BoG

Громогласный грохот – отрывистый, словно хлопок – побудил ахнувшую миссис Моррелл обернуться на шум.
У Говарда тут же залегла меж его нахмуренных бровей вертикальная морщинка, и он, вместе с ней, и его обеспокоенной женой, без промедления покинули комнату.
Когда тактично, с характерным щелчком захлопнувшаяся дверь, предзнаменовала возможность ненадолго побыть наедине со своими мыслями, я облегченно вздохнула.

Что, если происходящее не по настоящему? Что все это всего навсего дурной сон? Ну пожалуйста? Ну не могла же я взаправду так низко пасть, боже? Это же безумие. Просто немыслимое безумие! О, пусть все окажется сном, прошу, пусть окажется сном, прошу, прошу, прошу (в этот момент я зажмурилась, и с детской наивностью скрестила на обеих руках указательный со средним пальцем)...
И мало того, что со стороны это выглядело до смеху нелепо, так еще и после открывшихся, болью вспыхнувших век, обстановка вокруг не изменилась... На что я только надеялась? Это был определенно полнейший провал.

Я покосилась на руку, по-прежнему испытывая тою неподдельное присутствие холодящих, пронимающих до костей отпечатков; кожа словно зудела – дико хотелось отмыть ее с мылом. Невольно вспомнился и Говард, с противоречивой, диаметрально противоположной его привлекательности аурой, и меня бросило в дрожь.
Нет, я сейчас точно не сплю – слишком все вокруг осязаемо, а я сама – на пике критического мышления (что на типичную Эн, дрейфующую по просторам царства Морфея, наивную и простодушную, непохоже).

Смирившись, покачала головой, затем обернула свой взор ко двери, хмыкнула: ужин, значит. И меня вдруг озарило внезапно окрыляющее осознание – приятный маленький бонус: Энджи. Эта забавная девчонка своим причудливым нравом успела засесть мне в душу, а мысль о выпавшем шансе провести совместное времяпровождение не просто порадовала – подбодрила, и даже очень.
Мы могли бы раззнакомиться по-ближе, и я бы попытала ее об обстоятельствах дел с освоением в новой школе. Ведь это такое волнительно событие, разве нет? К слову ко зданию средней школы рукой подать, что означало, что мы могли бы иногда обедать вместе... Неожиданно ото помыслов о кормежке из живота стали доноситься непристойные звуки, – и я была благодарна судьбе, что в этот момент рядом никого не было.

Внезапно – стук в дверь. Я спохватилась, мозг ликующе воскликнул "а вот и она!", дверь принялась отворяться, выпуская из теней прилично возвышающиеся очертания блеснувшей рыжей макушки и широких плеч – и зрелище это пропорционально понизило и моментально остудило мой пыл.
Вошедший переступил порог и, не сдвинувшись больше ни на шаг, застыл. Не Энджи – Ян, с бумажным пакетом в руке, явился с визитом заместо сестры. Почему? Что с Энджи? Неужели тот шум был связан с ней? Она в порядке? Я задавалась вопросами один за другим, и эта моя озадаченность, отразившаяся на лице, не ускользнула от цепких, уставившихся на меня глаз.

– Одежда, – грозно буркнул Ян, протягивая руку. – Забирай. И пошевеливайся – отец не любит, когда его заставляют ждать.

"Вот он – мой добросердечный герой-спаситель" – мысленно прыснула я.

– Я и не думала, хоть
Мистер Моррелл заверил об обратном, – я пожала плечами, но с места не сдвинулась.

Ян поморщился.

– Эй, неужто ты настолько недалекая? – произнес это надменно. – Мне правда непонятно, зачем отец стелился здесь перед тобой, но тебе стоит знать одну важную вещь: ему нужно, чтобы ты поскорее убралась отсюда – уж этим ты нас всех точно порадуешь.

Теперь мне становилось куда более яснее причина, по которой Энджи так нелестно отзывалась об этом парне. Я проглотила им выплюнутую колкость, и невозмутимо вскинула подбородок:

– Держу пари Энджи с тобой бы не согласилась. Кстати об Энджи: почему ты ее замещаешь? Мне показалось у тебя аллергия на розовый.

– Не задавай вопросов к которым не имеешь отношения.

– Мне просто любопытно, – искренне ответила я этому грубияну. – Тот грохот, как только исчезла Энджи, не на шутку взволновал меня, вот и все. Скажи хотя бы, что с ней все в порядке.

Мгновенье мы молча глазели друг на друга (я поежилась и, кажется, словила дежавю), как вдруг:

– В порядке, – пресно, нехотя, но все же ответил он.

– Хорошо. Это хорошо, – я зажевала губы, подумывая и подбирая слова для внезапно нахлынувшей идеи выразить ему благодарности: спас ведь, как никак. – ...Слушай, мне кажется, сейчас самый подходящий момент, чтобы сказать тебе...

– Ты это нарочно сейчас? – перебил он, заставив меня сбиться с мысли; наблюдения подсказывали, что Ян начинал закипать: его голос становился все холоднее, глаза обращенные исподлобья все стекляннее, злее.

– Что я уже такого сделала? – я действительно оказалась в замешательстве: этот парень явно не в себе.

– Что такого? – прошипел он, сощурившись. И когда его губы разомкнулись, готовя обрушить на меня все, что его рыжая башка успела напридумать, из его уст с заминкой прозвучало следующее: – ...Терпение было не бесконечным, – доселе протянутый бумажный пакет, шлепнувшись на пол, повалился на бок, оттуда выглянул белый носок моего кроссовка. – И знаешь что? Желаю удачи наконец оторвать приросшую с места задницу.

Ян, круто развернувшись, выскочил за порог и захлопнул за собою дверь, и та в петлях звонок задребезжала.

* * *

Переодевания сопровождались в полнейшем безмолвии; даже мысленные негодования не помешали основному процессу. По-началу я правда думала не растягивать умышленно время (а ведь так хотелось сделать наоборот и насолить этому придурку по полной! "Приросшая к месту задница!" Нет, ну вы видали? И пытаться больше не буду ему за его героизм говорить спасибо. Это же надо так умело отбить все желание!), как если бы не одна загвоздка ввиду попавшегося мне на глаза очень привлекательного, невероятно манящего трюмо, а именно – овального, с изящной резьбой на раме зеркала. Не то, чтобы я была чрезмерно озабочена рутиной каждодневного прихорашивания, каковыми были большинство идеально разрисованных девчонок, но и последней замухрышкой тоже зваться не могла, а посему явившееся мне отражение, переходило всякую грань дозволенного и воспринялось в штыки.

Прислонившись ближе, оторопело уставилась на себя – паршиво выглядевшую, смертельно бледную и с невозможно-запутанными колтунами по всей длине волос страшилищу. То, что обычно вытворял дождь с моими волосами, по сравнению с этим, было еще цветочками. А эти синие круги под глазами и совсем не розовые губы – с таким внешним видом, попади я на глаза "МЛП", заработала бы отличный лишний повод быть живьем закопанной в льющейся из их ртов грязи.

И почему я только о них вспомнила? Запугали – вот почему. Половина школы "страшится" их осуждения, другая же, только и мечтает о хотя бы секундою брошенном внимании. Даже немного любопытно, как Эбигейл собирается этого новенького соблазнять. На ручного песика он, на первый взгляд, не похож, а там гляди, лед растает, и завиляет хвостиком как остальные, не устояв перед шармом милого ангелочка. Как-то даже не верится, что такое взаправду может произойти. Или может?
Не менее интересно и то, как по-новому ботаны прозовут Эбигейл на скорой неделе. А как обзовут Яна? Ведь он всего-то день побывал в новой школе, а уже негласной репутацией сердцееда обзавелся. Почему меня вообще волнует судьба этих двух и крутящихся вокруг них сплетен? Тоже мне, писанный красавчик и будущая королева выпускного бала – оба несносные полудурки. И вообще, пусть называют ее как хотят, будь то мисс Вселенная или "По-ве-ли-тель-ни-ца – я-то все равно ее таковой никогда считать не буду.

Расстегнув кармашек своей сумки, заглянула внутрь в поисках расчески. Рядом со жвачкой, браслетом скрепленных скрепок и брелока, лежала помада. Единственное в моем арсенале косметическое приспособление, приобретенное ради него. Иногда я красила губы перед встречами с Калебом, думая, что так начну ему хотя бы капельку нравится. Что он посмотрит на меня с другой стороны, не как на простую подругу. Но теперь все было кончено. Легкие наполнило грустью, и я тяжко вздохнула, аккуратно взяла помаду в руки, сняла колпачок, а когда стала выкручивать, чуть ли не обронила – та оказалась надломлена.

Я сунула помаду подальше в карман, обозначая для себя, что и мысли об этом стоит отложить на потом, ведь от круговорота страданий делается только хуже (я так же не стала надевать на себя тот самый синий бомбер, умудрившись и его запихнуть в свою сумку. И кто теперь магл?). 
Вскоре я причесалась, по неаккуратности выдернув пару узелков из волос, и оценочно себя оглядела – стала менее походить на кудлатого пуделя, а значит, с поставленной задачей все-таки справилась. Приблизившись к двери, замерла: вот-вот я стану на шаг ближе к тому, чтобы в конце концов покинуть этот дом – и взявшись за ручку, отворила ее.

Поглощенный в практически непроглядную темноту узкий коридор освещала тонкая полоска света, пробившаяся лишь благодаря отодвинувшему штору щуплому пальцу Яна, чей силуэт стоял подпирая плечом стену. Парень разглядывал то, что было по ту сторону, и лишь мое появление заставило его пресный профиль обернуться. Он глядел не то на меня, не то глазел сквозь, напрочь лишенными всякой участливости глазами. Он что, простоял здесь все время? Не проронив ни слова, сунул руки в карманы джинс и, пойдя мне навстречу, обогнув, двинулся прямо по коридору.

Я проследила за его исчезнувшей в темноте спиной и, спохватившись, ринулась следом. Сделала шаг, другой, третий, затем еще и еще, покуда чернота странного коридора не поглотила меня целиком – густая и вязкая, она чувствовалась даже в носу, в ушах, звенящая и в то же время немая, – и я, дезориентированная в четырех узких стенах, резко остановилась. Остановилась так же, как прекратились и без того еле уловимые шаги вперед ушедшего Яна тоже. Какого хрена вообще? Что у них за дом такой?

Пытаясь нащупать стену, выставила руку – сердце от поджидающей неизвестности моментально отреагировало, завелось биться учащеннее. Адреналин придал смелости, я сделала аккуратный шаг – и тот раздался пронзительным скрипом прогнувшихся деревянных половиц. Вот черт! Это был очень неожиданный и неприятный звук. Бесшумно выругавшись, крепче впилась ногтями в свисающий с плеча ремешок, как вдруг... Ушей коснулся приглушенный щелчок, глаза уловили ряд вспыхнувших по стене точек. Лампы, одна за другой, зажглись, освещая тусклым светом бледно-зеленые стены, редкие, чередующиеся между тем в позолоченных рамах картины и затаившийся, в самом конце длинного коридора, еле заметный рыжеволосый силуэт.

"А раньше так сделать было нельзя? С такими-то ногами добраться до выключателя и зажечь свет сущий пустяк..."

Сокращая дистанцию, украдкой поглядывала на картины – преимущественно пейзажи; очень смазанные, написанные будто второпях. Заглядывалась и на потолок, пытаясь тот разглядеть, но безуспешно – настолько он был черный, а свет от ламп рассеянный, что казалось, будто его и не было вовсе. И вот почти поравнявшись с Яном:

– Эй, вы что, электричество экономите? – не удержалась я, выпалив вопрос, что был адресован его затылку – так скоро он успел отвернуться. – Или все из-за органического масла? Боитесь выгоранию картин? Но какая тогда в этом логика? Разве не целесообразнее перевесить такое чувствительное искусство в менее проходное место?...

Оказавшись на месте, где мгновенье назад стоял Ян, мне очередной раз пришлось созидать его исчезновение в толще непроглядной темноты уходящей спиралью вниз лестнице. Этот парень так сильно желал утолить жажду моих вопросов, что ответом от него послужило эхо ловко удаляющихся по деревянным ступеням плоских шагов. Ну вот... снова идти туда, не знаю куда. А ведь ровный коридор и в подметки не сравнится с крутой лестницей, сорвавшись с которой я... и думать об этом не хочу. Я закусила губу: может, стоит подождать немного и Ян, как тогда, включит и здесь свет тоже? А что если нет? Может идти здесь всего ничего на самом деле – и глазом моргнуть не успею, как спущусь.

Осмотревшись, заметила на стене выключатель – очевидно тот, которым Ян и воспользовался ранее; правее, куда продолжал вести коридор – его конец, а именно – закрытая дверь.
Тишина. Шаги прекратились, намек, на то, что вот-вот появится свет, угасал (почему я вообще решила, что на лестницах бывают установлены лампы?).
Коснувшись ладонью стены, решив воспользоваться тою как опора и ориентир, стала не торопясь спускаться. Десять ступенек, двадцать, а там и свет в конце тоннеля – такой долгожданный, яркий. Даже чересчур яркий – оказавшись в просторном холле, успевшие привыкнуть к скверному освещению глаза, казалось, вот-вот вытекут из орбит.
Оклемалась довольно быстро – угрюмо прозвучавшее "кхм", этому только поспособствовало.

Когда Ян повел нас через центр, я стала робко разглядывать убранства роскошного холла: обтянутые панелью стены, что тянулись к самому потолку и угловая, ступенчатая галтель, в самом центре свисающая, пестрая, переливающаяся всеми цветами радуги, люстра; кожаный комплект из дивана и кресел, пианино, несколько пальмовых цветов и огромные, зашторенные плотной тканью, окна. К последним Ян мгновенно приблизился – оказалось, штора одного из них неплотно прилегала, создавая зазор и пропуская во внутрь солнечный свет. И пока парень был занят делом, я заметила то, чего не заметить было невозможным: камин. А над ним – настоящее произведение искусства. Ноги невольно понесли ближе, пока глаза с упоением поглощали каждый дюйм огромного, шестифутового холста, с увековеченным на том изображением четырех счастливых лиц.

Семья Моррелл, общим составом, реалистичные, будто живые: Хелен в темно-синем платье со сдержанной улыбкой на устах – она, и такая очаровательная в желтом сарафане Энджи, делили места первого плана на небольшой багровой софе; позади них статный, вытянутый по струнке, Говард – в строгом сером сюртуке, черной жилетке и белесой рубахе, он, деловито искривив губы, походил не то на именитого дворянина, не то на голубя; по левую его руку – я застыла, устремив взгляд лишь в него одного – совершенно точно был не Ян. Разве это мог быть он? Быть вот таким. Так странно. Словно завороженная, я пыталась уловить хоть малейший подвох – проделку художника, возможно, внесшего коррективы для гармоничного результата, – рассматривая запечатленную неотразимую улыбку; его такие добрые и лучистые глаза, колоритную ямочку с одной лишь стороны, совсем не обращая внимания на темно-зеленый фрак и черные брюки, в которые он был облачен.

На редкость привлекательный Ян существенно противоречил успевшему закрепиться за ним мнению. Хотя внешность очень часто бывает обманчива – спорю на пять баксов, что под белокурой шевелюрой Эбигейл растут рога... Я мысленно поморщилась и отмахнулась от очередного нахлынувшего воспоминания о ней, сместив фокус обратно на сюрриалистичного Яна.

"Какой из них был настоящим?"

Сбоку мелькнуло движение. Остановилось совсем близко – так, что не заметить было нельзя. Я знала наверняка, кто это был, как и предвидела очередное, сорвавшееся с его губ подгоняющее "кхм". Куда он так торопится? По ощущениям, с момента, как я переодевшись, вышла в коридор, прошло десять с небольшим минут. Грезит поскорее избавиться от меня? О, это действительно было так, – ведь именно он признался в том, какое удовольствие ему это принесет. Но все же... как можно быть таким? Совмещать в себе эту солнечную улыбку, и говорить этим же ртом такие грубые слова?...

Я не сдвинулась с места, несмотря на присутствие легкого соприкосновения с его предплечьем, а лишь незначительно обернулась. Его рост был существенно больше роста Калеба – эта разница была особенно ощутима в сравнении с тем, что друг всего-то на голову выше меня. Сейчас Ян не выглядел хмуро или рассерженно (из-за, как он мог бы в очередной раз подумать, оттягивания времени), – он в целом смотрел даже не на меня – все его внимание было приковано к их портрету.
Казалось, Ян погрузился в свои мысли: он подолгу рассматривал каждый штрих, может, даже любовался ими, может в его глазах эта картина оживала и он, чего никто не видел, мысленно перемещался во времени; я же исподтишка смотрела на него. Его профиль мог соревноваться за звание идеального: прямой нос, небольшие губы, волевые подбородок и челюсть. Я очертила взглядом рыжие гладкие волосы – на вид, совсем не такие, как у Калеба, – белую шею, уходящую вниз, в уже знакомую толстовку, за которой он прятался в то самое утро на задних сидениях автобуса.

Вспомнился и первый взгляд, с необъяснимыми способностями, в которые трудно поверить. Не парень, а одна сплошная загадка.
Некоторое время мы стояли в абсолютной тишине, и мне, признаться, это даже понравилось, пока из-за соседней комнаты, за закрытой дверью позади нас, не прозвучало приглушенное, девичье хихиканье. Неужели, Энджи? Это привело Яна в чувство, он моргнул, и, обернувшись, посмотрел на меня. В его изумрудно-зеленых глазах стояла дымка; он выглядел слегка растерянным, словно его силою вырвали из грез, словно реальность, которую он ощутил, его не обрадовала. Представший мне только что Ян был живым воплощением картинного всего лишь на долю незримого мгновения.

Он моргнул во второй раз, отрезвляя себя окончательно. Посмотрев теперь на меня куда осознаннее, его глаза сверкнувши сузились, стали холодными, как и прежде, челюсть сжалась, пробудились желваки. От этого мне становилось не по себе.

– Красивая работа... – зачем-то произнесла я, потупив взгляд.

А ведь картина и вправду была красивой. В эпоху, когда спросом пользуется цифровая печать, это – самая настоящая редкость.
Я не ожидала ответа – очевидно, Ян был способен либо хамить, либо отмалчиваться. Третьего не дано, и с этим пора бы смириться. Грубый красавчик. Ха, прям как в занудных ромкомах про подростков... Подождите, я что, назвала его красавчиком?

Ян расправил плечи и, под разразившийся новый хохот, двинулся по направлению к источнику звука. Я проводила его взглядом, чувствуя, как легкие медленно заполняет оставленный им невидимый шлейф сладковатого парфюма – простая композиция тянулась и вытягивалась, оседала на плечи теплой амброй, переплеталась цветочными оттенками в волосах, кислый гранат обвивал шею точно змей, перекрывая кислород – ощутив себя утопающим в терпком океане, я тут же бросилась вслед за ним.