Пробуждение зла
После пропажи Алекса весь город стоял на ушах. В Миталуру съезжались люди из других городов, чтобы помочь в поисках мальчика — каждая секунда была на счету. Приезжали и репортёры: о происшествии знала вся страна, и каждый молился о его спасении.
Но настоящую правду знали лишь двое — те, из-за кого умер маленький и беззащитный мальчик.
Среди молодёжи стали появляться слухи о «Миталурском убийце», который крадёт по ночам детей и творит с ними непристойные вещи. Другие, наоборот, утверждали, что Алекс сбежал из дома и просто потерялся. Они обвиняли родителей в плохом воспитании, а некоторые даже требовали, чтобы у них отобрали Джесси.
А что насчёт самих родителей?
С того момента, как они узнали о пропаже сына, на них не было лица.
Мать до крови расцарапывала руки, била себя по голове и ногам. Внутри неё росла ужасная тревога, которую она старалась скрыть от окружающих. Отец бросил пить и теперь каждую минуту посвящал жене и дочери. В произошедшем он винил и себя — за то, что не смог дать сыну настоящей отцовской любви, заботы и внимания.
Почему люди начинают задумываться о самом важном только в последний момент?
В школе разгорелся настоящий скандал.
Ученики старших классов теперь находились под строгим контролем родителей — им запрещали гулять после заката. В городе был введён комендантский час. Детей младших классов разрешалось сопровождать только родителям: их обязали лично отводить и забирать из школы, чтобы не допустить новых трагедий.
Для школы не имела значения репутация — ведь она была единственной в городе. Может, когда-нибудь в будущем построят ещё одну, тогда и встанет вопрос о репутации. А пока — страх и тревога.
Прошло полтора суток с момента исчезновения, но тело так и не нашли.
Казалось, осталось пройти ещё чуть-чуть, сделать ещё несколько шагов — и его найдут живым и невредимым. Но Алекс лежал на холодной, сырой земле — изуродованный и бездыханный.
Его пустые глаза были устремлены ввысь, в осеннее небо, по которому лениво плыли облака. Может быть, теперь он сам сидел среди них — наверху, наблюдая за тем, что происходит внизу.
Из лесу доносились шаги. Сначала тихие, потом всё ближе.
Это был мужчина. Рост — средний, внешность — среднеазиатская, одежда — потрёпанная, почти как у бродяги. На теле — шрамы. В руках — топор. Охотник? Нет.
Это был лесник.
Звали его Джонни. Он в очередной раз обходил лес, как делал это почти каждый день. Но в этот раз он наткнулся на то, чего совершенно не ожидал.
Среди опавших листьев — тело.
Оно лежало не так давно: ещё не разложилось, уже появились трупные пятна и сильные ожоги на голове.
Джонни подошёл ближе и присел рядом. Долго рассматривал мальчика, водя взглядом по телу.
– Кто же с тобой это сделал?.. – прошептал он себе под нос.
Он был в ужасе, увидев изуродованное лицо, но в его взгляде не было ни страха, ни сочувствия. Только огонь, только идея.
Что творилось у него в голове — чёрт его знает. Но он взял Алекса за руки, приподнял и закинул себе на спину.
Так, на себе, он нёс его довольно долго.
Под вечер Джонни подошёл к своему домику — небольшому, одноэтажному, деревянному.
Крыша с дырами, скорее всего, давно протекала. Некоторые окна были забиты досками, стены дома покрыты плесенью и опутаны лозой. Возле дома — старые, обветшалые камни, похожие на надгробия.
На одном из них всё ещё можно было разобрать выцарапанные когда-то слова:
«Milly. R.I.P.»[1]. "Милли, покойся с миром"[1].
Джонни аккуратно отворил дверь и бросил топор на порог. Он медленно зашёл в дальнюю комнату и включил свет. Несмотря на то что дом был маленький, эта комната казалась огромной.
Слева стоял старый деревянный стол с инструментами, а в глубине помещения возвышалась громадная махина. Она была почти полностью сделана из металла — трубы, провода, кнопки. В центре конструкции находилась кушетка, рядом — пульт управления. На самом видном месте красовалась гравировка: Vocralone.
Посреди комнаты лежал небольшой коврик со странными узорами и подсвечниками.
Положив тело мальчика на кушетку, лесник направился на улицу и набрал ведро воды из колодца. Вернувшись, он взял тряпку и начал отмывать Алекса от грязи и насекомых. Рваную и испачканную одежду он снял и надел на него свои старые вещи — те, что уже были ему малы, но парню вполне подходили.
Затем Джонни стал прикреплять к телу провода, после чего ввёл в артерию странную жидкость.
Отойдя на метр назад, он стал внимательно разглядывать мальчика. Его самого трясло, руки дрожали, а в глазах пылал азарт, будто он делал это впервые. На секунду он затаил дыхание...
А затем произнёс:
— К чёрту.
Голос его был низкий, но уверенный. В нём чувствовался внутренний стержень.
Джонни снова подошёл к машине и уверенно нажал кнопку запуска.
Машина загудела. По трубкам потекла какая-то жидкость, вливаясь в тело Алекса. Мужчина отошёл в центр комнаты, зажёг свечи и выключил свет.
Он опустился на ковёр с закрытыми глазами и начал говорить на непонятном языке.
Машина вспыхнула — теперь её было видно отчётливо.
Алекса начало трясти, по его телу пробегал ток, вены вздулись и почернели, становясь похожими на уголь. Его бросало в судороги.
Джонни поднял обе руки вверх — и тело Алекса начало приподниматься. Свет в комнате мерцал, а вместе с мальчиком в воздух поднялись свечи, машина, инструменты. Всё вокруг будто утратило вес.
И в тот момент, когда мужчина закончил, всё обрушилось обратно. Машина взорвалась громким хлопком. Комната наполнилась дымом — не было видно ни зги.
Тело Алекса мутировало. Его рост увеличился почти в два раза.
Кожа стала белее снега, а вены — чернее ночи. Казалось, только голубые глаза оставались в нём последним напоминанием о прошлом.
Из них текла алая кровь, будто вместо слёз.
Руки, ноги и пальцы вытянулись и стали худыми, длинными — как сухие ветви старого дерева.
Когда дым рассеялся, Джонни увидел вдалеке тёмный силуэт. Он смотрел на него как на своё творение.
Он наслаждался им. И всё равно — в глубине души — боялся.
Он встретился с ним взглядом — и уверенно произнёс:
— Роланг.
Когда мальчик услышал это имя, он озверел. Его тело стало ещё больше. Из спины начали вырастать руки — они были похожи на толстые, грубые ветви дуба. Вырезанная улыбка расползлась в ужасающую пасть, из которой текла кровь. Вены вздулись до предела, казалось — ещё немного, и они лопнут. Из-за чудовищного роста его спина согнулась, делая его ещё более устрашающим.
Монстр набросился на Джонни и повалил его на пол.
Мальчик навис над ним, прижимая к земле, глядя в упор — почти вплотную. Джонни смотрел в его глаза — и видел там свою смерть.
Но он не испугался. Он был рад. Его жизнь не прошла зря. Он знал: умрёт с достоинством. Оставалось лишь закончить начатое — и можно спокойно уходить.
— Anima mea est anima tua[2]. "Моя душа – твоя душа"[2].
Монстр раскрыл пасть и заорал неестественным голосом. Казалось, он буквально высасывает из Джонни жизнь.
Между ними возникла странная связь — невидимая, но отчётливо ощутимая.
А когда она оборвалась, Алекс схватил мужчину за голову — и свернул ему шею.
Затем, своими острыми когтями он разрезал майку вдоль грудной клетки, оголив её. Прорычав, монстр вонзил руку в его грудь и вырвал сердце.
Проговорив что-то на неизвестном языке, он сжал его в ладони, и кровью нарисовал на теле Джонни символ: овал, в центре полоса, а затем всё было перечёркнуто.
После этого Алекс почувствовал невыносимую боль.
Его скручивало, ноги подкашивались — он не мог стоять. Через несколько секунд он стал вновь похож на того самого мальчика, что недавно лежал посреди леса.
Маленький, испуганный, изуродованный — он стоял в окружении пламени и смотрел на то, что происходит. Дом лесника полыхал огнём.
Алекс выбежал из горящего дома и ринулся в лес. Он бежал, не разбирая дороги, желая лишь одного — найти выход.
Каждая клеточка тела болела невыносимо. Даже плакать было больно.
Спустя минут десять он выбежал на поляну — ту самую, где его убили. Причём не кто-то чужой, а его друзья. Люди, которым он доверял больше, чем родителям.
Мальчик упал на колени. На том самом месте, где ещё несколько часов назад лежало его мёртвое тело.
Звучит как бред, правда? Но это — реальность.
Где-то внутри его жила грусть, отчаяние и скорбь.
Скорбь — по самому себе, боль — от предательства, а отчаяние — от осознания, что он никогда больше не будет прежним.
Он больше не будет рядом с семьёй.
Он никогда не обретёт её в будущем.
Он никогда не будет рядом с друзьями.
У него больше не будет ничего.
Но вся эта боль перекрывалась одним.
Тем, что пылало в его глазах.
Местью.
Она горела в нём непреодолимо.
Месть — за всё, что они сделали.
За боль, которую он чувствует.
За то, что из-за них он стал таким.
И все слёзы, пролитые им...
...или кем-либо другим...
...не будут напрасны.