BoG

Четверг. Поздний вечер середины апреля. Жители крохотного городишки, что был на юге Пенсильвании вдоль тридцатого шоссе, под покровом звездного неба мирно почивали. Пустующие улочки освещали одинокие перекрестные столбы, а между ними – или, если быть точной, по выходящей в Уолнан-стрит Хантингдон-авеню – рассекала я, упустившая свой последний школьный автобус.

Дорога, казалось бы, была ровной, без единой вымытой в асфальте трещинки, но ноги коварно продолжали переплетаться, спотыкаясь о невидимые воздушные камни; и выносливость систематично иссякала, как впрочем и скорости темп, что я так старательно поддерживала; и сердце в груди отбивало безумные ритмы; но худшим был рой мыслей тревожных, что уныло зудел в голове, повторял на репите слова – "мне трындец".
Мне трындец, потому что дома меня несомненно поджидала грозно настроенная за мою оплошность мама. Мне трындец, потому что она, когда дело касалось проявления мною характера, давно уж отличительного от ею желанного, с которым она никак не желала свыкнуться, становилась настоящей суровой машиной нравоучения.

Нравоучения! Как же это достало. Мне семнадцать, а меня пытаются контролировать словно какого-то трудного ребенка. Мои жизнь, решения, передвижения, где я, с кем, чего желаю или что предприму, каждая мелочь – она хочет знать все. Что за нелепость! Где мое право на личную жизнь и пространство? А свобода? Мы же в Америке, прием! О, я зря стараюсь.
Однажды она не оставила мне выбора – и я ей солгала. Она взъелась на меня из-за сущего пустяка, а после выдуманного в порыве мною оправдания, быстро стушевалась. В итоге "ложь во благо" стало частью моей жизни. Это неправильно, и мне стыдно, но только так от меня, чаще всего, быстро отстают.

Сегодняшний инцидент она ни за что не оставит без внимания. Конечно, нет. Мы с отцом уже это знали: я – здесь, а он – там, с ней, и ее истерикой (как же мне было его жаль, а ведь он всегда меня перед ней выгораживает). А еще мы знали, что она, как бы это странно ни прозвучало, являлась прекрасной женщиной: чуткой, любящей и нежной – эдакой контраст. Она была хорошей матерью и женой, несмотря на присутствующий в ее характере изъян. Очень неприятный изъян, сидящий в моих печенках, из-за которого, я, зная, что накосячила, не хочу возвращаться домой.

Пятки невозможно горели, идти было просто невыносимо, и я остановилась передохнуть. Хотя бы ненадолго. Это же настоящая пытка! Собственный срыв довел меня до того, что я теперь здесь. Я была словно в трансе. День в школе выдался трудным, эмоции не справились с внешним давлением, настроение было ни к черту, и я ушла к реке приводить мысли в порядок, никому ничего не сказав. Немыслимые шесть неподвижных часов я провела на берегу, и сейчас корю себя еще и за это. Мобильный проверять не хотелось – догадки о том, что там, были слишком очевидны.

Вдруг на немой, еле освещенной улочке, раздался странный шорох. Я огляделась, в попытке определить источник. Вокруг стоял полный штиль – не колышутся ни кустик, ни веточка дерева; рядом вдоль дороги возвышался старый амбар, запертый на тяжелый навесной замок, неподалеку горящие окна прилегающих домов.

"Возможно, местные обыватели, – наугад предположила я, прислушиваясь. – Или, быть может, белки. Определенно сонные белки с бурундуками воют за горстку орех!"

Нарочито облачная ночь отрезала возможностям в этом убедиться и я зашагала прочь. Точнее – шагнула: внезапно прозвучал подозрительный скрежет, за ним истошный кошачий вой, и прямо перед моим носом вылетел и умчал в неизвестном направлении черный хвостатый комок.
Тремор в обессиленных уставших ногах преобразовался в разряд, сократил мышцы и я содрогнулась, попятившись; сердце в груди завелось, в голове, после минутной тишины, запустились шестеренки, раздался писк:

"Черт! И что это было?!"

Я сглотнула, и, затаив дыхание, покосилась туда, откуда мгновенье назад мне явилось до смерти напуганное животное. Подозрительная тишина оглушала, заставляя голову сильнее вжиматься в плечи, темнота же, не желая выдавать секретов – затмевала здравый смысл, побуждала проникнуть в нее, изучить, отыскать возбудитель. Я замерла: из-за угла белесого амбара повторно раздался странный причмокивающий звук. Из под грузных туч, застилавших все небо целиком, выбился серебристый лучик лунного диска. Будто указатель, он осветил истоптанную тропинку, ведущую прямиком за амбар. Я задумалась (не удрала, как разумный человек, вслед за котом, а черт подери, задумалась!), колеблясь, между неизбежным нагоняем от Гвен – моей мамы – и все тем же нагоняем, но на пять минуток позже, где я, по-крайней мере, буду удовлетворенная обнаруженным источником теперь уже противного клокотания. Конечно же я выбрала второе, и аккуратно, на цыпочках, ступила на территорию чужого землевладения.

Шаги звучали бесшумно, несмотря на одеревенелость ног из-за внезапно пробравшей до костей апрельской ночи; по позвонку промчал не один табун колючих мурашек. Воздух был пропитан влагой, как после дождя, ощущалась вязкая сырость, легкие, с каждым вдохом, забивались запахами землистости и железа. Последним жутко разило от старых ржавых бочек, выстроенных вряд вдоль амбара. По меньшей мере дюжина бочек были похожи между собой.
Я подобралась к крайней, с обветшалой синей краской, и высунула из-за угла нос. Взору открылся небольшой дворик под ярким лунным светом, а в его центре – я прищурилась и ужаснулась – огромное облеченное в мешковатую рвань существо, сгорбленное, с жадностью поедающее останки человеческих внутренностей лежащего перед ним трупа. Я замерла, не до конца осознавая происходящее.

Признаться, я с детства была ярой фанаткой всего пугающего, мистического и сверхъестественного. Всем известные призраки, оборотни и вампиры – моя слабость. Засесть после школы читать про них рассказы до поздней ночи – обособленно истории реальных людей, встречавших их лично – плевое дело. Уже несколько лет я была активным пользователем одного из таких сайтов, как "Ми.Т.А" – Мистические Тайны Америки, где подобное публикуются по сей день.
Мама не понимала моего увлечения: раньше малолетние девчонки моего возраста просили на Рождество пластиковых кукол их детенышей и мужей, а я мечтала вынести и прошерстить до дыр все кассеты с фильмами о ходячих разлагающихся мертвецах из магазина на прокат.

Вот только строки с буквами на мониторе компьютера не сравнимы с ощущениями живой реальности. Чвакание и звуки рвущейся на глазах плоти вызвали моментальную рефлексию взмывшей к горлу тошноты. Слезы стали щипать глаза, я до боли закусила изнутри щеку и непроизвольно пискнула. Боже, какая же я дура! Существо перед моими глазами замерло, прислушиваясь, и из под лоскута на свет явилась продолговатая клыкастая морда, влажный нос и рубиновые хищно сверкнувшие глаза.

Пригвозжденные к земле ноги жутко затряслись – от холода, от дикого животного ужаса, охватившего тело. Больше всего на свете я сейчас хотела бы очутиться дома, быть отчитанной, но дома!
Медленно очертившая глазами, напоминающими лазеры, периметр морда оскалилась – и из мохнатой груди раздался продолжительный угрожающий рык. Я зажмурилась, чувствуя, как меня продолжает изводить крупная дрожь, взмолилась: "это все не по-настоящему, это все не по-настоящему!", а когда нехотя распахнула глаза, заметила существо за его первичным занятием, и у меня малость отлегло. Совсем ненадолго. Теперь я была настроена серьезно: нужно уходить, и как можно скорее. Но шанс сделать ноги, который я вот-вот намеревалась осуществить, провалился: сердце пропустило удар – я ощутила захват чьих-то рук, и меня бесшумно повалили наземь.

На секунду пропали все звуки. Думалось, меня вырубили, или того – убили. Хотелось думать, что сплю. Но ни одна из версий не оказалась верна. Чвакание прекратилось. Я была уверена – "нас" засекли. Теперь, точно.
Смирившись, я открыла глаза, ощущая под собой холодную сырую землю, на которой сидела, поджав ноги, готовая узреть перед собой что угодно, но не его. Лицо. Лицо моего лучшего школьного друга Калеба находилось так близко прямо перед моим. К губам он прислонил палец, глаза покосились за угол, в сторону зверя. Сердце в груди приятно защемило. Откуда он здесь? Как такое возможно?

Внезапно совсем рядом прошмыгнула шустрая тень, и мы услышали слегка ощутимое слухом рычание. Затем шипение и короткий, но с угрозой гортанный кошачий мяу. Кот! Похоже, он вернулся. Эта маленькая агрессивная кроха сумела отвлечь на себя внимание.
Мы с Калебом синхронно выглянули оценить ситуацию в тот момент, когда тучи, по-прежнему застилавшие небо, злонамеренно соединились воедино, покрыв все мраком, и длинноногий хвостатый силуэт, под покровом властвующих теней, в два счета вместе с котом умчали прочь – пропали из виду.

Плечи Калеба осунулись, и он шумно вздохнул. Встал на ноги, отряхнул замызганные от влажной травы джинсы и подал мне руку, на которую я не сразу обратила внимания. Я не верила, что все закончилось. Я не могла поверить, что все это действительно только что с нами произошло. Что это, черт возьми, было? Куда подевалось, и нужно ли, сломя голову, убираться отсюда поскорее? Я неловко поднялась на ноги, оглядываясь. Руки потянулись к лицу, и я невольно стала похожа на кричащую картину Мунка:

– Что... это... черт возьми... было?!

Рядом стоявший Калеб напоминал натянутую струну.

– Кажется, это чихуахуа миссис Бабб. И она сбежала на волю, – беззаботно произнес он, на фоне контраста с его внешним видом и произошедшим.

– Ну-ну, и кто в ее побеге замешан? – дрожь в теле по-тихоньку отступала, мой голос звучал смелее.

– На меня намекаешь?

– Не знаю, ты мне скажи. И, это очевидно, разве нет? Ты – здесь, ты так уверен в том, что за существо это было. Кстати, почему ты здесь?

– Что с тобой такое, Ирэн? – возмутительно воскликнул он, назвав мое полное имя (он редко делал так, и, если делал, это не сулило ничего хорошего). – Ты пропала. Сразу после уроков, забыв о нашей встрече. Не отвечала на звонки. Никому ничего не сказала. А теперь притворяешься, что ничего не понимаешь? Черт, я же искал тебя все это время. Куда ты ушла? Почему?

У меня отняло дар речи, стало стыдно. Похоже, я действительно выпала из реальности некоторое время назад, ведь, забыть даже о нем? О моем лучшем друге?

– Мне жаль, что так вышло, – только и осилила я выдавить из себя. – Я сорвалась. Из-за ты-сам-знаешь-кого.

– Нет. Не извиняйся. Не за это, – Калеб, опешив, прозрел, стал говорить вкрадчивее. – Я не знал... Нет я догадывался, но до последнего надеялся, что причина все же в другом. Я не должен был вот так сходу накидываться на тебя сейчас... Это все нервы. Значит, Эбигейл. Что они сделали? Они тебе навредили?

– Ну, пока ничего серьезного. Всего-то стали чаще задевать словами, иногда плечом. Довольно грубо...

– Эй, это ненормально, и совсем не "ничего серьезного", Эн. Стоило сразу сказать об этом мне, – отчеканил он и помрачнел.

"А есть смысл?"

Калебу давно были известны мои терки с тремя злобными пытающими ко мне смесь из злости и ненависти  
девчонками. Одно время, после конфликта, они залегли на дно. Совсем недавно будто бы пробудились, стали мстить, и Калеб не раз пытался мне с этим помочь. Калеб защищал меня, выгораживал, иногда принимал на себя удар. Но это не приносило результатов. Положение лишь ухудшалось.
Но даже от одних только его попыток что-либо предпринять мне становилось приятно. Мне был приятен он. Во всех смыслах. Калеб мне нравился. Я тайно испытывала к нему чувства. Подавленные, ведь он мне был просто друг. Я боялась, признавшись, испортить с ним наши взаимоотношения, а потому насильно заглушала трепет сердца всякий раз, как его видела.

Калеб стал первым моим проводником в этой школе, когда я перевелась сюда всего каких-то пол года назад. Выпускной класс – это сплошной стресс. Благодаря ему углы были сглажены, и мне было проще влиться в новое общество.
Калеб был дружелюбным, пользовался уважением и имел спрос у девчонок, к которым я его, конечно же, ревновала. Молча. Покусывая губы. Конечно, ведь Калеб был привлекателен: высокий, атлетичного телосложения, с жилистыми руками и небесно-голубыми глазами. Он, хоть и не считался первым парнем школы, но ни одна девчонка, появись у нее такая возможность, не отказалась бы с ним встречаться. Калеб, за все время, что мы с ним дружим, отношения тоже не заводил. Главным и единственным его недостатком, пожалуй, была нетактильность. Не то, чтобы он совсем был отрешенным, но расстояния между нами придерживался. Лично мне этого от него не хватало.

В последнее время в настроении Калеба стали проявляться не присущие ему черты – прямо, как сейчас – и он наплывами уходил в себя. Подолгу ходил задумчивым, иногда становился рассеянным, как например во время тренировочных матчей по футболу, упуская возможность перехватить мяч, и огребая от тренера по полной, меньше улыбался и отворачивался. Это, я как-то невольно подслушала, заметили даже его друзья из футбольной команды. Он много думал, но никогда не говорил о чем.
Неловкая пауза затянулась, я затеребила пальцы.

– Выходит, я стала причиной тому, что ты здесь... – смущенно пролепетала. – Ты беспокоился обо мне, искал и... все такое.

– Верно.

Безучастный механичный ответ побудил меня взглянуть на него: Калеб напряженно глядел куда-то в сторону, на лице были ритмично подвижные желваки. В этом строгом профиле я пыталась разглядеть того самого полюбившегося мной Калеба Бейкера – умного, смышленого и красивого, мастера чинить электротехнику. Сейчас, похоже, был неподходящий момент, и я попыталась, разрядив обстановку, сменить тему (вернуться к первичным истокам):

– Знаешь, я не зоолог, но, мне кажется, это был волк. Большущий волк. Волк-оборотень.

Глаза Калеба, видно, блуждавшие в небытие, затуманенные мыслительным процессом, обернулись ко мне: нежно-голубые днем и такие черные ночью. Отвечать не торопился, словно приценивался, размышлял, подбирая более подходящие вариативные слова.

– Как не зоолог говорю, – это была собака. Головастая и лупоглазая.

– Определенно, – я скривилась, разочарованная собственным сбывшимся убеждением того, что иного ответа ожидать от него конечно же не стоило.

– Ага, – ответил он, и, внезапно обогнув бочку, смело двинулся к месту, где совсем недавно явствовала здоровенная, головастая и лупоглазая собака.

Я застыла, удивленная, затем с опаской огляделась – будто худшим могли быть обнаруженные проснувшиеся люди – и двинулась за ним следом.
Тишина стояла оглушающая, и лишь мои хлюпающие по влажной земле шаги разлетались звонким эхом. Поравнявшись с Калебом, я, почувствовала, что погрязла в луже. Почему здесь так мокро? И все еще очень сыро, фу. В носу щекотал сильный запах железа, легкие опаляло, на кончике языка проступил неприятный кислый привкус. Не нравится мне все это. Калеб вдруг выудил из кармана фонарь, щелкнул кнопкой, озаряя ужасающую картину из зловещих красок. Все, все вокруг было залито кровью: поблескивающие багрово-зеленые травинки, разодранная в клочья грязная ткань, по всей видимости одежда, детский некогда цветастый крохотный рюкзак, весь измятый, перепачканный, заляпанная белесая стена амбара. Рука Калеба дрогнула, когда под луч попала главная инсталляция – безобразное месиво, с обглоданными ребрами и впалой зияющей дырой на месте, где должны были бы быть внутренности. Голову было практически невозможно распознать – череп, облепленный спутанными мокрыми волосами, раздроблен, челюсть съехала вбок. Кажется, там даже были видны мозги. Уцелевшая рука – тонкая, посиневшая, с надломленным маникюром – была отведена в строну, вторая, как и нижние конечности, вплоть до тазовых костей, отсутствовали. Боже мой! Лишь один раздробленный конец позвоночника оканчивал вскрытое, алое подобие тела.

Мне стало дурно от увиденного. Нет – мне стало по-настоящему хреново. Я оступилась, чувствуя, как в ушах нарастает противный писк, из желудка взмывает волна надвигающейся рвоты, а кончики пальцев, покалывая, немеют. Я стала задыхаться. И последнее, что оставило отпечаток на моей памяти, перед тем, как в очах погас свет – как срываются с места мои ноги, я делаю рывок, два неуверенных шага и обмякаю.

* * *

К сознанию, что уже медленно возвращалось, пробивались внешние звуки: журчание воды, шелест листвы, потрескивание накалившейся лампы фонарного столба. Ощущения тоже потихоньку проявлялись – тело пробрал озноб, волосы неприятно липли к лицу, ладони вспотели. Я поморщилась, нехотя распахнула веки, медленно, слегка блуждающим взглядом, огляделась. Это был небольшой сквер, расположенный неподалеку той улицы, по которой я направлялась домой, с трехъярусным фонтаном в самом центре, в окружении одиноких лавочек и фигуристых кустов-топиаров. Я сидела на одной из таких. Холодной, но приятной. Ветер трепал волосы, ласкал кожу, шелестел незамысловатую мелодию, и мне с каждым вдохом становилось лучше. А рядом молча стоял Калеб.

– Ты очень бледная, – тихо и с сочувствием произнес он, заметив мою оживленность. – Было бы неплохо поднять давление, как считаешь? – не до конца ведая о деталях его слов, я, наслаждаясь бархатным тембром его голоса, была заведомо согласна на все. Я кивнула ему. – Это правильно. Сейчас, минутку, только достану из рюкзака эмпанаду. Она с мясом. Жирненьким. То, что надо. Правда, ее немного потрепало за день, потому начинка слегка вытекла наружу и теперь напоминает потроха.

Я замерла, уставившись на Калеба, на его невинные глаза и шаловливую улыбку. В желудке заурчало, в голове всплыли не самые приятные образы.

– Фу-у, нет! Только не это... Убери, убери ее! – взывала я, пряча в руках вновь позеленевшее лицо.

– Ай, прости дурака, в этот раз перегнул, – виновато пролепетал он и шагнул мне навстречу.

Калеб очутился совсем рядом – я ощутила его фигуру опустившуюся на корточки прямо передо мной. Он выдержал некоторую паузу, прежде, чем снова заговорить:

– ...Глупая, не стоило тебе плестись вслед за мной, – утешал он, пока я боролась на равных с тошнотой и желанием оторвать от лица руки и взглянуть на него. – Неужели, проделки семейки Хьюиттов породили в тебе столько смелости? Все. Больше не дам никаких дисков с фильмами. И эти отберу.

Силы возразить не было, желания тоже (хотя ото слов по поводу дисков мне стало обидно), и я, сделав глубокий вдох, высунулась из прятавших меня ладоней.
Подле лавочки стоял серповидный столб. Его теплый свет ниспадал на наши склонившиеся, будто бы тянущиеся друг к другу тела. По крайней мере, мне так думалось. Передо мной сидел Калеб, а я слегка превышала его в высоте. Это положение казалось необычным. Его милые черты лица пленили меня. Снова. Миндалевидные глаза, сокрытые в тени густых бровей, небольшая курносость, изогнутые в глупой улыбке губы, линейный гладкий подбородок и скулы – все это мною было любимо. Я была без ума – трепетала в сладкой истоме. Я могла бы часами любоваться им вот так, ни о чем больше не думая.

Вот ветер коснулся непослушных каштановых волос, завсегда неряшливо ютившихся на его макушке, и я вновь замечталась о возможности когда-нибудь их коснуться, запустить в них пальцы, вдохнуть аромат. Я скользнула ниже, по его шее, ключицам, что были видны под этим углом футболки, по плечам, рукам и длинным пальцам – изящным, слегка шершавым, ловко владеющим мячом и различными инструментами. Нутро трепетало от одной мысли о их неизведанных мне возможностях. Каждая клеточка тела мечтала ощутить на себе его присутствие. Когда-нибудь, когда-нибудь... Я зарделась, вернулась к его глазам. Калеб, не сводивший с меня взгляда, улыбнулся, оголил белоснежные зубы.

– Тебе уже лучше? – его голос развеял сотканный моей фантазией туман, и на меня, словно ушат воды снизошло осознание неловкости: я разглядывалась его дольше, внимательнее, чем следовало, и щеки моментально залились румянцем.
Я резко отстранилась, затеребив край юбки.

– Все отлично, спасибо! – воскликнула я, пряча глаза. – Ты ведь... Твой дом... – (Боже, Эн, да приди же ты уже в себя и скажи нормально!) – Он в полутора милях отсюда, а на дворе практически полночь. Пора бы поторопиться, хотя мне здесь очень нравится.

– Миля, – поправил он, продолжая улыбаться, – но мне так же известен путь по короче. И мне тоже нравится это место. Оно одно из моих любимых.

– Миля. Пусть так. Ладно. Они безопасны? Теперь, когда где-то рядом бродит непонятный убийца?

– Раскрою тебе маленький секрет, – Калеб встал на ноги и смелым движением руки демонстративно задрал свою белую футболку, где на синих джинсах в кобуре находился простенький револьвер. – Всегда ношу его с собой на всякий непредвиденный случай.

– Мило, – я уставилась на презентабельную им вещицу и скептически поджала губы. – Но, не кажется ли тебе странным соотношение, м-м... размеров? Поймать сачком целый боинг настоящее трюкачество!

Калеб развел руками и ответил краткое "лучше, чем ничего".
Я вздохнула – ах, эта его самоотверженность! Калеб, попрятав руки в карманы джинс, принял расслабленную позу, стал осматривать скверик – и нас вдруг одолела подступившая неловкая тишина.

–...Первый теплый вечер за последние дни, – прервал он молчание, слегка раскачиваясь на своих длинных ногах. – Люблю такое – созидать эту легкую перемену в погоде по вечерам.

Я закусила губу ухмыляясь.

– И часто ли в любимых тобою вечерах предусмотрено появление, цитирую "лупоглазых, головастых чихуахуа" тоже?

Его губы медленно расплылись в ответной ухмылке, из груди прозвучал искренний, такой приятный на слух юношеский хохот.

– Зануда... – прокомментировал Калеб, скосив глаза. Носком своего кроссовка он пнул небольшой залежавшийся у его ног камешек, а затем неожиданно спросил: – Тебе здесь действительно нравится? Я имею в виду все это: компания ввиду ночного города под покровом звезд, атмосфера, тишина...

"А еще ты сам" – мысленно дополнила я, вздыхая.

– Ну, если бы не тучи, конечно, – я задрала голову к мутному серо-синему небу, – думаю, ты согласишься, что было бы куда лучше. Но в целом, да – мне очень нравится.

Калеб хмыкнул, и согласно закивал головой.

– Круто, это здорово. Я рад, – Калеб не поднимал головы, и я напрягалась, не понимая, к чему он клонит, воображая невозможное (например, признание, а-ля "Эн, с твоим появлением в этом месте, оно расцвело, стало моим самым-при-самым любимым; давай приходить сюда вместе почаще" от которого мое сердце уже выпрыгивало наружу).

– И я, – само по себе вырвалось у меня.

Калеб наконец взглянул на меня и выгнул бровь.

– Что? Что-то не так? У меня что-то на лице? – протараторила я, часто хлопая ресницами.

– О, нет, ничего такого, просто... Я был бы не прочь провести здесь с тобой еще немного времени, только если ты сама того бы хотела (о боже, ну конечно хотела бы!), и, если перспектива проспать завтра школу тебя не так уж пугает, ведь твоя мама...

Я застыла – окаменела. Сердце остановилось, сорвалось, и ушло куда-то в пятки – на мгновение я перестала слышать Калеба. У меня отвисла челюсть. Фигурально. А может, и взаправду. О БОЖЕ МОЙ! Со всем случившемся, я, похоже, заработала амнезию! Черт, хреново, если так. Нет, нет, нет, как могло все так не в пору сложиться? Я совсем забыла о том, что торопилась домой – торопилась, хоть и понимала, что мне в любом случае крышка, а теперь... Мысли поникли: об ухищрениях заготовленных мне наказаний не хотелось даже и думать.

–... по-этому, помня ее характер, решил уточнить, действительно ли тебе можно так поздно возвращаться.

Я густо покраснела (в этот раз не от смущения) – мне было стыдно: за эти дурацкие мамины правила, за неуместный контроль, – за то, что он обо всем этом знает.

– Мне нужно домой, прости, – пробормотала я сдавленно и, подскочив с места, сорвалась на бег и даже не попрощалась.