BoG

Я мчала со всех ног. Мчала под эгидой дурных мыслей, с энергией, бившей не просто ключом, – а хлыстом, и по моей спине. Я была глубоко погружена в мысли, воображая о: ждущей все это время злющей маме, бедном с его истерзанными ушами папе, некрасиво брошенном мною Калебе (об этом я жалела) и прочей косвенно относящейся ко всему произошедшему всячине, не заметив, выпав на мгновение из реальности, преодоленные за моей спиной целые два квартала. Ну ничего себе. Сейчас передо мной находилась лишь очередная неосвещенная авеню. Ха (нервный смешок), и всего-то!

"Только бы в этот раз обошлось без кошек" – мысленно проскулила я.

Я не планировала останавливаться – хотя жутко изнывающие ноги от пяти минуточек передышки не отказались бы – и это побудило меня все же немного замедлить шаг. Я безмолвно шагала по бетонным плитам вдоль автомобильной дороги под покровом беззвездной ночи, как вдруг чуткую тишину спального района нарушил раздавшийся со дна моей сумки коротенький вибро-гудок – по всем признакам СМС.
Я выудила со дна мобильник и, не глядя на дорогу, стала таращиться в прямоугольный экран. Голосовая почта была сразу отсеяна в игнор – преимущественно потому что общее число из которых принадлежали Гвен. Ну а что нового я могла там услышать? Нет, не хочу. Скоро выслушаю лично. А вот сообщение оказалось от Калеба – только что пришедшее, – и не прочесть его я не могла:

«Минуту назад я захлопнул за собой входную дверь»
«А ты?»
«Не стесняйся писать, если потребуется помощь в родительских дебатах – ты знаешь, я всегда прикрою»

Калеб так же не упустил возможности добавить пару строк с кратким пожеланием больше не натыкаться на неприятности, и я не знала, смущаться мне из-за этого, хихикать или ворчать.

"Если бы при каждой встрече с неприятностью, рядом появлялся Калеб, – считайте, это больше не было бы не неприятностью, даже, скорее, наоборот"

От этой мысли в центре груди оживились затрепетавши своими щекочущими лапками и чешуйчатыми крылышками разноцветные бабочки симпатии; простой и незатейливой симпатии, ведь друзей любят лишь по-дружески. Кто вообще это придумал? Зардевшись, я закусила губу и, потеряв бдительность, внезапно налетела всем телом на невесть откуда взявшегося прохожего.

Мобилка вывалилась из рук, глухо прошелестев по асфальту, невольно прокушенная губа моментально набухла и запульсировала, на язык проступила металлического привкуса капля. Я отстранилась, тоже сделал и незнакомец: похоже, я для него была таким же нежеланным сюрпризом.
Неловкая пауза, неловкое мгновенье, неловкий взгляд, за которым я неловко попыталась разглядеть молчаливого незнакомца, рослого, выряженного во все черное – приталенные джинсы, спортивная олимпийка и бутсы – и скрывшего личину в таком же черном треугольном капюшоне.

Эта попытка затянулась. Его неподвижность – а точнее полное холодное бездействие – настораживала, и я поспешила пробурчать под нос извинения: лишние проблемы мне были ни к чему. И неизвестный тут же спохватился, придя в себя: не проронив ни слова, он легко бесшумно обогнул меня, и скрылся с глаз долой. Удивленная я обернулась, чтоб спину его проводить, да только позади оказалась лишь пустынная улица.

"Волк-оборотень, теперь призрак... – я принялась искать глазами лежавшую на асфальте экраном вниз черную крышку мобильного. – Интересно, кто следующий? Сирена за решеткой канализации? Перекрестный демон? Может, НЛО?"

Мобильник отыскала – поцарапанный, но целый, часы на экране которого, почему-то, стали пугливо походить на обратный отсчет – так поздно я домой еще никогда не возвращалась...
Итак, одиннадцать пятьдесят четыре – я добралась до пересечения улиц. Одиннадцать пятьдесят шесть – перескочила автомобильную дорогу и стремительно, один за другим, миновала первые стелющиеся вдоль пешеходной тропинки фасады домов. Одиннадцать пятьдесят восемь – свернула на ведущую к нужному – нашему – дому асфальтовую дорожку где, вырвав в нервном порыве из сумки зажатые между пальцев ключи, одним точным движением попала в замок. Вот так, да, почти на месте! Как вдруг – замок как назло заело. Не без приложенных усилий, спустя, страшно представить какое потраченное на борьбу с замком время, сквозь скрип отворившейся двери, до меня эхом донеслись далеко не первые вступительные нотки полуночного телевизионного шоу "JKL!". Мне трындец.

В прихожей горел теплый свет исходящий из свисающей с потолка на тонкой ножке треугольной плоской лампы. Слева вдоль создающей небольшой коридорчик стены была бронзового цвета напольная стойка, где висели небрежно брошенная отцом рабочая униформа, мамины три вида пальто и три берета, за ней бледная тумба и немного затертая банкетка. Справа просторная кухня, что была видна сквозь междустенное окно, поодаль по углу стелилась лестница на второй этаж. Общую – преимущественно левую от всей площади – часть занимала гостиная, с двумя выходящими на восток окнами, простеньким встроенным между теми камином, небольшим письменным столиком, книжными редкими полочками и горчичным старым диваном, что стоял в центре на плоском подаренным бабушкой ковре перед телевизором, откуда медленно встала и вальяжно вышла с окаменевшим лицом мама. Мне трындец.

– Параграф четыре "ВМиЭ", пункт два, – глаза ее обращенные были стеклянными, в голосе звучал чистый металл.

– Опоздание сроком более, чем на час, карается исправительными работами, принцип и количество которых основаны на удваивание общего времени опоздания... Мам, послушай!...

– Пункт шесть того же параграфа, – продолжала она непреклонно.

– Да знаю я, что грезит мне за неповиновение, но разве не должно тебе выслушать почему... – и вновь она, вскинув руку, имея такую привычку, перебила:

– Почему, – мама, продублировав, моргнула, и ее жесткое робо-лицо стало оживляться, – ...Думаешь, дитя, не ведомо мне, что в головах шальных у теперешней молодежи? Ах, увы, все знаю я, и теперь боюсь! – и начала она ведать мне о том, что ведала уж сотню по меньшей мере раз: – Детство мое да юношеская молодость, протекая в стенах фамильного поместья, возведенном на холме неподалеку озера Форггензе, содержались в строжайших условиях; в таких, где мне не было дозволено покидать его территорию без сопровождения, где слово отца – закон, молчание матери – приговор. Каждый мой день был словно нескончаемая петля: литература, письмо, старофранцузская поэзия, свод этикета на каждый час. Развлечения... ими были толстенные тома летописей библиотеки, скрипка – как обязанность, творчество – как поощрение. Меня растили с заведомо прописанным поколениями будущим, отведенной династией ролью. Не для мира. Чувствуешь эту разницу? Так приключилось, что в день моего совершеннолетия, к нам в дом заявилась ди Танте – вся в джинсах, со жвачкой за щекой, феминистическими лозунгами, – и заговорила речами заурядными о важности высшего образования, о свите извне, за что, я была уверена, родители ее терпеть не станут, и спустят с лестницы. Но нет. Собственный отец – последователь пуризма, консерватор – к удивлению, согласился: спасти хотел, иль отречься – доселе мне неведомо. Моего мнения не спрашивали – не принято, – и уже через две недели я сидела на борту направлявшегося в престижнейший университет Детройта, – мама притихла, предаваясь воспоминаниям, держа осанку, как всегда, неестественно ровно, и глаз своих, сосредоточенных на мне, по прежнему не сводила. – Именно там, милая моя, я, Гвиневра ван дер Тайн, ныне, так же, Хейз, личность педантичная, столкнулась с дикостью. Девицы – ах, какие там были девицы! – с червонными губами и  нарядами, что морали не знали; юноши лобастые – дикари из пещер – сквернословить бранью свою речь не стыдились, бестактные хамы. Думаешь, исправно учились? О, нет – они прожигали себя: лишь пьяные тусовки на уме. Никто не думал об образовании: выращенные свободой, вседозволенностью, не имеют перспектив в построении стабильного будущего. Понимаешь? Если нет – придется. Я борюсь не с тобой, Ирэн – я борюсь за тебя. Ты отбилась от рук сейчас, когда все мы под одной крышей, а чего ждать когда ты поступишь в колледж?

– Довольно. – Слегка охрипший голос – его спасительный голос – прозвучал ровно, доносясь из-за доселе немой кухни. Стул, на котором часто сидел отец, показательно скрипнул, и я заметила мелькнувший уголок расправленной в его крупных руках газеты. – Гвен, дорогая, за тридцать лет связующих нас с тобой счастливых дней жизни, присутствуя на систематичных, прямо как сейчас, палачествах, я, честно, много думал, но, скажу, что увы, безрезультатно, о том, чтобы постичь или, хотя бы, распознать истинный помысел, мотив, в конце концов намерения этого... до странностей необоснованного строгого воспитания. Я думал: неужели, все дело в подсознательном воплощении идеологии собственных родителей? Как глупо, если так! Я думал, нет – я считал, что, коль была ты счастлива из под контроля сбежать в юности, – ты станешь противницей оков. Я другой тебя помню. Совсем другой. Ты была настоящей оторвой, когда мы познакомились...

– О, да, была, Брюс, была, и отрицать не стану! – мама гордо вскинула подбородок от чего ее черные густые локоны пружинисто подпрыгнули. –Но речь сейчас отнюдь не об этом.

– Так поведай же, дорогая, приоткрой завесу, над которой я так давно ломаю голову, к чему и почему в нашем доме царит образ первобытного, как он там зовется – пуризма? Откуда вообще пошла эта затея с идиотскими параграфами?

На мамином небольшом гладком лбу заложилась вертикальная складочка, губы поджались, пальцы рук, одинаково сложенных на груди, стали нервно постукивать.

– Брюс, будь добр, обрати внимание на время. Неужели, сегодняшняя выходка для тебя не повод?

– Расслабься, милая. Рини – всего лишь подросток. Тем более, ты должна понимать, что большое количество запретов провоцирует подогреваемое желание их все нарушить, – отец хмыкнул себе под нос, поиграл бровями, и газета в его руках вновь зашелестела. – Знаешь, я не думаю, что она вернулась так поздно специально, чтобы тебя позлить. Рини, мне показалось, даже была готова рассказать тебе обо всем. Но ты ее перебила. И теперь мне любопытно, а тебе?

И мама обернула свой вопросительный взор на меня. Мне не стыдно признать тот факт, что родители не знали о моих школьных терках. Просто я не считала нужным тревожить их о таких пустяках. Мы же не младшеклассники, чтобы жаловаться. Да и я до последнего надеялась, что все уляжется.
Но сейчас я должна была срочно придумать убедительное оправдание и не сесть в лужу.

– Мам, пап, я очень сожалею, что своим опозданием – очень-очень поздним опозданием – заставила вас двоих понервничать. Просто меня... вот, глядите, – я запустила руку в наружный карман сумки, – попросили помочь с... разработкой декораций в честь предстоящего конкурса шляп, – я протянула слегка помятый цветастый буклет маме, поздно заметив изрисованные мною ото скуки его контуры чернилами. – Это...небольшое творческое дополнение, – нервно хихикнула я, оглядев вытянутое сосредоточенное лицо мамы. – Так вот. Работа наша с девчонками из, эм, театрального кружка, могла пойти куда быстрее, если бы не... болваны, решившие нам помешать. Они, представьте, клеем склеили режущую часть ножниц! И рассыпали по полу все имевшиеся блестки! Музыку дурацкую включили, да такую громкую, – голова до сих пор болит! Мешали нам долго, все портили, от чего переделывать украшения приходилось четырежды!... Мам, я честно-при-честно никогда бы не подумала тебя огорчать. Девчонкам не хватало свободных рук, и отказывать им было бы некрасиво. Надеюсь, ты понимаешь?

Мама молчала. Ее задумчивый взгляд, скользящий по моим каракулям буклета, довольно быстро смягчился.

– А мобильный твой, сел?

– Да, сел. Интернет, музыка, соц.сети и "Ми.Т.А"... ты меня знаешь.

– Еще бы.

*              *              *

Глубокая ночь. Свет давно потух, но я не спала: мне было неспокойно.
Периодичный шорох за окном и скребущие по стеклу ветки (а еще запах – странный, прилипший ко всему телу запах – невесть откуда взявшийся на мне, своим кисло-терпким, излишне мускусным шлейфом граната, вновь порождал теперь уже в пустом желудке тошноту) заставляли невольно вспоминать о происшествии у амбара.

"Надеюсь, мы с Калебом там не наследили!" – нервничала я, пока мысли нарочито пророчили худшее из возможных сценариев.

Я отрицательно замотала головой и целиком зарылась под одеяло: хватит! Нужно настроить себя на хорошее – например, подумать о милых котятах. О, любимые пушистики – обожаю.
Представляя, как моих пальцев касается мягонькая шерстка, прикрыла глаза. Фантомный зверек издал звук – тихое равномерное урчание – и это выровняло сердечный ритм, и медленно меня убаюкало. Продолжая поглаживать развалившегося передо мной пузатика, спиною ощутила возникновение чьего-то силуэта. Я оглянулась: ко мне была протянута рука, а владелец ее – тепло улыбающийся, светлый Калеб.

Он всецело завладел моим вниманием, от чего от котенка не осталось и следа. Мы остались наедине. Я подала руку и оробела: друг неожиданно беспечно переплел наши пальцы. Сбивчиво ахнула, когда его свободная рука коснулась талии, прижала ближе. И я подалась ему навстречу, понимая, что угодила в ловушку неизведанных, словно сам океан, голубых глаз. Ах, как же он все-таки был красив! Коснувшись его рельефных мышц, очертила их пальцем, провела вдоль, мягко надавила, наслаждаясь ощущениями. Такими желанными, долгожданными, о чем я так давно мечтала – и вот я в его объятиях.

Калеб склонил голову, его пальцы ласкового заправили прядку волос мне за ухо; он медленно обвел ими линию скул и подбородок, а затем томным взглядом остановился на губах – и воздух вокруг нас завибрировал. Я была готова растаять на месте, когда его лицо стало приближаться к моему.
Почувствовала на устах его вздох:

"ПРОСНИСЬ И ПОЙ,
СЛАДКИЙ СОН ГОНИ ДОЛОЙ,
С ДОБРЫМ УТРОМ, НЕ РОБЕЙ
В ШКОЛУ МАРШ: СКОРЕЙ-СКОРЕЙ!"

Вот отстой: хренов будильник, что заверещал как паром и поскакал по тумбе точно подстреленный индюк, развеял мне сон – странный сон, вгоняющий в ступор и красящий щеки в постыдно-красный.
Отмахиваясь от остатков наваждения, лениво принялась за обыденность утренней рутины, опосля спустилась на кухню, где меня поджидал приготовленный мамой завтрак. Рядом на столе лежали тележурнал Гвен и записка с вычурным на том почерком: "Гутен морген, и продуктивного дня". Я несколько раз равнодушно перечитала две идеальные косые строчки и принялась за глазунью.

Нелегко живется, когда у тебя две мамы в одной. Я серьезно: одна скандалы учиняет, очень вспыльчивая, строгая и эгоистичная, другая ранимая и всепрощающая – она всегда появляется опосля шумихи и делает вид, будто ничего не было. И так, черт возьми, всегда: собаки лают, караван идет – злая мама возвращается и не оставляет попыток внедрения "правильного" воспитания.
Такой она стала недавно. Ее сильно беспокоит мой последний школьный год (стоит только вспомнить вечернее причитание), сдача выпускных экзаменов и конечно – колледж. Ведь я его еще даже не выбрала. Небезосновательно учесть и наш переезд: под года назад из нас троих лишь мама была против этой затеи. "Преодолеть шесть штатов ради провинциального городишки и работы автомеханика! Брюс, ты выжил из ума!" Мама очень злилась – ей пришлось закрыть собственную цветочную компанию из-за разногласий с поставщиками, кои посчитали торговлю в небольшом городе слишком убыточным. Впрочем уныние быстро сошло, и она довольно скоро устроилась местным флористом.

Вскоре время несоразмерно стало прижимать, и я, наспех собрав сумку, заткнула уши проводными наушниками и выскочила за порог дома. Расправляя на пути замявшийся бадлон, под заводные куплеты Дерика Уибли, направилась к месту, куда по графику прибывал школьный золотистый автобус. И вот я очутилась в салоне, где, как бы мне того не хотелось, столкнулась с теми, из-за кого в последнее время с испорченным настроением я уходила в себя. Троицу модных стервозных девчонок, рассевшихся в первом ряду, громко напевающих любимейшую ими "Because We Want To" Билли Пайпер, что была их, своего рода, гимном, попросту невозможно не заметить.

По центру сидела девчонка, что, несмотря на свой несопоставимый с ангельской внешностью характер, могла зваться дьяволом во плоти. Эбигейл Митчелл – так звали предводительницу шайки "МЛП", сокращенное от "Мечта Любого Парня" – имела насыщенной голубизны глаза, круглый носик и небольшой формы бантика губы, немного пухлые щеки на овальном лице и золотистой роскоши локоны щекочущие ключицы. Она – эталон, недостижимая фантазия всех неудачников школы, а так же просто "мисс обаяшка". Слева от нее зубоскалила настоящая школьная заноза под именем Сьюзан Ледесма. Ее маленькие черные глазки-бусинки, извечно малеваны кошачьими стрелками, вздернутый нос, выступающие два передних зуба в обрамлении тонких губ, торчащие уши, сокрытые завсегда распущенными медного цвета волосами и мелкий костлявый рост красноречивый намек на то, что в ее семье родственником числилась настоящая крыса. Скраю сидела длинноногая девчонка плюс-сайз – Кортни Паулин. Как уроженка индейского племени, Кортни могла похвастаться не только своей самоуверенностью, стилем и сорок третим размером ноги, а и округлыми формами с аккуратным смуглым личиком обрамленным гладким вороным каскадом волос, пухлыми губами, ровным носом и бездонно-черными раскосыми глазами.

Сегодняшним апрельским утром солнце в паре со штилем образовали невыносимую духоту. Более того, – в салоне стоял тяжелый приторно сладкий смрад дешевых духов "МЛП". Эх, бедные те, кто плотно позавтракал!
В поисках свободного места, я протиснулась сквозь компанию шумных подростков: двое известных на всю школу баскетболистов, Дэнни Фукс и Билли Томпсон, рьяно агитировали всех присутствующих поучаствовать в предстоящем вечернем конкурсе шляп. Том самом. Конечно, происходило это вовсе не по доброй воле: занятие промоутера было возложено на их плечи за количество исполненных косяков, и теперь, чем больше они сумеют завлечь, тем меньше отбудут свое наказание.

В самом конце автобуса в предпоследнем ряду сидел одинокий парнишка с вытянутым немного болезненным лицом крохотные глазенки которого скрывали толстенная оправа квадратных очков и спадающие на лоб взъерошенные цвета охры волосы. Весна-красна, как говорится, а пыльца – беда: красный, здоровый, напоминающий грушу нос прибавлял бедняге-ботану Генри Мигану лишний повод для издевок.
Тяжко ему было в стенах этой школы, хоть и числился он, как "ботан премиум класса", благодаря чему имел некоторые мизерные привилегии: отвешивали пинка, но несильно, обзывали, но нечасто. Прозвище у него тоже, как и у многих сородичей, было – "ЗиПик", – а заполучил он его по простой (или тупой, ведь задиры умом не блещут) причине: диетические обеды, что передавала ему собственная мама, были упакованы в небольшой прозрачный зип-пакет. За это Генри ненавидел школьный кружок по сохранению земной экологии и переработке пластика.

Если бы меня вдруг спросили о том, как я отношусь к Генри, моим ответом было бы простое: хо-ро-шо!
Генри, паренек, хоть и скромный, но дружелюбный и отзывчивый: не сосчитать, сколько раз он помогал мне с уравнениями по математике, сколько бескорыстно давал списать, сколько, находя в моем лице желаемого слушателя, жужжал с горящими глазами о его любимых космических кораблях, последних ядерных испытаниях, проводившихся в тысяча девятьсот, эм, каком-то-там-году, и прочих-прочих заумных статьях... Иногда, после его речей, я чувствовала себя ученым! Ну, или, хотя бы, ассистентом ученого.

Наконец, я обратила внимание на занятое неким незнакомцем моего конечного углового места у окна. Излюбленное сидение оккупировал высокий натянувший на голову мешковатый капюшон парень, чьи тонкий длинный нос и бледные изогнутые губы были едва различимы на белом понуром лице.
Не то, чтобы автобусные места поименно были расписаны, но, зачастую, именно такая воображаемая система расстановки и преобладала в этом маршруте.

Я оглянулась на Генри, поздно заметив, что место рядом с ним занял его крупный самодельный из картона проект ядерного реактора, и поджала губы, памятуя, как то место, что было за ним, постоянно измазывали чем-то, напоминающим сопли. Вариантов было немного, и я покосилась на незнакомца, который источал заведомо ощутимое анти-дружелюбие.
Вот я все же несмело подсела рядом, и ненароком задела его плечом. Воздух вокруг нас не просто заискрился – он вспыхнул так же сильно, как было отдернулся этот словно ошпаренный кипятком парень. Я опешила: неужели, бьюсь током? Оглядела себя: на мне надет бадлон из вискозы – небесно-голубой в полоску – и он не такой уж и... наэлектризованный. Незнакомец, в сопровождении невнятного бормотания, плотнее прижал доселе спрятанные в карманах руки к телу и круто отвернулся к окну.

Продолжая находиться в состоянии колеблющимся между удивлением и растерянностью, в состоянии удушающей, зудящей и гнавшей взашей атмосферы, я, поставив между нами свою сумку – да так аккуратно, что едва затрагивался бы краешек его толстовки, – выудила из кармана мобильный (о-о-о, черт, я совсем забыла его подзарядить этой ночью) и, открыв сеть для заметок, всерьез задумалась о предложенной идее родителей (преимущество отца) выкупить мне самую простенькую, поддержанную, блин, нахрен машину...