Его маленькая собственность

Максим

На улице давно стемнело, Аделина уснула, едва коснувшись подушки щекой, даже не услышав то, как я желаю ей доброй ночи. Но это было не так важно.

Имело значение лишь то, что здесь ей было хорошо, она всё время улыбалась, заливалась звонким смехом и смотрела на меня взглядом, в котором так отчётливо читалось признание в том, что в эти моменты она действительно чувствует себя счастливой.

А если счастлива она — счастлив и я. Большего мне не нужно.

Выхожу на террасу дома, наблюдая за почти полной луной и горами где-то вдалеке. Пытаюсь поджечь сигарету, но из-за ветра зажигалка в который раз тухнет. Несколько раз мат проскальзывает в мыслях. 

— Блять. — вырывается у меня, но теперь уже вслух, когда в очередной раз не удаётся закурить. 

— Не ругайся здесь! — из неплотно закрытой двери показывается мама, запахивая вязаный кардиган, чтобы не было так холодно.

— Я не знал, что кто-то ещё не спит, — поясняю я, но её неодобрительный взгляд всё равно спотыкается о моё лицо. — Понял я, понял, больше не буду.

— Ты при Делечке так же в выражениях не стесняешься?

— Нет, мама, при Аделине я не ругаюсь совсем.

Она одобрительно кивает, а я не удивляюсь тому, что теперь даже моя родная мать принимает её сторону и уже готова в случае чего встать на её защиту от собственного сына. 

— Я ведь утром обязательно спрошу у неё, имей ввиду.

— И она обязательно ответит тебе без каких-либо сомнений, что ничего плохого я себе не позволяю.

Её взгляд становится строже, словно что-то в моих словах вызывает недоверие. Мама подходит и упирается локтями на ограждение террасы, слегка наклоняясь вперёд, а я наконец поджигаю чёртову сигарету и затягиваюсь едким табачным дымом.

— Мам, если тебе что-то не нравится — лучше говори прямо.

— Мне всё нравится, но...— она замолкает, задумчиво отворачиваясь на пару секунд, а затем снова встречается со мной взглядом. — Максим, её родители знают?

— Знают.

— И что, Кирилл так просто принял тот факт, что вы теперь вместе?

— Да, — не задумываясь отвечаю я.

Маме необязательно знать правду о том, как на самом деле родители Аделины узнали о наших отношениях и в каком формате мы приходили к общему знаменателю касаемо любки к их дочери. Это лишние подробности, которые только заставят сильнее волноваться.

А я не хочу волновать её проблемой, которая уже решена.

И не важно каким путём. Меня приняли в эту семью. Мне доверяют эту девушку. Меня считают достойным ей внимания и любви. Только это имеет значение, остальное издержки.

— Это не очень на него похоже, если честно.

— Люди меняются.

Не Кирилл Александрович, разумеется. Он, с годами, кажется, мягче не становится и даже не собирается этого делать.

— Она их единственная дочь, Максим, надеюсь, ты понимаешь что это значит и отдаёшь себе отчёт в том, какие могут быть последствия. 

— Ты так об этом говоришь, будто я собираюсь с их единственной дочерью делать что-то плохое.

— А что ты собираешься с ней делать? — я уже открываю рот, чтобы ответить спокойно, но мать подытоживает всё самым раздражающим аргументом. — Она ещё совсем маленькая.

— Я в курсе сколько ей лет.

Я всегда, блядь, был в курсе сколько ей лет и всегда буду считать себя полным мудаком, который не мог просто потерпеть со своими чувствами до её восемнадцатилетия.

Но я действительно не мог этому сопротивляться. Не мог смотреть, как она мило улыбается кому-то другому, не мог слышать, как она произносит не моё имя, не мог наблюдать за её попытками строить отношения с малолетним ублюдком, не мог думать о том, как какой-то пацан кладёт руки на её талию или целует в щёку при встрече.

Одна мысль об этом даже сейчас злит меня и, кажется, от этой ярости я готов сожрать тлеющую, в моих зубах, сигарету.

Я пытался. Прятался за сарказмом, за молчанием, за вежливым «младшая сестра друга», но каждый раз, когда она появлялась рядом, всё это обращалось в прах.

В её присутствии всё вокруг будто теряло форму: слова не имели смысла, доводы опровергались, а здравый смысл просто переставал существовать.

Она вытесняла всё это.

— Я не только о её возрасте, Максим. Ей семнадцать, вспомни себя в эти годы.

— Я был малолетним придурком, а у неё есть голова на плечах и вполне здравые суждения.

— Вот именно, что она очень умная девочка, ей нужно учиться дальше и строить карьеру.

— Мам, я — мужчина, я не понимаю твоих полунамёков, говори прямо.

— Прямо? — я киваю, пока лёгкие продолжают периодически заполняться дымом.  — Прямо значит...хорошо, тогда не вздумай сделать этой девочке ребёнка, когда она сама едва прекратила им быть.

— Мам, — я слегка усмехаюсь от напора матери, защищающей Аделину, словно именно она её дочь, а я парень с улицы. — Поверь, Деля получает только то, что она сама хочет. Она пойдёт учиться в тот вуз, который сама выберет, на ту специальность которая будет интересна именно ей, и захочет ребёнка только когда будет сама к этому готова, а не потому что я так сказал.

— Хочу, надеяться, что это действительно так.

— Можешь не переживать, её интересы для меня на первом месте, иначе быть не может.

— Хорошо, — наконец в её голосе спокойствие. — Я рада, что этой девочке повезло встретить именно такого как ты, сынок.

— Это мне повезло встретить её.

— Но, пожалуйста, будь аккуратнее, — мама мягко опускает ладонь на моё плечо, заглядывая в глаза. — Она не просто девочка, она девочка, с которой всю жизнь пылинки сдували родители и другого отношения к ней они, я уверена, не потерпят. 

— Мам, поверь, другого отношения к ней даже быть не может. 

— Мы с папой рады, что ты приехал, и мы счастливы видеть тебя таким. 

— Каким? 

— Вот таким, сынок, донельзя счастливым, а не хмурым и серьёзным, каким ты обычно бывал, — она похлопывает меня по плечу. — И мы знаем чья это заслуга. 

— Рядом с ней невозможно оставаться серьёзным. 

Она — моё солнце, что одновременно сжигает до боли, но и освещает серую и скучную жизнь, заставляя ощущать себя человеком. Ощущать себя живым. Ощущать никем и ничем невосполнимое тепло, дающее мне силы вставать по утрам. 

Искренняя улыбка, каждый хитрый смешок, ямочки на щеках, появляющиеся, когда она счастлива, огромные голубые глаза, наполненные любовью и добротой, которыми она смотрит на этот убогий мир. Всё это моя Аделина. 

Я докуриваю сигарету, пока мама, явно удовлетворившись нашим разговором, целует меня в щёку и заходит обратно в дом, пожелав спокойной ночи. На улице так тихо и спокойно, что собственные мысли о будущем и правильности каждого действия звучат громче обычного.

Ещё около получаса провожу на улице в собственных мыслях, а после стараюсь, как можно тише подняться в комнату, где уже давно спит Аделина, но открыв дверь, я наблюдаю вовсе не то, что ожидал. 

Она не спит, сидит на краю кровати свесив ноги, а в её руках мой телефон, который она тут же кладёт на прикроватную тумбочку, где ему и место, увидев меня в дверном проёме.

— Мне казалось ты давно уснула, звёздочка.

— Плохой сон приснился, не смогла лечь обратно, решила сначала дождаться тебя.

— И за одно полазить у меня в телефоне? — ухмыляюсь я, стягивая с себя толстовку.

На ней лишь пижама: белая в мелкий цветочек, короткий топ с длинными рукавами и шорты. Волосы распущены и свисают почти до самой талии, а сама она сползает к другому концу кровати, чтобы быть ближе ко мне. Аделина не выглядит такой безмятежной, какой была, когда я покидал комнату.

— Почему у тебя в телефоне пароль? — вовсе не упрекая, абсолютно спокойно спрашивает она.

Настолько спокойно, что её голос кажется слишком грустным.

— А почему у меня не должно быть пароля в телефоне? — я опускаюсь ниже, и теперь она смотрит на меня сверху, а я кладу обе свои руки на её колени. — Звёздочка, я всё время на работе, это обычные меры безопасности, почему тебя это так расстроило?

— Значит если я сейчас попрошу тебя снять блокировку, то не найду там ничего?

— Смотря что ты собралась там искать.

— Перефразирую вопрос. Что я могу там найти?

Она взяла от своего отца намного больше, чем сама думает и зря так уверенно утверждает, что ни капли не похожа на родного брата. Разумеется, она намного мягче, нежнее и аккуратнее в своих фразах и действиях, но абсолютно такая же упрямая.

Либо я отвечаю на её вопросы , либо я отвечаю на её вопросы очень подробно. Других вариантов не предусмотрено.

— Не знаю, например кучу рабочих переписок с бухгалтерами, сотрудниками отдела продаж и ещё много-много ненужной для тебя информации.

— Почему ты делаешь за меня выводы какая информация мне не нужна?

— Если ты хочешь погрузится в мой бизнес, могу дать тебе почитать отчёт от бухгалтера по траншам или проекты архитектора, ждущие одобрения, это не проблема.

— Нет, в это я погружаться не хочу.

— Ты сама признаешься, что хочешь найти там других девушек или мне самому это спросить? — невольно улыбаюсь, понимая насколько абсурдно даже думать о том, что меня может интересовать кто-то, кроме неё.

— Мне приснился сон, — Деля оборачивается в сторону подушек всего на пару секунд, а затем снова смотрит на меня. — Что ты познакомился с девушкой и влюбился в неё!

Голос дрожит, как будто речь идёт не о сне, а о реальности. Слова вырываются настолько в обиженном тоне, словно в меня вот-вот что-то полетит.

— Сон? — нахмуриваюсь я.

— Да, Максим! И в этом сне вы так мило общались, как будто меня вообще не существует!

Я едва ли сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться тому, что слышу от неё, но стараюсь сохранять невозмутимый вид. Она испепеляет меня ревностным взглядом, будто я мог каким-то образом повлиять на своё поведение в её же сне.

— Так, — пытаюсь уловить логику в её действиях. — А как это связано с моим телефоном и потенциальными девушками в нём?

— Обычно! — восклицает она, разводя руками перед своим лицом. — Если такое снится - значит сон вещий.

Здесь я уже не сдерживаюсь. Сначала просто улыбаюсь, глядя на её нежное, едва проснувшееся, но уже очень обиженное личико, а затем смешок всё же вырывается.

— Почему ты смеёшься? — фыркает она.

— Потому что это звучит очень смешно, звёздочка.

— Что? — прищуриваясь, спрашивает она. — Что ты вдруг решил мило поболтать с какой-то девицей?

— Поболтать с какой-то никому неизвестной девицей в твоём сне.

— Я не хочу на такое смотреть даже во сне.

— Извини, принцесса, в следующий раз постараюсь контролировать себя в твоих снах.

Я снимаю блокировку с телефона и кладу его ей в руки. Она смотрит на меня настолько удивлённо, будто всерьёз думала, что там может быть что-то, что я хотел бы от нее скрыть.

Но скрывать мне нечего. Ни в телефоне, не в ноутбуке, ни где-либо ещё. Нечего.

Я слеп, если дело касается любой женщины, кроме той, что своими кристально-голубыми глазами заставляет ощущать себя добровольно приговорённым к пожизненной верности.

— Вот так просто дашь смотреть всё, что угодно? — подозрительно спрашивает она, опуская голову на свои ноги, где мой телефон лежит экраном вверх.

— Всё, что угодно, Деля.

— Ладно, — но на моё удивление, она лишь блокирует телефон, заставляя дисплей вновь потухнуть и откладывает его в сторону. — Если так, то я верю тебе.

— Никто кроме тебя мне не нужен, — поднимаюсь во весь рост, возвышаясь над ней и беру за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Вообще. Никто, Аделина. Не нужен и никогда не был нужен.

— А вот и не ври, — закатывает глаза она. — У тебя ведь были другие девушки.

— Всё, что было — это ничего не значащие интрижки, я никогда ни в ком так не нуждался, как в тебе.

Я перестал сомневаться в том, что любовь - это самый настоящий наркотик, от которого ломает сильнее, чем от любого синтетического препарата. Её присутствие рядом необходимо мне, чтобы чувствовать себя живым, чувствовать себя человеком, чувствовать, что я действительно хочу, чтобы следующий день моей жизни наступил, ведь в нём будет она.

Эта нужда ощущается почти на физическом уровне. Кажется, что без этой девушки мне тяжелее дышать. Теряется обоняние, у еды отсутствует вкус, звуки природы затихают, а мир прекращает существовать в ярких красках.

— Где ты был?

— Курил на террасе.

— Не спится?

— Не спится, звёздочка, а ты ложись, — киваю в сторону подушек. — Завтра ещё ехать обратно домой.

— Я тоже не хочу больше спать, — она опускает голову вправо, продолжая смотреть на меня.

— Уже поздно, давай ложись, а я посчитаю для тебя овечек.

Она пристально смотрит на меня. Ничего не отвечая и становясь вмиг серьёзнее. Настолько, что кажется, будто произошло что-то плохое, о чём она уже знает, а я нет.

Пауза между нами затягивается настолько, что тишина начинает остро давить на барабанные перепонки.

— Максим, — я уже ненавижу собственное имя за то, как обиженно и нахмуренно она его произносит. — Ты больше не хочешь меня, да? Я не привлекаю тебя потому что ты знаешь о том, что произошло тогда, ты видел в каком я была виде и...

— Аделина, не надо, — я прерываю её не позволяя даже закончить эту мысль, потому что она делает больно почти физически. — Не смей так думать и говорить.

— Ты не лёг спать вместе со мной.

— Потому что ты сразу же уснула, а я просто не хотел пока спать. Прошу тебя, не додумывай за меня такие глупости.

— Глупости. — повторяет за мной она, поджимая губы. — Это не глупости, Максим, я просто говорю то, что вижу. Ты отстраняешься от меня, ты не хочешь меня, ты...ты любишь меня, но, кажется, совсем не так как раньше.

В этот момент я вспоминаю, как её отец обещал пустить пулю мне в бошку, если я обижу её и теперь хочу сделать это самостоятельно.

Она сидит напротив. Ранимая и до дрожи в голосе искренняя, словно каждое её слово насквозь пропитано несправедливостью и ненавистью к себе.

— Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо до этого, ты вообще не должна о таком задумываться и в чём-то сомневаться.

— Мы почти всю неделю виделись каждый день, но ты даже не прикасался ко мне.

— Аделина, — тяжело выдыхаю я. — Это не потому, что с тобой что-то не так.

— В чём тогда причина? Приведи мне хоть одну, которая отличается от той, которая крутится в моей голове.

Я замолкаю, собирая рой мыслей во что-то членораздельное.

— В том, что я переживаю за тебя.

В том, что я блять, смотрю на тебя и боюсь, что ты вот-вот рассыпешься в моих руках на мелкие осколки под грузом всего, чему я не сумел помешать. В том, что я не могу себе позволить хотя бы на секунду заставить тебя вернуться мысленно в чужие болезненные прикосновения и животные взгляды.

В том, что ты слишком нежная, почти хрустальная, и я скорее предпочту вовсе никогда больше не заниматься сексом, чем допущу мысль о том, что тебе может быть некомфортно.

— Не нужно переживать за меня вот так, — она встаёт с кровати, но мне всё так же приходится смотреть на нее сверху вниз. — Максим, мне нужно не это, мне нужно, чтобы всё было как раньше.

— А мне нужно, чтобы ты снова смогла чувствовать себя в безопасности.

— Я в безопасности, пока ты рядом со мной, но я не...

Я не даю ей закончить, потому что тут же закрываю рот поцелуем. Под пальцами ощущаю нежную кожу её шеи, которая пылает жаром, скорее от волнения и напряжения, а не возбуждения.

Она не стала в моих глазах ни на одну тысячную менее прекрасной и желанной. Она всё такая же моя. Она всё такая же нежная, игривая и заставляющая сходить меня с ума, даже если я боюсь хотя бы прикоснуться к ней как-то не так.

Боюсь обидеть, сделать больно, боюсь быть недостаточно нежным или не почувствовать то, чего она хочет.

И если сейчас ей нужно подтверждение того, что ничего не изменилось - она это получит.

Руки спускаются к её талии, почти скользя по ткани пижамы, оголяющей живот.

— Но мы же у твоих родителей... — отрываясь от поцелуя всего на секунду, шепчет она, и в её голосе — испуг, смешанный с азартом. Щёки уже горят, губы распухли от моих поцелуев. — Я как-то не подумала.

— Надо было раньше об этом думать, звёздочка, — ухмыляюсь, а затем снова накрываю её губы своими. — А теперь придётся быть потише.

Чувствую даже во время поцелуя, как она улыбается. Дом родителей - не лучшее место для того, чтобы заняться любовью, но её определённо это не так сильно и смущает, иначе она давно бы остановила меня.

Сажусь на край кровати, а она располагается сверху.  Даже пуговицы на топе её пижамной кофты сегодня на моей стороне, и расстегнув одну, вторая и третья сами каким-то волшебным образом выпадают из петель, обнажая наполовину её грудь. Последнюю я побеждаю самостоятельно, окончательно открывая вид на бледно-розовые напряженные соски, которые одним своим видом призывают к тому, чтобы я немедля приступил к ласкам.

Осторожным. Нежным. Таким, которые она в любой момент могла бы прекратить.

Обращаю внимание на каждое её движение, на выражение лица, даже на то, как она дышит, чтобы знать, что она точно в порядке и лишь убедившись в этом обхватываю губами её левый сосок, пока руки инстинктивно опускаются к её бедрам, сжимая их и прижимая к себе всё ближе.

Даже если быть ближе еще сильнее невозможно.

Её кожа кажется чрезвычайно нежной. Словно каждое прикосновение оставит следы, а поцелуи надолго отпечатаются. Но ей именно это и нужно. Ей нужно, чтобы тело помнило только отношение на грани обожания и боготворения.

— Ты такая... — не нахожу слов. 

— Что? — шепчет она, запрокидывая голову.

— Моя, — оттягивая её сосок зубами, произношу я. — Моя девочка, моя самая сладкая на свете девочка.

Её бедра инстинктивно елозят на мне, пока она сидит сверху. Почти каменный член, который так долго не был внутри неё посылает дикие сигналы в мозг, заставляющие хотеть разорвать на ней эту несчастную пижаму, но я не могу себе этого позволить.

Не только потому, что обязан быть нежным, но еще и потому, что это её любимая пижама.

Она бы просто убила меня за неё.

Переворачиваю её, укладывая на спину. Резко. Избавляюсь от своей футболки, а после стягиваю с её бёдер шорты сразу с трусиками. Слышу лишь, как одежда падает на пол, а на фоне два учащенных дыхания.

— Давай, милая, — развожу её бедра руками. — Ты же хочешь, чтобы я тебя вылизал, правда?

Она едва видимо кивает, закрывая глаза.

— Скажи мне это, — твердо объявляю я.

— Да, — её голос почти дрожит от сбившегося дыхания и предвкушения. — Я хочу.

— Я не просто хочу тебя, Аделина, я готов тебя съесть от желания.

Я опускаюсь между её ног медленно - не как хищник, а как паломник у святыни. Мои ладони всё ещё держат её бёдра.

Пальцем прохожусь между складочек, ощущая, что она действительно хочет того, что происходит здесь и сейчас. Тёплая, вязкая смазка покрывает мои пальцы, после чего один из них оказывается внутри неё и в ответ на своё действие я моментально получаю стон, вырывающийся из её груди.

— Нет, звёздочка, твоя задача сегодня молчать, хоть мне этого совсем и не хочется.

— Максим, — сбивчиво произносит она шёпотом. — Я не смогу.

— Придётся постараться. 

Я двигаюсь в ней пальцем, а после наклоняюсь и прикасаюсь к клитору языком, пока Аделина стискивает зубы, чтобы быть тише и елозит бёдрами на встречу моим движениям.

Свободной рукой не упускаю возможности сминать пальцами её напряжённые, торчащие соски, требующие внимания. А то, как она старается сдерживать себя только заставляет меня хотеть доставить ей еще большее удовольствие, наслаждаясь этой картиной.

Ей нужен более сильный оргазм, чем все, что были до этого.

А я должен вылизать каждый её миллиметр так, как не делал этого еще ни разу, чтобы вдоволь насладиться ею.

Двигаюсь языком по кругу быстрее, подключая второй палец, подготавливая её к тому, что совсем скоро их сменит мой член.

Она кажется мне еще более узкой, чувствительной и вкусной. Пальцы полностью покрыты её сладкими соками, а ей хватает еще около минуты для того, чтобы всё тело начало дрожать. Аделина хватает подушку, лежащую в изголовье кровати и двумя руками, накрывает своё лицо, заглушая стон, который всё же не в состоянии сдержать внутри себя. Я продолжаю вылизывать её, ритмично трахая пальцами, даже когда оргазм уже сотрясает её и почти покидает тело. 

Не могу. Я просто не могу от неё оторваться.

Я поднимаюсь, медленно, не торопясь, каждое движение будто продумано, взвешено. Мои губы ещё влажные от её вкуса, подбородок мокрый, но я ничего не вытираю.

— Я хочу тебя... — говорит она, и в её голосе не просьба, а приказ. 

Я целую её в шею, чувствуя, как бьётся пульс под кожей.

— Точно? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

 Уже чувствую, какая она мокрая, горячая, готовая принять меня целиком.

— Не заставляй просить дважды.

— Я бы не посмел.