднялся странный гул, без определенного источника, объемный, звучащий отовсюду, и под сей аккомпанемент – тяжелый, пронзительный, животный вой и эхо нескольких пистолетных выстрелов.
Калебу хватило мгновенья на размышления, и еще меньше на то, чтобы рвануть по новому заданному фонарем направлению. У меня засосало под ложечкой, сердцебиение и дыхание участились. Я не знала, чего боюсь больше всего: увидеть зверя прямо сейчас, или не увидеть и продолжить его поиски; не знала, как себя приспособить, ощущая роль чертового балласта.

Широкие плечи Калеба стали размашисто выводить ритмичные движения, ноги с шага перешли на бег; я семенила следом, уставившись и не моргая, желая запечатлеть каждый фрагмент нового направления с отнюдь неизменившейся обстановкой: те же стволы узкие и внушительные, кленовые, дубовые, ольховые, кустарники иссохшие, колючие, старые норы – жилища не крупных животных и искусственные холмики. Былой наводящий панику шум и вой стих, и вновь такая же давящая тишина стала властительницей мрачной округи.

Отдалившаяся фигура Калеба внезапно резко затормозила, из-за чего я, отвлеченная появлением стрекочущего писка над нашими головами, чуть ли не впечаталась ему в спину. Охнув, губами выругала собственную невнимательность и обогнула Калеба, выясняя причину остановки. Прямо перед нами, преграждая призрачную тропу, лежало ветхое поваленное дерево. Похоже, то самое, чья многолетняя жизнь накануне оказалась кончена. Изогнутые различными пугающими зигзагами, надломленные у самой земли ветви были совсем голые, без единого листика, без почки; корни крючковатых и извилистых форм, зараженные термитами, откупоренные практически целиком, частью оголенные, частью сокрытые изъятыми на себе островками земли; на рыхловатой коре ствола была совсем свежая рана – след от огромных когтей, идентичный тем, что мы видели.

Луч Калеба повел его левее, я проследила за ним, не сразу заметив то, что заметил его зоркий глаз. Среди перегнивших листьев, куда Калеб приблизился и тут же осел на корточки, беспечно потянувшись рукой, лежало нечто напоминающее тряпичный перепачканный кровью лоскут. Аккуратно расправляя по земле его неровности (я наблюдала за действиями друга склонившись над его плечом), он не только подтвердил общий домысел, обличив, как доказательство, вышитый на том определительный полицейский шеврон, а и обнаружил, как нечто совсем рядом, под россыпью листвы мигнувшим блеском отражения фонаря завладело вниманием.

Спустя секунду пальцы Калеба очистили от налипшей крошки плоский, золотистый, с изящной говорящей гравировкой металлический жетон шерифа. Сердце от увиденного охватила горечь; от понурившего рядом голову Калеба его пуще сдавило – оно, захлебываясь, обливалось кровью. Бедный, мой бедный Калеб...
Сейчас, в отличии от положения на стройплощадке, я стояла практически вплотную к нему – и все такая же неизменно боязливая и нерешительная. Внутри меня царил полный хаос: крики, стоны, возгласы, противоречия, слезы, вопросы, обреченность, мольба; снаружи точно окаменела. Лишь глаза печальные, выдавая живучесть, устремленные вниз, не мигая за ним наблюдали.

Вместе с тем, как понурил Калеб голову, луч фонарного света в такт был направлен в листву; круг освещения сузился, и казалось, что то, что скрывала за собою граница непроглядной черноты, дышит мне прямо в затылок.
Язык заложенный между небом и деснами подло онемел, губы содрогаясь поджались. Калеб был совсем, совсем близко – его бомбер и пальцы моих рук, опиравшихся о колени, до скрипу сжавших подол юбки, разделяли жалкие дюймы. Всего одно движение, – и я припала бы к нему, охватила всего целиком, обняла, впилась, без слов, без объяснений, резко, смело. О как же меня мучают эти потайные к нему чувства! Планировала ли я вообще ему признаваться? Ведь это наш первый и последний учебный год, после которого наши пути, независимо от моего решения, разойдутся. Будем ли мы поддерживать связь? А если я скажу, что люблю его? Нужны ли будут вообще Калебу эти испытания с отношениями на расстоянии? Черт, это однозначно не самое подходящее время, чтобы переводить все внимание на себя – это даже, черт подери, эгоистично! Сейчас Калебу нужна лишь простая человеческая поддержка.

Ход мыслей внезапно был прерван касанием моих щиколоток холодящим потоком стелющегося по земле дымчатого тумана. За считанные секунды он, липкий, густой, охватил периметр, сделал невозможным и без того скудный обзор. Стало сыро и холодно, по телу моментально пошла неприятная дрожь. Тут-то заговорил Калеб.

– ...Зря я потянул тебя в это место. Это было ошибкой, глупым, спонтанным и крайне необдуманным решением. А ведь я поделился с тобой своими переживаниями, Ирэн, приоткрыл эту шаткую, недоступную большинству потаенную завесу, посвятил в нее лишь тебя единственную. Понадеялся, что ты поймешь. Поймешь и приложишь толику усилия для содействия в сложившейся нелегкой с моим отцом ситуации. Ты же без ума от меня, я прав? О, не будь такой самонадеянной, считая, будто это не так, будто я этого не заметил. Тебя, трепещущую, томно вздыхающую, смущенную, тебя робеющую от моего присутствия просто невозможно не раскусить: ты ходишь теми же коридорами школы, что и я, выискивая меня взглядом, несмотря на полное различие наших расписаний; ищешь повод, обстоятельства, заговорить, даже если я не в духе; ты пускаешь слюни по ночам в подушку с мыслью обо мне, что не маловероятно, хоть и не доказано, но от этого не менее гадко. Твои преследования изнуряют, Ирэн, тебя слишком, слишком много в моей жизни. И, знаешь, что самое парадоксальное? – ты есть, но от тебя никакого прока. Прямо, как сейчас. Ты стоишь тут, рядом, наблюдаешь безмолвно, любуешься моей беспомощностью, как изнутри меня пожирает отчаяние, быть может, глумишься. И ты совсем ни в чем не помогаешь... Черт подери. Время ускользает понапрасну, пока я трачу его на эти бессмысленные разговоры. Я бы уже мог отыскать отца, мог вместе с ним вернуться домой и обо всем забыть. Каждая минута сейчас крайне важна; каждая минута моего бездействия равносильна ускользающим минутам его жизни. Что если его уже нет в живых, Ирэн? Что если его тело так же жестоко изуродовали, или, что хуже – не выйдет сыскать останки, и они, никем не найденные, не захороненные, истлеют, обратятся в прах, пылью развеются по лесу?... Я себе этого не прощу; я тебе этого не прощу. Ты бестолковая, назойливая, ни на что не годная девчонка; твоя компания оказалась не в пору; мнимое представление о пользе твоего присутствия неверно. Что ты здесь делаешь, Ирэн? Зачем пришла? Знаешь, каким исход сегодняшнего дня бы ни был, как только все это закончится, я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни. Навсегда.

Я смотрела в спину неизменно сидящему передо мной сгорбленному Калебу не в силах пошевелиться. Вдруг дышать стало невмоготу, грудь сдавило, сердце в груди до того отчаянно сильно забилось о ребра, что, покрывавшись трещинами, с оглушительным звоном разбилось. Ливнем острых болючих осколок накрыло ничего не подозревающих уязвимых бабочек – моей любви творений, – и те в одночасье погибли. Все внутри меня рухнуло.
Жидкая горечь, щипая, медленно застилала глаза, и я, словно выброшенная на берег рыба, судорожно хватала губами воздух, не в состоянии осознать услышанное за действительность.
Неужели это все только что произнес Калеб? Ка. Эл. Е. Б. Это был его голос, – тусклый, безжизненный, и все это по понятным причинам, – истинно ему и только ему принадлежащий. Я не верила. Я не верила. Я не верила! Не верила!

Туман тем временем продолжал пуще, плотнее сгущаться; его ледяные щупальца опоясывая, нагло проникали под кожу, холодили разгорячившиеся щеки со стремящимися по тем тонким полоскам из слез, студили кипящую в жилах кровь. Я растерялась, я не была готова к столкновению с подобным. Не от него. Не сейчас. Я и представить себе не могла, что он мог быть способен произнести такое. Что он мог быть таким.
Ведомая неясными чувствами, я робко протянула к Калебу руку, желая заглянуть ему в глаза, быть может, поговорить, разобраться во всем, и только лишь кончики пальцев сумели коснуться края его ускользающего воротника, как друг, сорвавшись с места, за незримое мгновенье, исчез в молочно-белой туманной пелене.

*                *               *

– Калеб... Стой! – вырвался надрывистый крик из моих уст, быстро поглощенный плотной стеной из тумана.

Я рванула следом, но не рассчитав высоты, чертыхнулась через шершавый, расцарапавший мне внутреннюю часть колена и голени, ствол поваленного дерева. Не обращая внимания но боль, бросилась бегом следовать за смутным образом слишком быстро отдалившегося, померкшего и в конце концов вовсе потухшего на горизонте фонарика. Я бежала не разбирая дороги погруженная в невозможную черноту пока не споткнулась о невесть что и не шлепнулась плашмя о сырую, показавшуюся мне заточенными ножами землю.

Наступила всеобъемлющая, всепоглощающая тишина, и я на мгновенье выпала из реальности. Сердце в висках стучало немыслимо звонко, точно громадные тарелки школьного оркестра, возвращая сознание. Я медленно привстала: сначала отняла от земли лицо с пульсирующей, похоже, разбитой губой, затем оперлась на локти, чувствуя, как от падения скрючило внутренности. Я подтянула колени, села, отряхивая ладонями грязь с одежды, надеясь, что ничего на себе не порвала. В порядке, и бомбер его, кажется, цел.

Разгладив шуршащую ткань, ощутила нарастающий ком в горле и вновь подступившее желание с новой силой разреветься. Но я не стала – сдержалась. Кое-как поднявшись на ноги, осмотрелась. Я была одна посреди неизвестности, посреди липкого тумана, от которого тряслись поджилки, подавлена, дезориентирована, без мобильной связи, даже без чертового фонарика. Я нахмурилась, чтобы в черноте вокруг разглядеть хоть что-то, кроме черноты; задрала голову, понадеявшись в уходящих ввысь кронах заметить звездное ночное небо – но и те, будто образовавшие купол, нарочито лишали возможности даже самому малому скудному лучику пробиться к земле. 
Меня вдруг пробила дрожь. Я поежилась, обхватила и потерла собственные плечи. Неутешительная перспектива замерзнуть насмерть побудила меня пойти неизменно прямо, ведь лес, что простирался по хребту на востоке города был так или иначе, я запамятовала из рассказов отца во время переезда, не бесконечным.

От пешего направления в никуда я потеряла счет времени – сложилось впечатление, будто я угодила в бесконечную петлю, покуда мне, среди упрямо-непроглядных растительных пейзажей не померещилась красная крохотная точка света. За весь промежуток пути, где я скорее кралась, нежели шла, прислушиваясь к шелесту, хрусту, нарастающему и отдаляющемуся писку, уханью, кваканью, скрежету, думая и надеясь, что в двух случаях из трех повстречаю здесь человека, нерешительно замерла, не спеша радоваться и тем более приближаться к обнаруженной непонятности.

– Калеб, это ты? – проскулила я, нутром желая оправдания собственных надежд. – Мистер Бейкер?

Ответом послужила привычная поднадоевшая тишина. Продолжая неотрывно глазеть в красную точку, аккуратно ступила ближе.

– Калеб, пожалуйста, если это ты, давай поговорим... Я сейчас подойду к тебе, ладно? Мистер Кола велел нам держаться вместе.

Я сделала еще два мягких шага и обомлела, когда точек внезапно стало двое. Когда же они рванули ко мне с невозможно-дикой скоростью, очутились в два прыжка так близко передо мной, что, заметив в их рубиновом обрамлении шерсть, сморщенные складки кожи вокруг черного носа и разинутую клыкастую пасть, из под ног тут же ушла земля – кто-то с другой стороны сгреб меня как котенка в охапку и помчал прочь.

Я не до конца осознавала произошедшее – думалось, я все-таки умерла какое-то время назад, и таков мой путь куда-то по направлению или рая, или ада, или чистилища, или еще хуже – небытия. Было невозможным разобрать, в чьих крепко прижавших к себе руках, я, согнувшись пополам, находилась: из-за резких толчков и уворотов, из-за несущегося позади с тяжелыми ударами о землю лапами громадного зверя и его кошмарного рева, от которого стыла кровь; из-за страха свалиться прямо в его хищную, наверняка способную за считанные секунды перемолоть твои кости, пасть. Помыслы о последнем заставили внутренности болезненно сжаться, а меня саму зажмуриться. Зажмуриться и прижаться плотнее, вцепившись руками в куртку, к спине неизвестного. Я не понимала, был ли это Калеб. Но если не он, то кто?

Калеб. Какие же теперь спорные чувства вызывало это имя. Его внезапное откровение, жестокие слова и такое легко давшееся ему признание о том, что он знал о моих чувствах, сломило меня. А может это был не такой уж и секрет? Сколько еще человек так же легко раскусили мои к нему чувства? Впрочем, худшее все-таки свершилось – произошло то, чего я так ужасно боялась.
Калеб видеть меня больше не хочет. Я ему противна. Он отверг меня, завершил нашу короткую дружбу; грубо кинул, во всех смыслах, и даже не выслушал. Мои первая влюбленность и расставание оказались тесно переплетенными между собой событиями, какая жалость.
Тут я вспомнила его слова о моем бездействии и... разозлилась? Да, именно. Меня это возмутило. Чего он ожидал, взяв меня на это, заведомо, можно было догадаться, сомнительное и опасное дело? Что я ринусь впереди поезда искать его отца, героически спасать мир от чудовищного, мигрирующего по штатам, неуловимого зверя? Что я не простая хрупкая школьница, а та, кто сумеет справиться с гигантской лупоглазой чихуахуа? Абсурд!

Я замялась тогда, увидев кровь на полицейской униформе, и ему об этой моей непереносимости прекрасно известно. Я ни за что не посмела бы над ним насмехаться, как он вообще мог обо мне такое подумать? Я понимала, каково ему, я всем сердцем желала поддержать Калеба в свалившемся на его плечи бремени, просто, наверное, я оказалась слишком медлительной. Настолько, что доказывать что-либо теперь больше некому.
Несмотря на разбитое сердце я продолжала жалеть Калеба, склоняясь к тому, что друг просто сорвался – сорвался и наговорил много, много, очень много глупостей. И вот почему: его слова во многом противоречили действительности. Наши с ним коридорные гляделки были всего лишь совпадением, где он, между прочим, встречно ловил мой взгляд, приветственно помахивал, улыбался, подмигивал; на уроках физкультуры частенько отделялся от мальчишеской группы, чтобы минутку-другую провести ее со мной на скамейке запасных (незадачливых) игроков в волейбол; в столовой брал лишний тыквенный фреш – мой любимый – и, подсаживаясь рядом, разделял его со мной; в последнее время, практически каждый день, встречал перед и провожал после уроков на нашем месте у колонн, и многое, многое другое. Так почему же он решил выставить меня, обвинив в навязчивости, если наши желания обоюдны, козлом отпущения?

Внезапно, меня так сильно тряхнуло, что перед глазами вспыхнули искры. Я мельком сумела разглядеть насколько ловким, практически обтекаемым это оказался уворот от крупного дерева, – и все для того, чтобы преследуемый нас все это время зверь не сумел похожим образом провернуть тот же фокус и увернуться. Задумка оказалась успешной и тотчас, с характерным глухим звуком напоровшегося на ствол тела, оправдалась.
Между тем обстановка вокруг стала проясняться: площадь кучкования растительности редела, и к земле пробивались такие долгожданные серебристые лунные лучи; в их чередующемся свете, когда я, ведомая невесть чем, решила поднять голову, на стремительно отдаляющемся горизонте мне на мгновенье явился его силуэт – громадный, скалящийся нам вслед (явно обозленный от попадания в ловушку), устрашающий, такой, каким я его и представляла, – и как только мы пулей выпрыгнули из лесу, тот призрачно растворился.

Сперва мне действительно показалось, что мы наконец покинули лес (о боже, да еще и живые!), и сердце в груди с облегчением стало ликовать. Желая осмотреться, я вновь задрала голову, замечая залитую серебряным светом поляну – небольшую травяную поляну в кольцевом окружении смирно выстроенных деревьев с иссохшей, древней в самом ее центре ивой, как вдруг увиденное, поблекнув, стало медленно угасать в моих глазах, – что происходит? – не впору и голова будто бы налилась свинцом.
До чего странное место. Странный зверь-потрошитель, что почему-то прекратил наше преследование. Странный Калеб. Странный весь этот чертов день и его не менее странное завершение.

Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание: в уши словно понабралась вода, перед глазами, потеряв очертания, расплылась картинка. Из последних сил я пыталась зацепиться не то взглядом, не то руками за решившего опустить меня на землю Калеба (это же Калеб, верно?). Я попыталась промямлить его имя, но с губ сорвался лишь глупый невнятный стон (уж лучше бы молчала), ноги совсем не держали, и если бы не Калеб (я упрямо была уверена, что это он), придержавший меня, – мешком свалилась бы и забилась. Ощутив под собой холодную землю, я в последний раз сквозь предательски слипающиеся веки взглянула на Калеба: за его выпрямившимся надо мной силуэтом был, словно гало, плоский лунный диск, обтекающий его своим светом, что делало его милое лицо черным, невозможным разглядеть.
Я закрыла глаза, канув в небытие, куда вслед за мной юркнул неопределительный голос:

– Все-таки ввязалась за ним, дура.