BoG

Я сидела у окна только что отчалившего автобуса, наблюдая за медленной переменчивостью идентичным друг другу улочкам и, иногда, поглядывая на ободряюще лыбящегося мне Калеба, разделившего рядом не самое удобное сидение. О, конечно ему удалось убедить меня; или, правильнее будет сказать, как легко и практически сразу я поддалась порыву, ведомая желанием – предвкушением – провести с Калебом время вне занятий школы. Какое же это было приятное волнение! В кармане жужжал телефон – похоже, сел. И неважно. Все мои мысли были только об одном. Предложение Калеба – первая за все время инициатива – будоражило; слова звучали на репите, фантазия наивностью своей смущала, вырисовывая запредельные вариативные картинки, и я глупо улыбалась собственному в окне мутному на фоне кирпичной постройки в самом центре города отражению. Влюбленная дура!

Калеб и я знакомы с первых сентябрьских дней моего зачисления в эту школу, а произошло это не столько внезапно, сколько до невозможности по глупым обстоятельствам – в пацанской раздевалке! Среди оголенных торсов! И волосатых задниц; и тощих, звякающих острыми коленями, ползающих на четвереньках трясущихся очкариков; и пузатых жирдяев, в боксерах цвета внезапной фуксии. В эпицентре слезливого смрада из не стираных носков, потных маек и недельных бургеров, где поедавший луковые кольца парень вонючесть сию разбавлял противной затяжной отрыжкой, от волны которой меня, глупую, перепутавшую раздевалки, и оградил тем днем выскочивший Калеб: высокий, симпатичный, со встревоженными глазами и глупой улыбкой на устах.

Помню, как залюбовалась им, наблюдая за движением губ, произносивших невесть почему слов которых было не разобрать; его плавно протекающей мимикой: вопросительная сменялась смущенной, хмурая – дружелюбной. Кажется, он понял, что в тот момент я его совсем не слушала (глупая новенькая) – и, склонив голову, вглядываясь в глаза, он стал махать перед моим лицом раскрытою рукой. Было неловко: и мне, пришедшей в себя, заморгавшей, и видно, что ему.

Калеб оказался человеком чутким: он понимал мое положение, принимал состояние, быстро разрулил ситуацию, дав короткое наставление (первостепенно по раздевалкам, боже!) по школе, и свой мобильный.
В тот же день после уроков мы вновь встретились. Случайно. Словно сама судьба наталкивала нас друг на друга. Разговорились. Совсем чуть-чуть, стало быть ни о чем. А затем наши коротенькие встречи между занятиями становились намеренными. Желанными. Интенсивность общения возросла, и мы незаметно подружились. Легко, казалось бы, но не тесно, – ведь погостить я к нему еду впервые!

Салон автобуса гудел: от болтовни, от рассекающих по асфальту, похоже, давно истершихся временем шин, и центр вскоре остался позади, автомобилей встречных становилось все меньше. Кое-где на остановках, пока подростки, прощаясь, задерживали рейс, разглядывала фасады домов: обычные. Нередко встречался свисающий флаг, расправить складки которого способствовало слабое дуновение периодичного ветра, реже – перекинутый мусорный бак; забавным показался стоявший на крыльце стул с затертой обивкой, а на нем горшочек с цветком, еще брошенный на газоне детский одинокий башмак.
Кажется, близилась наша остановка: об этом уведомил Калеб кивком головы, и я и так это знала. Признаться, дом его семьи и улица, на которой тот располагался, заведомо мне уже были известны. По воле случая.

Вот я соскочила следом за другом с последней ступеньки, очутившись на прилегающей к Сентрал-уэй, неподалеку от страховой компании. С интересом огляделась, отыскав взглядом шпиль местной церквушки, памятуя слова Криса о том, что неподалеку от нее находилось бейсбольное поле, где они с Калебом провели большую часть их беззаботного детства. Рев автобусного мотора стал отдаляться, и улочка, по которой повел меня Калеб, показалась необычно тихой.

– Эй, еще не передумала? – интересовался лукаво ухмыляющийся Калеб, обернувшись через плечо. Он уже свернул на ведущую к небольшому двухэтажному домишке коротенькую из щебня тропинку, заготовив в руке вытянутый из кармана медного цвета с зеленым брелоком плоский ключ.

– Передумаю, если ты спросишь об этом еще раз.

Калеба позабавил мой ответ. Он наиграно закатил глаза, отвернулся, и отворил после двух щелчков белоснежную дверь, куда пригласительным жестом первой предложил войти. Снаружи дом Бейкеров выглядел прилично просто, внутри обустроен с уютом, по-семейному. Как только мы вошли, на плечи тут же осел аромат хвои; глазам предстала небольшая гостиная, с клетчатым паркетом и довольно низким потолком; справа окно, в углу выцветшее кресло, перед ним журнальный столик, загроможденный папками бумаг; правее вдоль стены дубовый шкаф – в верхней части остекленный, заставленный книгами; там же у стены камин, усыпанный бытовой мелочью и телевизор; слева от двери была стена, приспособленная под детективную доску, увешанная исписанной, местами, исчерченная стрелочками, бумагой, за ней, похоже, проход на кухню. Спереди был старенький гардеробный шкаф, тумба, лампа с абажуром, а так же круглое зеркало и несколько висячих позолоченных, серебристых и бронзовых медалей.

Калеб поманил за собой. Я прошла вслед за ним вдоль дивана, со скомканным постельным, очутившись на развилке между лестницей и малой кухней, вместившей в себе все необходимое. Калеб ловко поставил на плиту чайник, возвратился ко мне и мы, друг за другом, двинулись подниматься по лестнице, продольно которой свисала зигзагом вереница семейных фотопортретов: на одном совсем юный грустный мальчик Калеб держит отца за руку – похоже, это был их первый день в школе, на другом мальчишка по-старше, изогнувшись, скользит по земле желая вытащить из пруда здоровенную рыбу, на третьем юнец, что показательно тычет в камеру золотую медаль. Фотографий было немало, но ни на одной я не заметила в их жизни присутствие матери.

На втором этаже была всего одна комната. Его комната. Калеб отворил дверь, предоставляя моему взору обыденность юношеской комнаты: бледно-синие стены с кричащими плакатами и скошенный потолок, смятую, стоявшую в углу под окном постель, продолговатую тумбу у ее изголовья, компьютерный столик и стул, что были напротив в другом углу – оба загроможденные бытовухой, встроенный гардероб, скейтборд у стены и бейсбольная бита; куча дисков, выстроенные по полу башенкой, и небрежно брошенные мимо мусорного ведра скомканные, видно, исписанные листы бумаги.

Калеб прозрел, стоя в проходе в паре со мной, с его лица махом сползла улыбка, и он, невнятно крякнув, бросился прибираться. Вот Калеб слегка расчистил стол, освободил стул, прежде ухватив с него мятые футболку и джинсы, и затолкав их небрежно в шкаф, сгреб с пола бумажки, и предложил мне присесть – подождать его, пока он спустится к чайнику. Так и случилось.
Сердце в груди трепетало, глаза с жадностью потребляли каждый дюйм очередной возможности оглядеться. Окно, обрамленное занавесками, так удобно выходило на запад – прямо сейчас его комната утопала в алых лучах закатного солнца, и стены в сочетании цветов приобрели фиолетовый оттенок – мой любимый. За столом монитор старенького компьютера, по обе стороны усилители и небольшие колонки; слева серая кружка с недопитым кофе, банка содовой, металлический гоночный автомобиль, стопка журналов; справа на возвышении лампа, ниже перемотанные проводом наушники, радио, пульт и портативная приставка на толстенной книге, электронные часы и календарь. Не менее хаотичной выглядела прикроватная тумба: поверху DVD-плеер с синей изолентой, кучей проводов, тянущихся по полу к системнику, несколько игровых дисков – мальчишеских войнушек, – еще одна вскрытая банка, глобус и зеленая лава-лампа; внутри ряд дисков, коллекционных фигурок и коробка из под обуви.

Я пригляделась: это была определено коробка из под обуви, расписанная, почему-то, маркером. Символы показались знакомыми – круг экзорцизма, руны, иероглифы, – и я, подначиваемая любопытством, потянулась к ней, поддела мизинцем крышку. Внутри оказалось множество вырезок из газет – свежих и пожелтевших, – ввиду чего выудила коробку целиком.

"Увесистая, – отметила я. – Значит есть в ней что-то еще"

И пальцы стали перебирать заголовки:

«Тело пропавшей женщины найдено спустя четыре дня под мостом» г. Путнам, штат Коннектикут.

«Нашествие гризли! Кто на самом деле расправился с тремя жертвами?» г. Кингстон, штат Род-Айленд.

«Пропавший без вести Сэмюэль Клинтон. Экспертиза подтвердила личность обезглавленного человека» г. Черрифилд, штат Мэн.

«Полицией приостановлено дело об убийстве двух семнадцатилетних подростков. Убийца найден? Интервью с шерифом на третьей странице» г. Ричмонд, штат Вермонт.

По спине пробежали мурашки: зачем Калебу хранить подобное? На самом дне зазвенели серебрянные патроны несколько штук, складной ножичек, с витиеватой гравировкой, необычные монеты, кажется, нездешние, перевязанные мешочки, невесть с чем, и небольшой затертый блокнот со вставными листами.
Совесть разгорячилась, стала напоминать о себе, корить, за излишки любопытства:

"Коль окажется личным дневником – закрою!" – дала сама себе наставление, затем несмело раскрыла рандомную страницу.

Глаза заскользили по тексту: почерк был не его – косой, неразборчивый, –много клякс, перечеркнутых слов и дополнений между строк; на соседней странице и вовсе латынь. Я пролистнула, бумага свободно зашелестела между пальцев, и среди строк зачастили картинки черно-белых растений, – их свойства, разновидность и популяция. Затем у изображения сменился нарратив – они стали объемистей: плавно выведенные линейные элементы переменились рваными штрихами, прорисовывающими грузные, мохнатые, с неестественно длинными руками и вывернутыми телами, что стоят в упор на задних лапах, скалят клыкастые морды и сверкают впалыми бездонными очами существ. Рядом – подписи: вервульф, вендиго, гномы, вампир.

Меня охватил восторг – какая невероятная вручную созданная коллекция. И все это во владении Калеба. Какой любопытный Калеб. Его секреты не перестают меня удивлять. Не припоминаю, чтобы сверхъестественное было его увлечением. Быть может только... Калеб, после того, как я лично поведала ему о своем хобби, решил с головой окунуться в этот мир и, таким образом, разделить его со мной? Ведь он так удивлено хлопал глазами, узнав от меня о том, что вампиры не носят трусы.
Я с теплотой улыбнулась этим мыслям. Было бы здорово, если это так. Я засмотрелась на затесавшегося среди чудищ забавного ушастого джекалопа, и внезапно содрогнулась: скрип деревянных половиц резанул слух – это был Калеб, и он поднимается по лестнице... На счету оказались считанные секунды, чтобы вернуть коробку на место.

Вот Калеб объявился в дверном проеме с подносом в руках и ослепительной улыбкой, заполняя комнату невидимым облаком свежезаваренного чая.

– Прости за задержку. Надеюсь, не заскучала?

– Не успела, – невинно захлопала ресницами, глядя на то, как легко дается ему нести одной рукой груженный поднос: две кружки и тарелка с сэндвичами, что были ловко выставлены на стол.

Я слегка накренилась, внимая, как вздымающийся над кружками дым обволакивает рецепторы: искристый цитрус и мята переплелись с травянистыми нотками ромашки и нежной груши. Неужели, это то, чем кажется? От наслаждения чарующим ароматом прикрыла глаза, и желание запечатлеть сей момент с новых вдохом подавило мысли о чудных картинках, вытеснило коробку.
Внезапно – шелест: Калеб, в чьих руках вдруг возник небольшой табурет, умостился рядом, скрестил руки, подпер ими подбородок, испытующе улыбнулся.

– Попробуй, – голос его малость встревожено вибрировал. – Но будь осторожна – горячий.

Из под опущенных ресниц на меня стали глядеть волнительные с предвкушением глаза. И я не смогла отказать им – не сейчас.
Захватив пальцем изогнутое ушко, белая кружка легко легла в руку. Поднеся к губам, студила, и аккуратно надпила... Глоток терпкой сладости волною спустился к груди, мгновенно окатил приятнейшей теплотой, порождая в теле блаженный и такой неожиданный фриссон, что я невольно зажмурилась. С ума сойти! Калеб запомнил вскользь упомянутые мною пропорции, и воссоздал любимейший мой чай! Это не просто друг – чудо! Я отхлебнула еще, и еще, обхватив кружку обеими руками.

– М-м-м, эти груша и ромашка, они взращены в райском саду?

Вопрос застал Калеба врасплох:

– Эм, не знаю. Я взял их на днях в супермаркете, – он потянул со стола вторую идентичного цвета кружку с парующим чаем. – Действительно так хорошо вышло?

– Очень!

– Ц-ц... – Калеб сербнул не остудив, и, похоже, заработал ожог. – Вот же... блин.

– Сильно больно?

На этот раз вопрос остался без ответа: надутый, Калеб отставил кружку, встал из-за стола, развернулся, и направился в сокрытый распахнутой дверью угол. Оттуда грузно вытащил заполненный инструментами металлический ящик, отворил его, сидя перед ним на корточках и стал копошиться. Не долго. Всего через две минуты он вернулся оснащенный плоской отверткой, тонкой пластиной, напоминающей банковскую карту, мини-щеточкой и канцелярским ножом; невесть откуда под столом достал сухие салфетки и крохотную баночку с желтоватой жидкостью.

Я отодвинулась ото центра, чтобы метнувшемуся к рюкзаку Калебу, по возвращению, было больше свободного места. Выудив рацию, он положил ее на стол к уже имевшимся принадлежностям, и немедля приступил к выполнению работы. Я сидела практически вплотную к стене, с неподдельным любопытством наблюдая, как перекатываются мышцы на руках Калеба, занятого попытками снять с рации заднюю стенку – разбитую крышку – со вздутым аккумулятором. Та долгое время не поддавалась – срослась намертво, – но с усилием, ловкостью рук и настойчивостью, совсем скоро, отделенная, была выброшена в мусорное ведро. Затем Калеб потянулся к настольной лампе, стал разглядывать под ее желтым лучом оценивая положение виднеющихся контактов, и, хмыкнув довольный, вынул из под стола стоявшую на системном блоке картонную коробочку с непонятными электроприборами, среди которых оказалась лежать идентичная его рации с аккумулятором крышка.

Манипуляции по ее замене и финальные штрихи отняли небольшие четверть часа, и теперь, разместив ожившую рацию в гнездо подзарядки, Калеб, попивая малость поостывший чай, делился занимательными рассказами: о кознях в средней школе, когда добрая половина площади корпуса ушла под "воду" (они с Крисом и парой других ребят смыли в унитаз шесть пар кроссовок), о извечно ушибленной заднице их бывшего ворчливого директора из-за открученных колесиков его кресла, фейерверках в классе, слизней в тарелках столовой и многом другом.

– ...Не так давно был инцидент. Забавный, несмотря на серьезность этого слова. У нас – у нашей команды – была запланирована внеклассная тренировка в спортивном зале, накануне вымытом. Наш тренер, суровый дядька мистер Хармони, продекламировал трижды: "до полного высыхания в зал с играми ни ногой!" Окей? Окей. Дураков нет, но есть придурки, причем отбитые – любители испытать всякое слово тренера на прочность, – но не ими тот день был скрашен как поди бы подумалось. – Калеб выдержал небольшую драматическую паузу. – Этим парнем, этим полудурком, оказался Крис. Ага. Все потому что мимо в зал прошмыгнула его вселенская любовь Верóника, за забытой косметичкой, оставленной на одной из трибун. А когда та замешана в деле – Крис слетает с катушек. Окрыленный, он оседлал реактивную ракету, и пулей влетел вслед за ней. Этот хренов выпендрежник умудрился прихватить с собою баскетбольный мяч, и, как только выполненный им дриблинг привлек ее внимание, решил идти ва-банк: балбес разогнался для слэм-данка, очевидно позабыв про травмоопасный пол, и вместо прыжка, неуклюже взмыл в воздух, носом пикируя в пол... Ох, и досталось же ему от тренера! Зато какая счастливая у него с разбитым носом была морда, когда Верóника, склонившись близко-близко, пыталась его привести в чувства .

Я рассмеялась, Калеб подхватил. Мне было так хорошо: хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался.

– Бедняга...

– Так-то оно так, но, любви повадно обратить тебя слепым, – Калеб внезапно переменился в лице, отвел взгляд. – Иногда она словно дурман. Наркотик. Под воздействием которого человек грезит совершать иррациональные поступки. А еще любовью можно манипулировать. И далеко не во благо.

Что происходит? Я нахмурилась, растерянная круто сменившимся положением.

– Считаешь, Криса водят за нос?

– Что? О, нет. Нет, конечно. У них все иначе.

– ...Прости, но я не совсем тебя понимаю.

Я совсем его не понимаю.

– Это ничего, так бывает, – Калеб невесело улыбнулся, и наши взгляды пересеклись. – Просто, помни, что не все, что преподносится, как любовь, является истиной. Это поможет сохранить рассудок, а может, даже чуточку больше.

В голове от странных речей Калеба образовалась каша. О чем это он вообще? Предостерегает? От чего? Что, в конце концов, с ним в последнее время происходит?... Ах, неужели, ему известно, что я к нему испытываю и он, таким странным образом, меня отвергает? Нет. Не мог он об этом знать. Не мог так поступить. Стоп.
Рано делать поспешных выводов. Нужно подумать, я растеряна. Полная неразбериха: вопросов тьма, и никаких ответов.
И вот рация, что мирно заряжалась на столе, издала звук – зашипела, прерывая неловкую тишину, и из нее с ропотом донесся голос:

– Поступил сигнал об обнаружении крупного хищника. Курс две мили на восток по Питт-стрит, съезд на стройплощадку. Всем свободным патрулям в срочном порядке выдвинуться по заданному маршруту. Ожидаю подкрепления.

Мы с Калебом переглянулись, и, кажется, подумали об одном:

"Неужели, он?"

Прерванные во второй раз, спустя всего мгновение после, были так же внезапно – у Калеба зазвонил в его кармане сотовый.

– Алло. Да, пап... – Калеб с серьезным лицом молча выслушивал отцовские наставления, затем произнес четкое "понял", и повесил трубку. Малость поразмышлял, далее медленно поднял на меня потемневшие, с неясными искорками заговорщически суженные глаза: – Эн. Кажется, этот вечер пророчит нам продолжение.