Тайна
Два дня, что прошли после пропажи Алекса, казались для Джесси вечностью.
Дом стал чужим. Пустым, как будто вместе с братом исчез весь звук, вся жизнь. Ни одной улыбки, ни одного слова. Только тишина. Она давила на грудь, заставляла задыхаться, выть в подушку ночами, дрожать в углу, будто бы прячешься от невидимого зверя.
Родителей не было — они сутками пропадали в полицейском участке, с надеждой и страхом в глазах. Каждое их возвращение напоминало сцену из фильма: выжженные лица, пустые взгляды, глухие голоса. За Джессикой теперь присматривали её подруги — Эйми, Шерил и... временами Паула. Хотя Паулу почти и не было — появлялась всего пару раз, по утрам, звала Шерил на прогулку, но даже тогда, мельком, смотрела на Джесси так, словно искала в ней что-то важное. Может, ответы. Может, отражение собственной боли.
А вот Эйми не отходила от Джесси ни на шаг. Не ела, не спала. Пыталась быть сильной, но не выдерживала. Её губы дрожали, руки тряслись. Она теряла друга, и теряла вместе с ним часть себя.
Шерил же молчала. Не позволяла себе ни слезы. Только смотрела на Эйми и Джесс — с тихой, мучительной тревогой. Она хотела что-то сказать, обнять, быть рядом... но держалась. Её чувства были глубже, чем просто переживания — и именно это заставляло её отстраняться. Она боялась своих эмоций.
Искать Алекса перестали. Добровольцы не приезжали, спасатели исчезли, как будто всё уже решено. Осталась только полиция. Они говорили: «Слишком много времени прошло...»
Школа будто покрылась траурным саваном. Один день даже отменили занятия. Все ходили как тени. Но находились и те, кто возмущался:
— Как так? Его ведь не нашли. Ни живым, ни мёртвым. А если он где-то там, живой? Мы уже похоронили его заживо? Интересно выходит...
Холодное утро, третьего ноября, принесло новый ужас.
Звонила мама. Голос её был тихим, ровным, почти безжизненным. Она рассказала, что полиция нашла в лесу сгоревший дом. Среди обломков — куски ткани. Детский костюм. Такой, как был на Алексе. И она... она подтвердила. Это был он.
Сразу появились версии: маньяк, похищение, поджог. Жуткие истории обсуждались шёпотом, как страшилки в детском лагере. Все понимали — это не просто преступление. Это было что-то иное.
Теперь дело передано следователям. Всё официально. Все по-настоящему поверили: Алекса больше нет.
Они нашли тело... вернее, обгоревшие останки. И приняли их за него.
И Джессика рухнула.
Она кричала. Рыдала. Молилась. Билась в истерике, хваталась за стены, рвала подушку руками. Хотела убежать. Хотела проснуться. Хотела, чтобы кто-то, любой, сказал ей, что это ошибка.
— Отче наш, Иже еси на Небесех... — сквозь слёзы, голосом, что срывался на визг. — Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё...
— Джесси, прошу, перестань! — Эйми дрожала. — Я сейчас сама разрыдаюсь... умоляю тебя...
— Как я могу перестать, Эйми?! — в голосе Джесс разрывалась душа. — Он умер... мёртв!..
— Пожалуйста... — Эйми упала на колени рядом. — Ты думаешь, только тебе больно? Он и мой друг тоже. Но я... я не бьюсь в истерике, не...
— А что мне остаётся?! — закричала Джесс, заливаясь слезами. — Я его больше не увижу! Мой брат... мой любимый брат... вчера сидел напротив и говорил о будущем, а сегодня его больше нет! Понимаешь? НЕТ!
Эйми больше не могла сдерживаться. Слёзы хлынули ручьём. Она прижалась к подруге, обняла её, и обе рыдали, цепляясь друг за друга, как за последний остров среди бушующего моря.
А Шерил стояла у окна, отвернувшись. Смотрела в серое небо. Снег падал медленно, лениво, будто время само замедлилось.
Что произошло, уже не изменить... — подумала она. — Всех, кто ушёл, не вернуть. Осталось только помнить... и ценить... пока ещё можно.
Эйми ещё долго пыталась успокоить подругу, хотя и сама с трудом справлялась с бурей внутри. Слёзы, страх, истощение — всё смешалось. Обе, измотанные, в какой-то момент просто уснули вместе, обнявшись, будто это могло удержать реальность от распада. До полудня в комнате стояла тишина, нарушаемая только редким поскрипыванием половиц и слабым дыханием.
К полудню к дому подошли Шерил и Паула. Они пришли, чтобы навестить девочек, проверить, как те держатся, и заодно разбудить их. Входная дверь тихо приоткрылась, и мягкие шаги раздались по коридору. Шерил осторожно постучала, заглянула в комнату. Джесси и Эйми уже начинали просыпаться, сонно потирая глаза и слабо поздоровавшись.
Паула, войдя вслед за подругой, вдруг резко изменилась в лице. Её взгляд скользнул по комнате, задержался на Джессике и Эйми, и в нём вдруг мелькнула тень — едва заметная, но ощутимая. Как будто раздражение или... ревность. Хотя на это не было ни причины, ни объяснений. Может, это просто усталость. Может — нечто другое.
— Джесси, как ты? — тихо спросила Шерил, присаживаясь рядом на кровать.
— Ты уже знаешь? — хрипло отозвалась Джесси. Увидев непонимание на лице подруги, она добавила:
— Он мёртв. Его нашли... в лесу. В сгоревшем доме.
Шерил замерла. Веки задрожали. Сначала она попыталась сдержаться, как всегда — сильной, спокойной, взрослой. Но не получилось. Слёзы хлынули с такой силой, что она закрыла лицо руками, сгорбилась. Её плечи тряслись, дыхание стало рваным. Это была не просто потеря друга. Она чувствовала к Алексу нечто большее. Он стал для неё светом в темноте, надеждой, чем-то настоящим... А теперь этого не было.
— Сегодня вечером родители вернутся домой, — прошептала Джесси, не глядя ни на кого. — Так что вам больше не придётся следить за мной...
Эйми, всё ещё с опухшими от слёз глазами, посмотрела на подругу с уколом боли в сердце:
— Джесси... ты меня обижаешь. Я была рядом не потому, что мне кто-то велел. А потому, что ты — моя самая лучшая подруга. Я люблю тебя. Я всегда рядом. И никогда тебя не брошу.
Она подошла ближе и обняла её крепко, с такой теплотой, будто хотела передать Джесс всё своё тепло, всё своё сердце. К ним присоединилась и Шерил, вытирая слёзы:
— Если что — зови. Мы придём. Всегда. Несмотря ни на что.
Паула, помолчав, тоже кивнула и обняла подругу. Её прикосновение было осторожным, как будто она сдерживала внутри что-то, что никак не хотела показывать.
Попрощавшись, девочки ушли по домам. Джессика осталась одна. Тишина снова наполнила дом, но теперь она ощущалась как пустота. Как затишье перед бурей.
Она сидела в своей комнате, глядя в окно, где редкие снежинки падали медленно, почти лениво. Внутри — всё ещё тянуло, болело, пульсировало. И как бы ни старалась она убедить себя, что «просто ждёт родителей» — на самом деле она просто не знала, что делать дальше. Мир, в котором был Алекс, рухнул.
Телефон завибрировал. Эйми.
– Эмочка – 03.11.08, 16:58
— Джесси, как ты? Может, мне вернуться?..
– Джессика – 03.11.08, 16:59
— Со мной всё хорошо, не волнуйся. Я поела, теперь жду маму. Она звонила недавно — сказали, что уже подъезжают.
– Эмочка – 03.11.08, 16:59
— Хорошо. Если что — пиши. Люблю тебя.
– Джессика – 03.11.08, 17:00
— И я тебя люблю.
Она положила телефон на подоконник и прижалась лбом к стеклу. Снег за окном, казалось, остановился. Или это время замедлилось снова.
Через несколько минут она заметила фары. Родительская машина медленно свернула к дому.
Сердце защемило. Несмотря на горе, она вдруг почувствовала трепет: увидеть маму... папу... Обнять. Найти хоть крупицу утешения, хоть каплю тепла, что всегда было только в родных объятиях.
Она выбежала из комнаты, спустилась вниз, распахнула входную дверь.
Но то, что она увидела, отбило дыхание.
Отец шёл, придерживая мать. Голова его была опущена, шаг — тяжёлый, будто под гнётом камней. Мать... мать едва стояла на ногах. Лицо её было искажено от боли, глаза опухли от слёз, руки дрожали. Она словно не шла, а плыла в чужом мире, в котором больше нет её сына.
Они вошли в дом. Ни взгляда, ни слова. Только безмолвие.
— Привет... — выдохнула Джесси, но ответа не последовало.
Они прошли мимо, как тени. Как будто её не было.
И тогда что-то надломилось.
— Вот умру — и будете жалеть о том, что игнорировали меня! — закричала она им в спину, голос сорвался, сердце колотилось как бешеное. — Вспомнят обо мне только тогда, когда буду лежать перед ними в гробу...
Она больше не кричала. Только шептала. И плакала. Слёзы текли по щекам, но в груди вместо боли нарастала пустота. Жуткая, чёрная... будто кто-то выжег всё изнутри.
Девочка бросилась наверх в свою комнату. Захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной — и мир будто застыл. Воздух, насыщенный пылью, был тяжёл, как воспоминания.
В голове вспыхивали образы. Первый день, когда они с Алексом только зашли в эту комнату, спорили, чья будет какая кровать. Как смеялись, валяясь на полу среди коробок и постельного белья. Как сидели вместе, обнявшись, во время той страшной Миталурской грозы, прижимаясь друг к другу, будто только это могло спасти. Как Алекс вечно устраивался на подоконнике, наполовину высунувшись наружу, мечтательно глядя на ночное небо, пока она наслаждалась «десятым сном».
Джесси, медленно подойдя к окну, осторожно села на тот самый подоконник — его место. За стеклом разливался глубокий вечер, и тишина будто разговаривала с ней. Она всматривалась в небо — звёзды мерцали, как рождественские гирлянды, тучи тянулись тяжёлыми пластами, и в их очертаниях ей чудились силуэты — то медведь, то волк, то лицо мальчика...
Впервые она заметила, какой удивительный рельеф у гор, окружающих город. Они, словно исполины, вонзались в небо, разрывали облака своими скалами. Казалось, будто сами горы встали на страже Миталуры. И вот — тучи подошли вплотную. Начался снегопад, да ещё какой! Снежинки размером с попкорн падали с небес, кружась, как танцовщицы в белых платьях, и ложились на землю, укрывая город снежным покрывалом. Даже этот мрачный, серый город на мгновение стал похож на открытку.
Снег напомнил ей Оттаву. Как они с Алексом лепили снеговиков возле дома, устраивали снежные битвы, падали в сугробы и хохотали до боли в животе. Там было тепло. Там была семья. Там они были вместе... и были счастливы.
Джесси, не сдержавшись, вытерла слёзы. Глядя вдаль, в сторону леса, где нашли тело Алекса... или где он мог находиться сейчас... она вдруг поняла — почему он так любил сидеть у окна. Почему уходил в тишину. Здесь было по-настоящему красиво. По-настоящему спокойно. Почти как в раю.
Она встала с подоконника, провела рукой по стеклу и тихо сказала:
— Я люблю тебя, Алекс...
Эти слова эхом разлетелись по комнате и остались висеть в воздухе. Тёплые, искренние.
Сердце стало немного легче. Теперь, немного успокоившись, она легла спать. Родители, спустя долгие часы молчания, тоже пришли в себя. Даже сблизились. Впервые за долгое время они легли в постель вместе, как раньше, и, обняв друг друга, заснули в тишине. Может, не всё потеряно.
Правда ведь говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Может, теперь они станут другими. Может, начнут ценить каждую минуту своей жизни — пока ещё есть возможность.
Может, и весь город — да и весь мир — задумается. Перестанет тратить драгоценное время на ссоры, молчание, равнодушие. Поймёт, как важно быть рядом с близкими. Ведь иногда одно неверное слово, один поступок — как у Саймана, решившего сыграть в бога и отнявшего чужую жизнь по своей прихоти — может запустить цепь боли. Горюет не один — страдают десятки. И не важно, насколько добрым ты был, скольких оберегал... всё может разрушить один чужой злой поступок. Один подонок, чья собственная жизнь — сплошной мрак, может сжечь твой свет.
А Сайман... Вы думаете, он всегда был таким?
Нет. Его таким сделали. Таким воспитали. Он родился в этом городе. Здесь и стал тем, кем стал.
Если мы хотим мира над головой — мы должны воспитывать детей так, чтобы потом они не разрушили этот мир своими руками. Пока одни растут в любви, другие выживают в аду. И это будет продолжаться — пока каждый не осознает свою ответственность. Пока общество не поймёт: каждый ребёнок — это либо созидатель, либо разрушитель. И часто выбор за нас делают взрослые.
Сайман родился в Миталуре. Его мать с трудом перенесла роды. А когда родила младшего, Марка — организм не выдержал. Она умерла, оставив сыновей на отца, Фредерика.
Фредерик... был не тем человеком, кому можно доверить воспитание детей. С детства грубый, склонный к вспышкам ярости, он не раз поднимал руку на жену. А теперь, оставшись один, озлобился ещё больше.
Когда Сайману было шесть, он считался лучшим учеником в первом классе. Тихий, вежливый, добрый — просто образец. Учителя восхищались: вот оно, хорошее воспитание! А никто и не догадывался, что Сайман учился не по зову сердца, а из страха. Страха получить пощечину, ремень... или нечто хуже.
Фотографии Саймана в детстве и взрослого Саймана были бы неузнаваемы для постороннего. Тогда — маленький, щуплый, с высоким голосом, робкой улыбкой и детской непосредственностью. Сейчас — холод, злоба, отчуждение.
В это же время Марку было три года. Сайман души в нём не чаял. Он сам его кормил, одевал, учил разговаривать. Он был для брата всем: и братом, и матерью, и наставником. В глазах Марка он был героем.
Марк быстро развивался, уже знал несколько слов на французском. Два маленьких солнышка — Марк и Сайман.
Только одному из них пришлось погаснуть... слишком рано.
Сайман, как обычно, находился на занятиях. Он усердно готовился, штудировал домашнее задание, повторял материал, как будто от этого зависела его жизнь — что, по сути, было недалеко от правды. Но удивить преподавателя было невозможно. Бывают такие учителя — занозы в заднице, чьё самолюбие раздуто сильнее, чем их знания. Они словно получают удовольствие от того, чтобы унижать и занижать — особенно тех, кто не поддакивает и не подлизывается. Таких называют: «не лижешь жопу — получай двойку». Сайман был не из подлизывателей. Он привык всего добиваться сам и никогда не был ничьим мальчиком на побегушках.
В Канаде подобное отношение к ученикам считается недопустимым. Закон прямо запрещает предвзятость, и большинство педагогов действительно держат планку. Но, как и в любой системе, бывают сбои. Учитель, о котором идёт речь, позже поплатится за свои выходки. Увольнение, жалобы, разбирательства — но всё это будет потом. А пока — урок.
Сайман ни с кем не общался. Он не заводил друзей. Иногда лишь сухо спрашивал у одноклассников, какое задание задали или куда нужно идти. Единственные, кто был ему по-настоящему близок — младший брат и, увы, отец.
Математика и литература были его любимыми предметами. Он находил в числах логичность и утешение, а в книгах — способ убежать от действительности. Но грамматику он ненавидел. Не потому что не понимал — он схватывал на лету. А потому что учитель... Господи, да этого человека и близко нельзя подпускать к детям. Ему бы не уроки вести, а на кол посадить — хотя бы за отношение.
Зато учитель по математике был настоящим педагогом: спокойный, рассудительный, он никогда не повышал голос и всегда поддерживал, даже когда у кого-то что-то не получалось. Учительница по литературе — вообще светлый человек. Её уроки были как добрые сказки, в которых хотелось остаться навсегда. Она говорила так, словно делилась частичкой себя, и ученики влюблялись в её предмет с первого занятия.
А теперь — грамматика. Очередной скучный, затхлый урок.
Учитель сидел у своего стола, уткнувшись в книгу. Когда дети зашли, он лишь коротко бросил взгляд на класс и продолжил читать, как будто им здесь не место. Ученики сели на ковёр, всё как всегда. Мужчина взял стопку тонких книг, подошёл, сел на высокий стул возле ковра и стал раздавать каждому по экземпляру.
— Сегодня мы читаем. Старайтесь вдумываться в каждое слово. Через двадцать минут будем обсуждать грамматику. — монотонно произнёс он.
— Почему мы сами должны читать и учить грамматику? — вдруг возмутился Сайман. — Вы ведь учитель, не так ли?
Тишина. Учитель медленно поднял голову от книги, нахмурился.
— А ты у нас самый умный, да? — процедил он. — В таком случае, сейчас ты и будешь нас всех учить.
— Почему я? — голос мальчика дрожал, но он не отступал. — Вы — учитель. Так учите. Мы пришли сюда за знаниями, а не просто посидеть в тишине!
Класс застыл. Никто не вмешивался. Все смотрели на Саймана, как на сумасшедшего, нарушившего негласный договор молчания.
Учитель вскипел. Его глаза метали искры.
— Да, я учитель, а ты — ученик. И пока ты в этом классе, ты будешь делать то, что я тебе говорю. И точка! Никто не смеет мне указывать, особенно ты, Сайман!
— Вы злой! Вы не такой, как все остальные! Вы не знаете ничего сами, вот и злитесь на нас! — выкрикнул мальчик, сжав кулаки.
— Хорошо, раз ты такой умный. Расскажи, в чём суть текста, который ты читал. Какие грамматические конструкции были самыми сложными?
Сайман молчал.
— Ну?
— Я не читал. — тихо сказал он, поправляя очки.
— Ах, не читал... — учитель театрально вздохнул, встал, прошёл к своему столу и достал ручку. — Плохо.
Это слово эхом ударило в грудь. Плохо. Оно будто было вырезано на его коже. Ужас просочился в сердце.
Учитель, не глядя, начал писать что-то на листке. Ручка царапала бумагу с какой-то особой злостью.
— Плохая успеваемость. Невыполнение задания. Замечание за грубость. Придётся снова звонить отцу...
Сайман встал. Его трясло. Он не мог больше сдерживаться. В глазах стояли слёзы, лицо покраснело, руки сжались в дрожащие кулаки.
— Пошёл ты... — прохрипел он и выбежал из класса.
Он мчался по коридору, слёзы заливали глаза. Никто его не остановил. Никто не знал, куда он бежит. И сам он не знал — лишь бы подальше. Лишь бы не домой.
На улицах было пусто. Мир размывался, дома и фонари сливались в один сплошной калейдоскоп. Он бежал вслепую, рюкзак сбился набок, ноги заплетались, солнце слепило глаза, и всё равно — он не останавливался.
Минут десять — и он оказался у леса. Упав на землю, он подполз к ближайшему дереву и свернулся в комок. Земля была холодной, но ему было всё равно.
Он рыдал. Беззвучно, сдавленно, всем телом. Молил о помощи, о спасении. Только не домой, только не к нему, пожалуйста...
Слёзы лились, как из пробитого сосуда. Казалось, плакать уже нечем. Сердце ныло, грудь сдавливало. Он не знал, сколько ещё сможет так. Как долго можно жить в страхе?
— Когда он, наконец, умрёт?.. — прошептал Сайман самому себе.
Но ответа не было.
И даже если бы он пришёл — он всё равно знал: без отца они с Марком пропадут.
Пробыв в лесу до самого вечера, Сайман наконец решился вернуться домой. Начало холодать, а живот сводило от голода. Но даже не это волновало его больше всего.
Марк... Он ведь один сейчас. Один в этом доме. Один с ним.
— Трус... — прошептал Сайман, — трус, трус, сколько можно всё это терпеть?!
Он сжал кулаки.
— Я заберу его... и мы уйдём. Пусть даже в приют. Главное — подальше от этого тирана.
Он перешёл на бег. Сердце стучало всё сильнее по мере приближения к дому. Когда он увидел их улицу, его грудь сжалась — больно, словно внутри оборвалась какая-то жила. Уши заложило, тело отказывалось идти вперёд, но он продолжал. Перед глазами плыл серый силуэт дома. Его дома. Или... клетки?
Он открыл входную дверь. Медленно вошёл. Гордо, как смог. Направился в свою комнату, стараясь не смотреть ни по сторонам, ни назад.
И тогда заметил отца.
Фредерик стоял у стены, облокотившись спиной и глядя куда-то в пустоту. Его голова медленно повернулась в сторону сына, и взгляд сразу стал тяжёлым, оценивающим. Как рентген. Он осматривал Саймана — с ног до головы.
— Где ты был, Са-ай-ман? — протянул он имя, будто пробовал его на вкус. — Почему ты выглядишь как отброс? Грязный, вонючий, ты в курсе, что я теперь выкину твою долбаную школьную форму?
— Да... отец... — выдохнул Сайман, будто проглатывая наживку. Это слово звучало, как яд, но он знал — сейчас лучше подчиниться. Сломаться — чтобы выжить. — Я был на занятиях.
Фредерик подошёл. Медленно. Спокойно. Тишина была громче крика. Он провёл пальцем по щеке сына, как бы ласково, но в этом жесте была угроза, спрятанная под маской внимания.
— Ты мой сын, Сайман... Рад, что ты это помнишь.
Мальчик поднял взгляд и встретился с его глазами. Там не было любви. Только контроль.
Отец положил тяжёлую руку ему на плечо.
— Когда я говорю слушать — ты слушаешь. Когда я говорю рассказывать — ты рассказываешь. Когда я приказываю — ты не задаёшь вопросов, а делаешь. Понял?
— Да... я должен быть послушным мальчиком... — голос дрожал.
— Тогда почему ты такая бездарность?! — крикнул он внезапно, как удар. — Ты ПОЗОРИШЬ меня! Где ты, мать твою, шлялся?!
Сайман застыл. Руки опустились, плечи дрожали. Слёзы навернулись на глаза. Он не знал, что сказать. Он боялся.
— Отвечай!!! — и тут же удар. Глухой, сильный. По щеке. Голова отлетела вбок, и он рухнул на пол.
Голова гудела, мир размывался, как после взрыва. Где-то вдали звучал голос отца, гневный, искажённый, будто сквозь вату.
За дверью показалась маленькая голова. Марк. Он увидел всё. Его глаза расширились от ужаса, и он молча метнулся обратно в свою комнату, бросившись в дальний угол и обняв свою игрушку, как будто она могла его спасти.
Сквозь стены слышались удары, хлопки, крики. Громкий голос Фредерика вперемешку с истеричным плачем Марка. Всё это разрывало душу.
Маленький брат рыдал, всхлипывая, захлёбываясь от страха и боли. Каждый удар по Сайману отзывался в его теле. Он знал, что ничего не может сделать — и именно это было невыносимо.
Фредерик, словно зверь, сорвал с мальчика рубашку и, схватив за шиворот, потащил в другую комнату. Словно котёнка. Швырнул на пол. Снова крики.
Сайман, скрюченный в клубок, закрыл голову руками. Он рыдал. Плакал беззвучно, как будто слёзы уже не выходили. А отец всё кричал.
— Надеюсь, ты понял, что мне НЕ СТОИТ ВРАТЬ?! — сквозь зубы прорычал он, схватив сына за волосы и приподняв его голову.
— Д-да... понял... — заикаясь, ответил Сайман.
— Это было в последний раз. Дальше будет по-другому.
Он встал. Громко топая, удалился в спальню, хлопнул дверью, закрыл её на щеколду.
Сайман остался один.
Он с трудом поднялся. Колени подкашивались, губы тряслись. Почти ползком добрался до комнаты. Открыл дверь.
В углу, дрожа и прижавшись к стене, сидел Марк. Его глаза были красными от слёз. Он смотрел на брата, как на умирающего героя.
Сайман подошёл и крепко обнял его.
— Тише, Марк... всё, всё уже закончилось. Я рядом, братик...
— К-как я могу... успок... — заикаясь, всхлипывал он. — Он тебя... он снова...
— Я живой. И ты живой. А это главное. Я тебя в обиду не дам. Пусть даже убьёт меня — лишь бы ты был цел и здоров.
— НЕТ! — вскрикнул Марк. Слова плохо получались, но он выкрикнул их с такой силой, что у Саймана защемило в груди. — Ты... не... умрёшь! Я... не хочу...
— Конечно не умру. Я не могу оставить тебя одного.
Он поднял брата, осторожно уложил в кровать, лёг рядом. Обнял его, укутал одеялом.
— Спи, малыш. Я рядом. Никуда не уйду.
Марк заснул минут через двадцать, судорожно всхлипывая во сне, прижавшись к брату. А Сайман лежал с открытыми глазами и тихо, беззвучно плакал, глядя в потолок.
Он знал — дальше так жить нельзя.
На следующее утро Сайман, будто ничего не произошло, отправился на учёбу. Его форма была испорчена, поэтому он надел простую белую рубашку и свои любимые тёмные штаны. Схватив ланч, вышел к автобусу.
Первым уроком была математика. Учитель, увидев его, сразу прищурился:
— Сайман, у тебя всё в порядке?
— Всё как обычно, — спокойно ответил он. И враньём это не было. Потому что «как обычно» для него давно стало адом.
Учитель пару секунд смотрел на него, словно пытаясь что-то уловить в лице, потом кивнул и продолжил урок.
Через пару минут к нему села одноклассница. Он повернулся — и замер. Это была Шерил, та самая, которую считали самой красивой в классе.
— Привет. Я — Шерил.
— Привет, — буркнул он и отвернулся.
— С тобой всё в порядке? Ты можешь мне довериться. Я никому не расскажу.
— Расскажешь, — ответил он, даже не глядя на неё. — Вы все одинаковые. Ждёте повода обсудить.
Она слегка нахмурилась, но не ушла. Помолчав немного, сказала:
— Я не такая, как остальные. Ты можешь не верить. Но я рядом. Всегда.
Она положила свою ладонь на его. Он не отдёрнул руки, просто смотрел в её глаза. Там не было жалости, не было фальши. Лишь тихая, тёплая искренность. Такого он давно не видел. Но открываться не торопился.
Прошло три года.
За это время он всё же впустил её в свою жизнь, а она — его в свою. Они стали ближе, чем просто друзья.
Сначала её все осуждали: «Зачем тебе этот задрот?» — но ей было плевать. Он был для неё важнее чужих слов.
Она изменила его. Подсказала, как держать спину ровно, что носить, как общаться с людьми. Из тихого, замкнутого мальчика он стал кем-то другим. Сильным. Уверенным. Заметным.
Марк, его младший брат, теперь тоже был школьником. С ним обращались чуть теплее — всё-таки фамилия работала.
Был выходной. Сайман сидел у себя, Марк — внизу. Отец вернулся домой, пробурчал что-то себе под нос, не глядя на детей, и ушёл в свою комнату. Как обычно — ворчливый, злобный, с тяжёлым взглядом.
Марк проходил мимо, когда заметил: дверь в комнату приоткрыта. Из любопытства заглянул. Отец лежал на кровати. Полураздетый, хмурый. Что-то делал в телефоне. Вёл себя странно. Марк не совсем понимал, что именно, но чувствовал — что-то не так.
Он чуть надавил на дверь, и она тихо скрипнула.
В тот же миг Фредерик резко повернул голову, вскочил и бросился к двери. Марк, побледнев, рванул в сторону своей комнаты. Отец догнал его у двери и силой развернул к себе.
— Какого хрена ты подсматриваешь за мной, а?! – кричал он на своего сына.
— Я... я... — попытался объясниться мальчик, но получил удар в лицо.
На шум выскочил Сайман.
— Отойди от него! — закрыл собой брата и оттолкнул отца.
— Ты совсем страх потерял?! Думаешь, вырастешь и станешь мне равным?! Сейчас покажу тебе урок!
Он схватил Саймана за волосы и потащил в свою комнату. Сайман пытался вырваться, но тот был сильнее. Закрыл дверь, и всё погрузилось в тишину.
То, что произошло в этой комнате, не поддавалось описанию.
Это была не просто боль — это была ломка изнутри. Унижение. Страх. Отчаяние, которое затапливало изнутри, как ледяная вода. Он больше не кричал, не сопротивлялся. Просто лежал и молчал. Плакал.
Отец ушёл, громко хлопнув дверью. Сайман остался один.
Он не двигался. Лежал на полу, голый, уничтоженный. Глаза — пустые. Взгляд — никуда. Казалось, душа его где-то блуждала, за пределами этого дома, тела, мира.
Он не чувствовал тела. Только безмерную, звенящую тишину внутри. И один вопрос в голове: «За что?»
Через какое-то время в комнату тихо заглянул Марк. Ища глазами брата, увидел — тот лежал, едва прикрытый, и тихо плакал.
Сайман никогда не плакал так. Даже тогда, когда отец избивал его. Это было другое. Беззвучный, бессильный, сломанный плач.
Марк смотрел на него и чувствовал, как сжимается грудь. Он не знал, что случилось, но чувствовал — случилось нечто ужасное. Страшное. Такое, чего нельзя объяснить.
И он просто сел рядом с дверью. Молча. Чтобы быть рядом. Хоть так.
На следующий день Сайман нехотя пришёл в школу. Его трудно было узнать: сальные волосы, растрёпанная причёска, мятая одежда, тёмные круги под глазами. А в самих глазах — пустота. Бездна боли, спрятанная за тишиной. Он почти не смотрел по сторонам, будто шёл сквозь людей, как сквозь призраков.
В коридоре он заметил Шерил. Она стояла неподвижно, словно что-то почувствовала до того, как увидела его. Когда их взгляды встретились, её лицо исказилось — не от страха, а от растерянности. Она с трудом узнала его.
Его глаза будто искали в ней спасение. Не жалость, нет — ему хотелось спрятаться в ней от всего мира. Просто быть с ней. Только с ней. Потому что он любил её.
Шерил, будто почувствовав это, подошла и обняла его. Крепко. Надёжно. Без слов.
Он затаил дыхание. Его сердце колотилось, будто рвалось наружу. Она чувствовала это и держала его крепче, будто боялась, что он исчезнет.
— Спасибо тебе... — наконец выдохнул Сайман. Тихо. Почти шёпотом. — Ты моя самая лучшая подруга.
— Только подруга? — её голос был мягким и тёплым. Она смотрела прямо в его глаза, будто искала в них ответ.
— Моя самая любимая подруга, — пробормотал он, чуть смущённо улыбаясь. — Подруга, которая...
— ...которая хочет сделать вот так, — закончила она за него и легко поцеловала его в щёку.
Пару секунд она смотрела на него, а потом добавила, ещё тише:
— Или вот так... — и нежно коснулась губами его носа.
Сайман чуть улыбнулся.
— А я друг, который хочет сделать так, — ответил он и осторожно поцеловал её в щёку в ответ.
Они смотрели друг на друга в молчании. В этом взгляде было больше слов, чем можно было произнести.
Шерил медленно закрыла глаза и потянулась к его губам. Их дыхание смешивалось, расстояние сокращалось. Но за миг до поцелуя Сайман приложил пальцы к её губам и мягко прижался лбом к её лбу.
— Но я не тот друг, который тебе нужен, — прошептал он, виновато опуская взгляд. — Я недостоин тебя...
В его глазах было нечто большее, чем просто грусть. Вина. Стыд. Безысходность. Он смотрел сквозь неё, куда-то в ту бездну, где хранил всё, о чём не мог говорить.
— Какой бы ты ни был, ты для меня самый близкий человек, — ответила она. Её голос был тихим, но твёрдым. — Я люблю тебя. И дорожу тобой.
Положив ладонь на его плечо, она мягко улыбнулась.
— Встретимся после занятий за школой? Мне кажется, тебе нужно выговориться.
Сайман колебался. Его лицо стало жёстким, в глазах промелькнула боль. Он не хотел никому рассказывать. Это был его позор. Его слабость.
И даже после всего — он всё ещё не мог предать отца.
После паузы он коротко кивнул:
— Хорошо...
Они пошли на уроки. Весь день Сайман молчал. Ни на первом, ни на втором, ни на третьем уроке он не произнёс лишнего слова. Он будто был не здесь.
На ланч он не пошёл. Аппетита не было. Только тяжесть внутри.
Учителя пытались с ним заговорить — он отмахивался. Он ждал. Только одного — встречи с ней.
И вот, когда занятия закончились, Сайман встретил Марка, и они направились за школу. Позади здания пряталась небольшая лужайка, обрамлённая кустами и деревьями. Там, среди зелени, на мягкой траве сидели две девушки — Шерил и Эйми.
Я даже не знал, что прекраснее — сама природа, ласкающая солнечными лучами, или две девочки, такие живые, настоящие, смеющиеся. Они смотрели какие-то журналы, тыкали в страницы пальцами и хихикали, а потом начинали что-то бурно обсуждать, бросая друг на друга заговорщические взгляды.
Когда мальчики подошли ближе, Шерил быстро убрала журналы в сумку и поднялась. Встретившись взглядом с Сайманом, она сначала улыбнулась, но эта улыбка сразу угасла. Что-то внутри неё оборвалось. На долю секунды она потеряла дар речи.
Стою как дурочка и не могу вымолвить ни слова... — пронеслось у неё в голове.
— Привет, Шерил... — произнёс Сайман тихим, уставшим голосом, едва заметно опуская взгляд.
Шерил молчала. Она не сразу поняла, что происходит, будто чувства опередили разум. Осмотревшись и собравшись с мыслями, она сделала шаг ближе.
— Отойдём? — её голос был почти шёпотом, но в нём было всё: забота, волнение и тепло.
Сайман кивнул. Осторожно взял её за руку. Шерил посмотрела на его ладонь и крепко сжала её в ответ. И в этот момент он почувствовал, как её прикосновение пробивается сквозь тьму внутри него.
Они улыбнулись друг другу. Настоящими, тёплыми, уставшими улыбками.
— Расскажешь, что произошло? — тихо спросила она.
Он опустил глаза, молчал, подбирая слова. Внутри него всё дрожало. Он боялся не столько того, что скажет, сколько её реакции. Боялся испугать, оттолкнуть.
— Мой отец... он... он бьёт меня... — выдавил он с трудом.
— Чш-ш... — она тут же приложила пальцы к его губам. — Пожалуйста, не позволяй ему делать это с тобой, Сайман. Я видела твои синяки раньше, я спрашивала... Почему ты молчал?
— Я боялся... Боялся, что ты отвернёшься от меня. Я ведь даже не могу постоять за себя, я... я чувствую себя никем.
— Никогда не говори так, — серьёзно сказала она. Положила ладонь ему на плечо. — Ты не должен справляться с этим один. И не должен стыдиться того, что тебе больно. Мы все нуждаемся в помощи. Обещай мне — не бояться. Научись быть сильным не только снаружи, но и внутри. Просить помощи — это тоже сила.
— Значит... мы останемся друзьями? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
— Да. И не просто друзьями. Я всегда рядом, всегда помогу. И никогда не брошу тебя.
— Но что мне делать с отцом? Он ведь... он может убить меня, Шерил... — воскликнул он, голос дрожал.
— Не убьёт. Если снова поднимет руку — обращайся в полицию. Не молчи. А пока... покажи ему, кто здесь настоящий мужчина. Не в кулаках, а в духе.
Он молчал. Внутри у него всё горело — от страха, от обиды, от долгих лет молчания.
— Спасибо, Шерил... — он чуть улыбнулся. — Ты самая лучшая... подруга.
В настоящем времени Сайман сидел в своей комнате, перед зеркалом. Он смотрел на свои шрамы — немые следы прошлого. Они были везде: на коже, в глазах, в сердце.
Он вспоминал, как ненавидел отца всем сердцем. Как прятался. Как убегал. И как однажды, благодаря Шерил, нашёл в себе силы не просто выжить, а встать и пойти наперекор всему, что в нём сломали.
Сейчас он смотрел в зеркало и думал: Ты боялся стать похожим на него. Всю жизнь боялся. Но кого ты видишь сейчас в отражении? Разве не его глаза смотрят на тебя обратно? Не его холод? Не его ярость? Разве ты этого хотел всю жизнь?
Он вспомнил своё обещание Шерил. С того дня всё начало меняться. Он стал увереннее. Больше не отворачивался, не молчал. Если кто-то пытался задеть его в школе — получал в ответ. Он стал сильным. Уважаемым. Его перестали жалеть — начали бояться. Но стал ли он счастливее?
С отцом всё было иначе. Тот поначалу не воспринимал перемен, продолжал издеваться, как будто ничего не произошло. Но однажды Сайман вызвал полицию.
Когда они приехали, отец стоял на пороге, растерянный, с опущенными плечами, и смотрел на Саймана с каким-то отчаянием. В его глазах не было угрозы — только мольба: Прошу, не надо...
Сайман тогда думал: Сейчас я всё расскажу. Покажу синяки. Расскажу, что он делал. Его посадят. Мы с Марком будем свободны.
Но он промолчал.
Он не смог. Не потому, что пожалел отца. А потому, что испугался за брата. Если отца посадят — что дальше? Приёмная семья? Новый ад? Другие чужие взрослые? Ему и самому было страшно, а Марку — тем более.
Он сказал, что это была шутка. Дурацкая выходка. Полицейские не поверили. Увидели синяки, заметили, как дрожит голос, как отец прячет глаза. Начали проверку. Отец получил домашний арест, за семьёй стали наблюдать. Соседи следили за шумом, школа взяла их под крыло. Отец перестал пить. Перестал кричать. Перестал бить.
Но... изменился ли он на самом деле?
Простил ли его Марк? Простил ли я? — спрашивал себя Сайман. — Нет. Никогда. Я ненавидел его всю свою жизнь. И продолжаю. Даже если он больше не поднимает руку. Даже если пытается притворяться человеком.
Но кем стал я? Разве я лучше его?
— Я всю жизнь ненавидел тебя... — шептал Сайман, глядя себе в глаза. — За всё. За каждый удар, за каждую слезу. За каждую ночь, когда я хотел исчезнуть. Я хотел быть не таким, как ты. Хотел защищать Марка, быть для него щитом...
Он вздрогнул. Грудь сжалась, дыхание перехватило.
— Но что я сделал? Я убил его друга... Я убил Алекса. Просто потому что ревновал. Потому что не справился с собой.
Сайман схватился за волосы и зажмурился.
— А в итоге я стал хуже тебя. Я причинил боль тому, кого должен был защищать. Марк видел, как я убиваю. Видел, как исчезает его друг. А потом я срывал злость... на нём.
Он больше не мог сдерживать слёзы. Слова вырывались из него, как крик.
— Кто я такой? Друг? Брат? Сын? Или просто убийца, чудовище, не заслуживающее прощения? Может быть... всё сразу. Но есть ли место таким, как я, в этом мире? Есть ли место мне?
Парень сжался, будто хотел исчезнуть, раствориться.
— Нет... Моё место не среди людей. Я слишком грязный, слишком сломанный. Как я могу жить спокойно, когда из-за меня страдают и умирают близкие?!
Он стиснул зубы, проклиная себя.
— Я не хотел этой жизни... Не хотел стать им...
Вытер слёзы тыльной стороной руки. Поднял взгляд, и в его глазах появилась решимость.
— Я исправлю всё. Я понесу наказание. Как бы это ни было тяжело. Как бы больно ни было Марку. Он заслуживает лучшей жизни. Без меня. Без лжи. Без страха.
Сайман внезапно вскочил и стремительно направился к выходу. На ходу натягивал куртку, сапоги, нахлобучил шапку. Он даже не оглянулся — пока сзади не раздался сонный голос:
— Куда ты так поздно? — спросил Марк, потирая глаза кулаком. — Уже почти семь вечера, на улице темно.
— Ты опять играл без света? — резко сменил тему Сайман, стараясь скрыть волнение.
— Да, извини... Но ты так и не ответил. Куда ты собрался?
Сайман замер. Потом медленно развернулся и подошёл к брату, остановившись прямо перед ним. Он посмотрел ему в глаза — в те самые глаза, в которых теперь жил страх. Страх, причинённый им.
Боль скрутила его изнутри. Слёзы сами наворачивались. Лицо дрожало, как будто не выдерживало тяжести чувств.
— Прости меня, Марк, — хрипло выдохнул он. — Мне так... стыдно.
Он крепко обнял брата. Не знал, зачем. Просто не мог иначе. Хотел хоть на секунду вернуть то, что разрушил.
Марк растерялся. Он не ждал этого. Несколько секунд стоял в ступоре, а потом осторожно, но крепко обнял в ответ.
— Я не хотел... Я не хотел так поступать ни с тобой, ни с Алексом, — прошептал Сайман, но Марк сразу оборвал его:
— Тише! Папа может услышать!
— Пусть слышит! — взорвался Сайман. — Я же гад! Я испортил тебе жизнь даже больше, чем он!
— Я... я не знаю, что сказать, — Марк отвёл взгляд. — Я правда не могу простить тебя за то, что случилось. И, может, никогда не смогу. Но... прошу тебя, не рушь свою жизнь дальше. Ты же мой брат. Единственный.
— Мне правда очень жаль, — сказал Сайман и замолчал. Несколько секунд повисла тишина. Только дыхание. Только гул в висках.
Потом он выдохнул:
— Я хочу сходить в гости. Проветриться. Мне нужно... хоть немного тишины в голове. Мысли меня душат.
— Хорошо, — сказал Марк тихо. — Только будь на связи, ладно?
Сайман улыбнулся и показал ему большой палец.
Он вышел в ночь.
Снег валил стеной. Было так холодно, что пальцы на ногах почти сразу начали неметь. Ветер бил в лицо, пронизывал до костей. Сапоги промокли моментально. Каждое движение давалось с трудом — снежный покров стал глубоким, почти вязким.
Но Сайман не останавливался.
Он шёл туда, где всё началось. В лес. На ту самую поляну. Туда, где умер Алекс. Или, правильнее сказать... где он его убил.
Но был ли он мне другом? — думал Сайман. — Или просто другом Марка? Хорошим знакомым? Какая теперь разница... Я знал его. И этого достаточно.
Совесть разъедала его изнутри. Он хотел покончить с ложью. Прекратить притворяться. Признаться. Найти тело. Пойти в полицию. Принять наказание. Пусть как угодно. Главное — не быть больше отцом. Не быть монстром.
Он шёл, спотыкаясь, тяжело дыша, но шёл.
Дорога казалась знакомой — и чужой одновременно. Всё было замело, и в темноте почти ничего не было видно, но он шёл на ощупь, по памяти. Он вспоминал, как в тот день они бежали здесь втроём: он, Марк и Алекс. Уже тогда он знал, что сделает. Планировал не убивать, а напугать, припугнуть, вычеркнуть Алекса из жизни Шерил. Эгоистично. Подло. По-детски. Но вместо предупреждения — смерть.
Нормально я его припугнул, — с горечью подумал Сайман. Сразу — насмерть.
И вдруг, будто по щелчку, всё стало ясно.
В тот момент... это был не Алекс. Это был отец. Я убивал отца. Всю ту ярость, которую копил с детства. Всё, что он делал со мной, всё, что я не смог ему сказать — я обрушил на первого, кто оказался под рукой. А ведь Алекс... он просто оказался рядом. Не вовремя. Не в том месте.
Он остановился.
Снег хрустнул под ногой. Перед ним была та самая поляна. Безошибочно. Он узнал её. Но... тела не было.
Он осмотрел всё вокруг. Под деревьями. Под снегом. Проверил сугробы. Следов — никаких. Ничего. Пусто.
Я что, ошибся? — мелькнула мысль. Нет, не может быть. Это точно то место. Я его не спутаю.
Тогда... где Алекс? Его что, нашли? Утащили животные? Но если бы звери растаскали тело — остались бы следы. Хоть что-то.
Но не было даже крови.
Сайман стоял посреди поляны, один, промокший до костей, и чувствовал, как внутри начинает зарождаться новое чувство. Не страх. Не облегчение. А что-то хуже.
Сайман тяжело выдохнул и сел на корточки. Закрыв глаза, он прижал руки к лицу и снова задумался.
Что теперь делать?
Если его нашли, то будут искать убийцу. Если Сайман признается в убийстве, то срок, возможно, смягчат, но он всё равно окажется за решёткой. А что будет с Марком? Он останется с отцом-тираном? А если его изнасилуют, изобьют или даже убьют?!
Что же делать...
Холод, проникавший сквозь одежду, не щадил. Лёгкие жгло морозным воздухом, но Сайман даже не замечал — мысли разрывали изнутри. Внутри бушевал ураган паники и отчаяния, с каждой секундой всё сильнее сдавливающий грудь. Он не знал, что хуже: правда, что тело нашли — или то, что оно всё ещё где-то здесь, под этим безмолвным снегом.
Вокруг стало подозрительно тихо. Снег перестал падать, и на улице установилось полное безветрие. Ни единого шороха. Ни одной птицы, ни зверя — будто весь лес затаил дыхание.
Сайман поднял голову и огляделся — всё вокруг погрузилось в глухой, осязаемый мрак. Мёртвая тишина заполнила пространство, как вода — стеклянную банку.
Адреналин прошёлся по телу, заставив сердце застучать чаще. Он почувствовал, как мурашки пробежали по спине. В этой неестественной тишине даже собственное дыхание казалось чужим.
И вдруг — звук. Резкий треск.
Где-то впереди ломалось дерево.
Треск был глубоким, жутким, как будто кто-то с усилием гнул не ветви — а чьи-то кости. Он разнёсся эхом по лесу, заставив Саймана вскочить и дёрнуться. Он судорожно оглядывался, пытаясь найти источник звука.
Возможно, сейчас на него упадёт это дерево, и он умрёт на том же месте, где умерла его жертва. Какая ирония судьбы... Глупая, болезненная шутка природы или кого-то свыше.
Перед его глазами стояло огромное, величественное дерево. Старое, мрачное, как будто наблюдавшее за ним веками. Ветви его шевелились, и от них доносился тот самый звук.
Но почему они двигались, если нет ветра?
Он прищурился.
Ветвей стало больше.
Их число увеличивалось с пугающей скоростью, и вскоре дерево стало трансформироваться, вырастая и искривляясь, пока не приняло форму огромного человеческого силуэта. Существо, сгорбившись, нависло над Сайманом, словно древний бог леса, пробудившийся от долгого сна.
«Я схожу с ума... Что происходит?» – мысленно выдохнул он, глядя на искажённую реальность. Но ответ не пришёл. Только страх. Сковывающий, липкий, парализующий.
Парень трясся от страха, не зная, что делать. Когда это дерево, этот монстр, наклонился ещё ближе и сделал шаг — Сайман резко сорвался с места и побежал.
Снег был предателем: толстый, рыхлый, тяжёлый. Каждый шаг проваливался всё глубже, ноги вязли, а движения становились всё более отчаянными. Паника душила. Он бежал вслепую — вперёд, прочь, туда, где его, возможно, ждёт смерть, но не эта.
И тут — шёпот. Совсем рядом, прямо у уха. Холодный, как прикосновение льда к коже. Словно кто-то выдохнул из самого сердца зимы:
– Сайман...
Он обернулся на зов — и тут же потерял равновесие. Под ногами оказалась небольшая яма, снег предательски скользнул, и Сайман с глухим хрустом рухнул на поваленное дерево.
Крик боли вырвался из его горла, сотрясая лес. Он вцепился в ногу — под углом торчала кость, белая, страшная. Открытый перелом малоберцовой кости. Дикая, режущая боль пронеслась по телу, выбивая воздух из лёгких.
Он застонал, закусив губу до крови, и на автопилоте оторвал кусок ткани от куртки, чтобы перевязать рану, остановить кровотечение, хотя бы ненадолго. Затем — дрожащими руками достал телефон.
Но...
Черный экран.
Телефон не работал. Пустота. Только он — и лес.
От ярости он ударил по экрану и выругался сквозь стиснутые зубы. Хотел бы закричать, но голос предательски дрогнул.
Впереди снова послышались звуки. Хруст снега, тяжёлые шаги. И тогда перед ним появился ужасный силуэт.
Сайман попытался подняться. Ещё раз. И снова.
Каждая попытка заканчивалась падением и ещё большей болью. Он не мог больше двигаться.
– Блять! – вырвался крик. – Проклятье!
Он снова попытался позвонить.
Гудки.
Словно удар молота в череп.
Один. Второй. Третий.
Он закрыл глаза, моля, чтобы кто-то ответил.
Время застыло.
Каждый гудок казался вечностью.
И вдруг всё затихло.
Мир отключился.
Словно кто-то выдернул вилку из розетки.
Звук исчез. Полностью.
В ушах звенело, гудело. Боль в голове становилась невыносимой. Виски пульсировали, нога горела, кровь продолжала течь, впитываясь в снег, как в губку.
Сделав глубокий вдох, Сайман открыл глаза. Перед ним никого не было. Силуэт исчез, будто и не существовал вовсе. Он с трудом поднял голову и огляделся, сердце бешено колотилось, будто стремилось вырваться из груди. Всё было по-прежнему: тот же снег, тот же гнетущий туман... но чего-то не хватало. Или, наоборот — стало слишком много.
По спине пробежали мурашки. Издалека снова послышались звуки — неясные, скользкие, как будто лес снова пробуждался. Над его головой, точно вынырнув из воздуха, завис тот самый силуэт. Медленно, неторопливо он обошёл его по кругу и встал перед ним, теперь лицо было видно отчётливо.
Сайман замер, дыхание стало прерывистым. Он не мог поверить своим глазам.
Он точно сошёл с ума.
Сквозь клубящийся густой туман, словно сквозь сон, перед ним стоял высокий человек. Из его спины торчали сотни тонких, корявых рук — будто высохшие ветви старого дерева. Они подрагивали и тянулись к Сайману, скрипя при движении. Каждый палец был неестественно длинным, как хвост взрослой собаки, и заканчивался острым когтем.
Тело существо имело стройное, молодое, но вытянутое — около трёх метров в высоту. Оно казалось одновременно живым и мёртвым. Осанка сгорбленная, движения резкие и гибкие, как у хищника перед прыжком. Длинные ноги стояли в глубоком снегу, но не оставляли следов.
Существо село перед ним, неторопливо и с каким-то пугающим величием. Потом — медленно, почти нежно — взяло его за подбородок ледяной рукой. Кожа под пальцами мгновенно онемела.
Они встретились взглядами. Два мира сошлись в этой точке.
— Са-а-айман... — голос существа был шепчущий, спокойный, с жутко вытянутой буквой «А». Он звучал так, будто принадлежал одновременно старцу и ребёнку.
Глаза.
Голубые, кроваво-заплаканные, пронзительные. Они смотрели прямо в душу, пронизывая Саймана насквозь. Из глазниц текли густые, тёмные слёзы. От рта исходил отвратительный запах — запах гнили и разложения, будто он изнутри был давно мёртв.
Но главное — был взгляд. Такой же дикий, каким был взгляд самого Саймана в ту ночь...
Он вдруг понял, кто перед ним. Осознание ударило, как молния. Он застыл, онемев.
— Алекс... — прошептал он с дрожью в голосе. — Но как? Ты... ты же погиб?!
— Я? Нет. А ты? — существо склонило голову набок. Его голос был всё тем же спокойным, отрешённым, как будто слова текли сквозь призму чего-то древнего. Они отдавались эхом в самом сердце леса, но звучали... откуда-то издалека.
— Ты давно уже мёртв, — добавил он, указав длинным пальцем прямо в грудь Саймана.
— Прости меня, Алекс... Я правда не хотел этого делать!!! — взмолился он, слёзы ручьём катились по лицу. Он дрожал, не от холода — от безысходности. Его голос ломался, каждый вдох отдавался болью.
— А ты? Простил бы тогда? Нет... А я простил? — голос звучал почти как внутренний монолог. Он будто бы говорил сам с собой, не с Сайманом. — А могу ли?.. После того, что ты сделал. Ты ведь помнишь, Сайман? — каждое слово, каждое слог словно гвоздь в голову. Его имя он произнёс так, как не называл его никто.
Сайман молчал. Он не знал, что ответить. Душевная боль перекрывала даже физическую — а та была мучительной.
Нога уже темнела, словно превращаясь в чужую. Перед глазами всё плыло, сознание уходило, но он всё ещё держался. Всё ещё жил.
Длинные пальцы существа потянулись к его горлу. Холодные, тяжёлые. Алекс схватил его за шею и начал медленно сжимать. Он продолжал смотреть в глаза Саймана — взгляд был не просто диким. Он искал что-то.
Боль? Отчаяние? Раскаяние?
Но в них было больше. Намного больше, чем он хотел видеть.
Что-то дрогнуло. Внутри существа что-то изменилось. Взгляд стал другим. Он словно перестал быть собой.
— Ты помнишь, что ты сделал. Ты сожалеешь, — прошептал он, глядя на него снисходительно. — Но я... я не буду сожалеть.
Другой рукой он схватил Саймана за живот и с дёрганым, резким движением разорвал куртку.
Холод ударил в открытое тело, обжигая.
— Ну что, красавчик Сайман... Что у тебя красивого? — голос стал змеинным, ехидным. — Может, глаза?.. Или голос.
Твой голос...
Он отпустил горло. Острым пальцем медленно провёл по кадыку. Один резкий жест — и на шее открылся глубокий, жгучий порез. Сайман захрипел, запрокинул голову, задыхаясь. Боль стала нестерпимой, его тело трясло, как в судорогах.
— Или, может, твоё тело?.. — усмехнулся Алекс, и в этот момент из-за его спины вырвались новые ветви.
Огромные, древние, тянущиеся к жертве.
Он схватил их, как оружие, и начал методично, жестоко, с почти церемониальной жестокостью разрывать тело Саймана.
Сначала — руки. Затем — ноги. Голова.
Тело разваливалось по частям. Кожа рвалась, кости трещали. Он чувствовал всё — до последней секунды. А потом... и туловище было разорвано.
Кровь фонтаном вырвалась из останков. Снег мгновенно впитал её, превратившись в алую жижу. Земля под Сайманом будто утонула в этом потоке. Создавалось ощущение, что здесь образовалось кровавое озеро. И, в каком-то смысле... так и было.
Останки Саймана лежали посреди леса в тишине, в собственной луже боли.
И с неба снова пошёл снег.
Лес ожил. Ветер затанцевал среди деревьев. Всё снова пришло в движение.
Алекс медленно подошёл к останкам. Сквозь метель и завывания ветра он двигался с пугающим спокойствием. Каждое его движение было выверено, как в затёртом ритуале. Он нагнулся, поднял отрезанную голову Саймана, и на миг его лицо застыло.
Он поднёс её ближе к себе и прошептал прямо в ухо, таким тихим, но пропитанным болью голосом, что даже деревья будто стихли:
— Надеюсь, ты понял... как мне было больно.
Тихо, с пугающей нежностью он провёл когтями по лбу. Сначала вырезал овал — аккуратно, словно художник. Затем, не дрогнув, перечеркнул его крестом. Метка, последнее прощание, или, может, проклятие. Он бросил голову обратно в снег, как вещь, утратившую всякую ценность, и, не обернувшись, исчез в лесу.
Тень растворилась в тумане.
Слова Саймана перед уходом не ушли бесследно. Они остались внутри, осели в самом сердце.
Марк стоял в оцепенении. Всё вокруг стало глухим, мир будто замер — только воспоминания шептали в его голове.
Он вспомнил...
Как в детстве брат всегда был рядом. Сильный, надёжный, Сайман всегда держал его за руку, когда было страшно, шептал, что всё будет хорошо. Он не просто защищал — он заменял отца, которого, казалось, и не было. Даже когда тот бросил пить, даже когда вернулся к работе после инцидента с полицией — он так и не научился любить своих детей. Для него они были... обязанностью. Слугами в доме, а не частью сердца.
Марк сжал кулаки. Внутри поднималась тёплая горечь. Он вспомнил тот самый день. Встреча с Шерил... и с Эйми.
Он сразу запомнил её — забавную, живую девочку с двумя тугими косичками, которые она вечно накручивала на палец, когда смущалась. Особенно — от его взглядов.
Ему это нравилось. Он хотел, чтобы она смущалась как можно чаще — и потому всегда находил повод сказать что-нибудь приятное.
Это было в последний учебный день недели. Он и Сайман договорились после школы заглянуть к одной однокласснице. Марк не возражал — день был лёгкий, настроение хорошее. Они пришли, и тогда он впервые по-настоящему увидел Эйми. До этого — да, знал. Но не так. Она стояла рядом с Шерил, немного растерянная, но улыбчивая. Сайман тут же поздоровался и почти сразу увёл Шерил в сторону, оставив их наедине.
Марк растерялся. Он смотрел на Эйми и будто видел её впервые.
— Привет. Значит, ты сестра подруги моего брата? — осторожно спросил он.
— Получается, так? А ты брат друга моей сестры? — съязвила она с лёгкой усмешкой.
— Может быть. А ещё ты, наверное, моя одноклассница.
— Может быть, — снова улыбнулась она, но уже как-то хитрее.
Марк усмехнулся в ответ.
— У тебя очень красивая улыбка, — сказал он, не раздумывая. Слова слетели сами собой.
Эйми сначала удивилась, как будто не ожидала услышать это вслух. Потом вспыхнула румянцем, опустила взгляд и закрутила одну косичку на пальце. Сердце Марка пропустило удар.
— А у тебя... очень красивые глаза, — произнесла она тихо, почти шёпотом, не поднимая взгляда. Её голос дрожал, но в нём звучала искренность.
Марк смотрел на неё и улыбался — по-настоящему. Та самая улыбка с ямочками, мягкая, искренняя. Глаза у него чуть прищуривались, как всегда, когда он был счастлив.
— Будем дружить? Я — Эйми, — протянула она руку.
— Будем. Я — Марк, — ответил он, крепко пожав её ладонь.
Они остались вдвоём, и время исчезло. Сидели на лавочке, болтали, смеялись. Рассказывали о себе всё, что могли вспомнить. В тот день они открыли друг в друге нечто новое — и с того момента уже не разъединялись.
С каждым днём их дружба становилась всё крепче. В школе — всегда рядом, неразлучны. Постоянные шутки, разговоры, взгляды. Встречи во дворе, в гостях — они были теми самыми друзьями, которых не заменишь.
Больше у них не было таких друзей.
Только они.
Повзрослев, они изменились. Не только внешне — с лиц исчезла детская наивность, движения стали увереннее — но и внутренне. Что-то в них стало глубже, серьёзнее, даже если снаружи это ещё пряталось за подростковыми улыбками.
Несколько лет спустя они начали встречаться. Или, скорее, Эйми уговорила его — и сделала это по-своему, по-девчачьи упрямо. Начитавшись любовных историй, она вечно липла к нему с поцелуями, а он стоял, теряя дар речи, не понимая, чего от него хотят.
Однажды она, не дожидаясь ни одобрения, ни логики, заявила:
— Теперь ты мой суженый.
И тут же вручила ему браслет. Тонкая, тёплая верёвочка с бусинами. Самодельная. Вторая — на её запястье. Парные. Он тогда только улыбнулся, и ничего не ответил. Но больше он его не снимал.
Год за годом они взрослели. Менялись, становились серьёзнее. И вот — пятнадцать. Тот возраст, когда всё уже кажется навсегда, но ничто ещё не может быть вечным.
И тогда Марк решил — они останутся друзьями.
Долго думал. Взвешивал. Не хотел терять. Но знал — если останется, соврёт. А ей лгать не мог.
Эйми умоляла. Плакала. Потом злилась. А потом... ненавидела. Презирала. Отвернулась. И долгое время вообще не хотела его видеть. Никто не мог поверить. Все, кто знал их — верили, что свадьба, что дети, что вместе до конца. Но всё рухнуло.
Через полгода Эйми оттаяла. Простила. Пыталась восстановить дружбу.
Марк... он тоже простил. Но внутри — было пусто. Он не чувствовал к ней того, что прежде.
А она... снова начала подавать сигналы, замирала, ловя его взгляд. Играла в улыбки, кивала на браслет.
Он молчал. Игнорировал. Был с ней холоден — не злой, но далёкий.
А в это время в их жизни появились Алекс и Джесси. С новыми друзьями пришли новые темы, новые ощущения, новые разговоры. Их старая связь треснула.
Они не винили никого — просто понимали: всё, что было, исчерпалось. Эйми всё равно любила. Марк — знал. И делал вид, что не замечает.
После долгих размышлений Марк решил — пора найти Саймана. Было уже поздно, и мысли становились навязчивыми. Он достал телефон, написал СМС и направился к дому Эйми. Это было единственное логичное место. Если Сайман не ушёл в себя и не сбежал в ночь, то, может быть... он у подруги.
— Марк — 03.11.08 21:01
Сайман, привет. Я надеюсь, ты у Шерил. Иду туда. Пожалуйста, перезвони мне!
А в доме Шерил в это время кипела жизнь. Настоящий девичник: красные щёки, звонкий смех, музыка из ноутбука, розовый свет от ночника. В комнате собрались Шерил, Паула, Эйми и Джесси. Всё пространство было заполнено голосами, журчанием разговоров и пьяным весельем.
Шерил с Паулой потягивали красное полусладкое вино, сидя на полу, скрестив ноги. Эйми и Джесси листали журналы — модные, блестящие, с глупыми анкетами и статьями про «твой идеальный поцелуй». Иногда смеялись, иногда спорили.
— Паула, ну, можешь смеяться потише?! — раздражённо бросила Эйми, прикрывая уши.
— Не могу. И если бы могла — не захотела бы! — хохотнула Паула и протянула ей бокал, покрутив его перед глазами, как маятник.
— Хочешь вина?
Эйми молчала, следила за движением бокала, будто загипнотизированная.
— Нет, ей нельзя, она маленькая! — резко вмешалась Шерил.
— Да ладно тебе, один глоток — не смертельно. Правда, Эйми? — подмигнула Паула.
Эйми колебалась, бросая взгляды то на подругу, то на вино. В конце концов, взяла бокал и осторожно отпила.
— Фу, ну и мерзость! — воскликнула она и сморщила нос.
Девочки расхохотались.
— Джесси, а ты не хочешь попробовать? — подбросила Паула, хитро прищурившись.
Джесси подняла глаза. Посмотрела на всех по очереди — на Паулу, на Шерил, на Эйми.
Что за напиток такой, что вызывает и отвращение, и восторг? Любопытство побеждало осторожность. Она аккуратно взяла бокал и сделала глоток.
— Горьковатое... а потом сладкое... Но мне нравится, — сказала она, будто оценивая новое блюдо на дегустации.
— Моя девочка! — обрадовалась Паула и обняла Джесси за плечи.
В этот момент её рука задела верёвочку — и внимание всех девушек внезапно сосредоточилось на этом движении...
В дверь постучали. Несколько коротких ударов — и настороженная тишина. Через секунду приоткрылась дверь, и в проём заглянула мама.
— Девочки, к вам в гости пришёл Марк, — сообщила она как ни в чём не бывало.
— Марк?! — возмутилась Эйми, тут же выпрямившись. — Но... что ему нужно?
— Не знаю, спросите сами. Не выгонять же его мне, — сказала женщина и скрылась за дверью.
Марк вошёл неохотно. Движения были сдержанные, плечи чуть опущены. Он поздоровался. Шерил, как хозяйка, первой откликнулась, пригласила его сесть рядом. Он сел, отводя взгляд. Напряжение повисло в воздухе.
— Слушай, а что это у тебя за верёвочка? Кулон? — вдруг спросила Эйми, и в её голосе скользнуло что-то колкое, почти неуловимое.
Джесси, будто услышав это через толщу воды, медленно достала кулон из-под одежды. Её пальцы обхватили его с осторожностью, как будто тот был хрупким, как стекло.
— Да... это кулон. Меч Фемиды, — тихо сказала она.
Глаза её потемнели. Появилось что-то, что невозможно было спутать: боль, тоска, вытесненное чувство утраты, которое вырвалось наружу, как только она заговорила.
— Алекс подарил мне его... перед тем, как мы сюда переехали. Я боялась тогда. Очень. Новый город, новые люди. А он хотел, чтобы я не чувствовала страха. Сказал, что это оберег. Что этот меч означает справедливость и возмездие. Что тот, кто его носит, защищён от зла. Но и сам не должен вредить никому — иначе всё зло вернётся с двойной силой. А если кто-то захочет навредить мне... он будет наказан. Обязательно. Такой вот меч.
Она говорила не громко, но каждый вслушивался, как в молитву.
Эйми, заметив на лице подруги предательские слёзы, невольно почувствовала, как что-то сжалось и у неё внутри. Она взглянула на кулон, а потом — на свой браслет. Тот самый. Парный. Он всё ещё был на руке.
Взгляд Марка упал на него тоже. Его сердце сжалось — воспоминания больно кольнули.
Эйми, заметив, что он смотрит, резко натянула рукав и спрятала браслет. Затем прижалась ближе к Джесси, обняла её за плечи и что-то тихо прошептала, стараясь утешить.
А у Джесси в голове всё пульсировало. Словно с каждым вдохом — новый удар по вискам. Бокал вина, пусть даже чуть-чуть, только усилил напряжение. Боль в голове, в глазах, в груди. Спать хотелось до отчаяния, но мысли не отпускали.
Её брат исчез. И теперь, даже рассказывая об этом как бы между делом, она с трудом сдерживала слёзы. Алекс никогда бы не хотел, чтобы она мучилась. Но она не могла не мучиться. Она — живая. А живые чувствуют.
Марк смотрел на неё и молчал. Внутри, под напряжённой тишиной, в нём шевелились воспоминания.
Алекс...
Сколько они пережили! Сколько часов вместе. Смех, прогулки, переписка ночами, когда весь мир казался пустым, и только он и Алекс — настоящие. Брат по духу. Почти родной. С ним — было проще. Марк рядом с ним был другим. Не потерянным. Не одиноким. Они говорили обо всём — и никогда не казалось, что это глупо. Он просто хотел быть с ним рядом. Всегда.
Но теперь... Имя Алекса больше не вызывало улыбку. Только боль.
Та ночь... Тот момент, когда всё изменилось. Когда Сайман, его брат, сделал это. Когда Алекс умер у него на глазах. И он... он не смог ничего сделать.
Часть Марка умерла тогда вместе с Алексом.
Что бы он ни делал, как бы ни жил — это не изменит того, что случилось. Алекс больше не придёт, не напишет, не улыбнётся. Только память. Только вина. Только этот клубок внутри, от которого никуда не деться.
И вдруг — щелчок в сознании.
Сайман!
Как он мог забыть?!
Что, если он...
— Шерил! — резко поднял голос Марк, — Сайман у вас?!
Девочки дёрнулись от неожиданности. Все сразу. Шерил испуганно нахмурилась.
— Нет. Он не приходил... Мы с ним со вчера даже не переписывались, — сказала она.
Марк замер. Мысли метались. Где он тогда?.. К кому мог пойти?.. Он перебирал в голове имена, лица, связи. Всё расплывалось. Ответа не было.
— Ничего, Джесси... Если Алекса убили, убийцу обязательно найдут, — вдруг проговорила Эйми, — говорят, преступник всегда возвращается на место преступления. А иногда... и вовсе признаётся. От мучений совести.
Совесть?..
Что, если Саймана и правда замучила совесть?
Что, если вот почему он был странный сегодня утром?
Что, если он решил... признаться?
Поэтому его и нет нигде?..
Марк почувствовал, как волна паники обрушилась на него.
— ЧЁРТ! — выкрикнул он и вскочил с места.
Всё. Время думать закончилось.
Он сорвался с места, распахнул дверь и вылетел из комнаты, мчаясь в сторону своего дома. Ветер хлестал лицо, но он бежал, не чувствуя ни боли, ни усталости. Только страх, только злое, гудящее внутри предчувствие...
— Марк — 03.11.08, 21:01
– Сайман, привет. Я надеюсь, ты у Шерил. Я иду туда. Пожалуйста, перезвони мне!
— Марк — 03.11.08, 22:40
– Сайман, где ты?! Сейчас же перезвони мне!!!
– 17 исходящих вызовов –
— Марк — 03.11.08, 23:02
– САЙМАН, МАТЬ ТВОЮ!!!!!!
Марк влетел в дом, захлёбываясь от напряжения.
— Папа! — заорал он на весь дом. — Срочно иди сюда!
Он побежал в спальню отца, распахнул дверь.
Фредерик стоял возле кровати, натягивая бельё. На лице — испуг. Такой он сына ещё не видел.
— Что случилось?! Почему орёшь, чёрт возьми?!
— Сайман ушёл в лес! — Марк задыхался. — Он не отвечает, он не на связи, вообще нигде! Сейчас ночь! Он может...
Он не закончил. Просто замер, будто сам испугался собственных слов.
Фредерик выругался и пошёл на кухню. Там схватил телефон и, не раздумывая, вызвал службу спасения. Говорил долго — описывал внешность, рассказывал, где мог быть, с кем мог быть, куда мог пойти. Марк стоял рядом, вставляя детали, насколько мог — но всё равно чувствовал, что этого недостаточно.
Час. Или чуть меньше. Потом отец велел ему идти спать.
Спать?
Марк послушался — физически. Он ушёл в комнату, лёг, закрыл глаза. Но внутри всё кричало. Уснуть было невозможно.
Как уснуть, когда брат может быть в лесу, один, ночью? Когда ты не знаешь — жив он, ранен или...
Когда каждый звонок мог стать тем самым.
Он ворочался. Минуты длились, как вечность. Его тело было в комнате, но разум... был где-то во тьме. Вместе с Сайманом.
Ближе к утру — звонок.
Он не услышал его сразу — но потом, словно что-то выдрало из полудрёмы. Он вскочил и подбежал к двери отцовской спальни. Фредерик уже говорил по телефону. Голос был ровный, но в нём сквозила тревога.
— Я вас слушаю, — ответил он.
И тишина.
По ту сторону было молчание. Затяжное, удушающее.
А потом — женский голос. Спокойный. Чужой. Холодный.
— Мистер Фредерик... Сегодня утром в лесу были обнаружены останки вашего сына. Он был... зверски убит. Нам очень жаль. Примите наши соболезнования...
Мир исчез. Словно всё в один миг обрушилось. Время остановилось. Воздух стал вязким. Звуки приглушились, и даже свет, казалось, стал другим.
Сайман... мёртв?..
Марк облокотился на стену — иначе бы рухнул.
Он пошёл в комнату, не помня, как. Там — фотография брата. Привычная, стоявшая у кровати. Он взял её в руки, посмотрел и прижал к груди.
Боль. Невыносимая. Жгущая. Он не верил. Не мог.
Кто? Зачем? За что?!
Это не он. Этого не может быть. Это ошибка. Сайман не мог умереть. Не так. Не сейчас. Не после всего.
Он подошёл к окну. Там, за стеклом — лес. Тот самый. Темно. Ночь ещё держала небо. Горы вдалеке, над ними — звёзды и бледные облака.
Он ненавидел этот лес. Он забрал у него всех.
И вдруг...
Он увидел его. Фигура. Стоит. Прямо напротив дома. Смотрит в окно. Марк всмотрелся, не веря.
Сайман.
Он распахнул окно:
— Сайман?! Стой! Подожди!!!
Фигура не ответила. Только развернулась. И пошла в сторону леса.
Марк не раздумывал. Быстро оделся, схватил куртку и вылетел из дома.
— Сайман! — кричал он, выбегая во двор. — Сайман, где ты?!
Он увидел его снова.
Брат шёл между деревьями, как будто не слышал.
Марк побежал за ним. Всё дальше. Всё глубже в лес.
Туман был плотным, как молоко. Ветки хлестали по лицу. Лес будто сжимался, затягивал внутрь.
Следы. Множество следов на земле — от людей, собак, поисковиков. И среди них — его. Только чьи?
— Сайман! Пожалуйста! Я не могу потерять тебя! — голос Марка дрожал.
Тишина.
И... шёпот.
— Марк...
Он замер.
Голос. Тихий. Будто ветер. Разнёсся по лесу.
Но он узнал его сразу.
— Алекс?..
— Алекс, это ты?..
Но ответа не было.
Марк стоял среди тумана и чувствовал, как холод заходит под кожу, как страх сжимает грудь. Он думал, что сходит с ума.
Он опустился на влажную землю, закрыл лицо руками и зарыдал. Ему хотелось исчезнуть, чтобы перестать чувствовать. Эта боль была слишком настоящей, слишком глубокой — как будто кто-то медленно вырезал сердце из груди.
Он больше не хотел жить.
Вдруг, из-за спины донёсся странный, хриплый звук. Не шаги. Не голос.
Марк медленно обернулся...
И увидел медведя-гризли. Огромного. Дикого. Настроенного явно не по-доброму. Его шерсть была влажной, нос дрожал, глаза горели животным голодом.
Марк поднялся, стараясь не делать резких движений. Попятился. Медведь зарычал, и в этот момент инстинкт пересилил — он побежал.
Он несся куда глаза глядят. Сквозь деревья, по кустам, спотыкаясь, падая, вставая. Главное — убежать. Выжить. Не умереть сейчас.
Он бежал, пока силы не оставили его. Пока лёгкие не обожгло дыханием, как кипятком.
Остановился у какого-то дерева, обессиленно осел у его подножия. Всё тело дрожало. Он выдохнул с судорожным облегчением и закрыл глаза.
— Всё хорошо... — шептал он себе. — Ты будешь жить... Медведя нет... Он потерял тебя... Осталось только выйти отсюда...
Он открыл глаза — и застыл.
Перед ним сидел Алекс. Точно такой же, как в ту последнюю ночь. То же тело. Те же движения. То же изуродованное, кровавое лицо, которое Марк никогда не забудет.
У него сжалось горло. Не от страха — от скорби.
Он вспомнил, как держал его, умирающего, на своих руках. Как ничего не мог сделать. Как хотел умереть сам вместо него.
Алекс смотрел на него мёртвыми, обожжёнными, но до боли знакомыми голубыми глазами. Небесно-чистыми — даже в смерти.
— Ты убил меня, Марк... Помнишь? — прошептал он. Голос был хриплый, как будто сорванный пеплом.
— Как я мог?.. — выдохнул Марк, срываясь на крик. — Я никогда не поднял бы руку на тебя! — его голос надломился. Слёзы текли без остановки. — Я не знал, что Сайман хотел сделать! Я бы... Я бы никогда... Я...
Он не успел договорить.
Алекс подошёл вплотную и холодными, мёртвыми пальцами коснулся его губ.
— Хватит лжи в этом мире. — прозвучало сухо, без капли эмоций.
Марк смотрел в его глаза — и пытался мысленно договорить то, что не успел вслух. Он кричал внутри, надеясь, что Алекс услышит, что поймёт.
Но это не был Алекс. Это было нечто другое. Монстр.
Он второй рукой схватил Марка за шею и поднял на ноги, прижав его к дереву.
Марк пытался бороться, но пальцы мёртвого друга были как сталь. Его тело дрожало, изо рта вырывались мучительные звуки.
Он мысленно просил прощения — за всё, даже за то, чего не делал. Только бы вернуть того Алекса. Того самого. Настоящего. И пусть они снова будут вместе. Из его глаз пошла кровь. Скулы сводило от боли. Но это было только началом.
Дерево, к которому он был прижат, вдруг ожило. Кора начала ползти вверх по его телу. Сначала руки, потом спина, шея... Кожа рвалась, мышцы сжимались, он кричал, пока мог.
А потом — тишина.
Дерево поглотило его полностью.
Монстр, бывший Алексом, отступил назад. И зарычал — нечеловечески.
Лес ответил эхом.
Он поднял руки к небу. С неба обрушился снегопад, за ним — буря. Он заговорил на языке, который не был человеческим.
И в тот же миг молния ударила в дерево, где исчез Марк. Оно вспыхнуло — ярко, неестественно. Но не сгорело.
Огонь, подхваченный ветром, рванулся по лесу. Начался пожар. Алекс ещё раз взглянул на пылающее дерево. Подошёл. Выцарапал рукой на коре овал, и перечеркнул его крестом. Потом обернулся — и исчез в огненном лесу.
Прошло несколько минут, прежде чем жители Миталуры увидели огонь. Его невозможно было не заметить. Огромные горы, окружавшие город, горели, как костры. Небо стало алым. Свет пришёл без солнца. Мир казался на грани чего-то чудовищного.
Пожар тушили почти сутки. Сгорели гектары леса. Потери были колоссальными.
К вечеру Фредерик обнаружил, что Марка нет дома. Снова — звонок в службу спасения. Снова — ожидание. Но Марка больше не было.
Его искали. Несколько дней. Никаких следов. Он стал пропавшим без вести.
Через месяц, на вершине каскадной лестницы, в центре города, установили памятник – в память о всех пропавших детях мира.
На чёрном камне, среди имён, выделялись две строки:
«В память пропавшим детям Миталуры — Алекс, Сайман и Марк.»