Его маленькая собственность

Утром я проснулась от звонка мамы, которая объявила о том, что моя ночевка слишком затянулась и настойчиво объясняла мне, что пора двигаться в сторону дома.

Вчера я наплела ей о том, что останусь у Лики ещё на одну ночь, так как её родители якобы уехали, а подруга боится ночевать дома одна.

Лика. Боится ночевать одна. Звучит как что-то очень неправдоподобное, но так как её характер маме не настолько знаком, вопросов не возникло. Мне поверили, этого было достаточно.

— Ты опаздываешь на работу из-за того, что я здесь, да?

— Я не опаздываю на работу, звёздочка, это мой бизнес и моя работа начнётся во столько, во сколько нужно.

— Обычно ты уезжаешь очень рано.

— Чтобы никто из сотрудников не расслаблялся и все помнили, что их контролируют.

Максим достаёт кружку из под кофемашины, с капучино, которое она сделала для меня и ставит на стол. Сам же пьёт обычный крепкий эспрессо, от одного только вида которого во рту становится терпко.

— Иногда мне кажется, что ты ребёнок людей из дома напротив, а не я, — указывая пальцем на ту сторону дома, которая расположена ближе к забору, а следовательно и моему двору. — Мой папа тоже считает, что без него все резко перестанут нормально работать.

— Дело не в родстве, звёздочка, — мягко улыбается Максим, не отводя от меня взгляда. — Просто твой отец понимает многое в управлении бизнесом, а я стараюсь не отставать.

— Я могу спросить кое-что личное?

— У меня нет ничего личного в случае с тобой, ты можешь спрашивать всё, что хочешь.

— Почему твои родители отсюда уехали? У них шикарный дом, налаженная жизнь, бизнес, но они всё бросают и оставляют тебе, в чём причина?

— Я у них достаточно поздний ребёнок, ты ведь помнишь об этом, — я киваю, а после делаю глоток кофе. — Они просто поняли, что уже могут на меня положиться и переехали наконец к морю, как и всегда хотели. И живут сейчас, кстати, свою лучшую жизнь.

— Что они скажут, когда узнают обо мне?

— Они и так знают тебя с рождения, Деля.

— Ты знаешь о чём я говорю, — наклоняя голову вправо и улыбаясь, говорю я, держа обеими руками чашку. — Знать меня, как сестру лучшего друга их сына - это одно, но отношения со мной - другое.

В рамках всего происходящего со мной - это не самая масштабная проблема, однако иногда я думала об этом. Его родители всегда хорошо ко мне относились, мы приходили к ним в гости и они действительно прекрасные люди, но сейчас я не просто дочка соседей или сестра лучшего друга их сына. Я его девушка, а в придачу к этому несовершеннолетняя ученица гимназии.

— Они примут любой мой выбор - это ведь родители.

— Родители не всегда принимают выбор своих детей.

— С чего у тебя такие мысли? Деля, для них главное, чтобы я был счастлив, а счастливее человека, чем я с тобой найти невозможно.

— Моя бабушка терпеть не может маму, например. Хотя, как видишь, мои родители счастливы друг с другом и как-то завели двоих детей.

— Почему?

— Ну, никто это открыто не обсуждает, но я много подслушивала в детстве и судя по всему мама просто ей не понравилась изначально.

— А к тебе и Демиду она как относится?

— Не знаю, обычно относится, поздравляет с праздниками, мы с папой иногда ездим к ней в гости, но если честно, даже жена дедушки - Ксюша, больше мне радуется, чем бабушка.

— Мы — это ты, Демид и отец?

— Мы — это я и папа, хотя если бабушка кого-то из внуков и обожает, так это Демида.

Хотя, Демида обожают все.

— А он почему не хочет с ней общаться?

— Обычно бабушка делает вид, что мамы просто не существует и никак не касается тем, связанных с ней, но однажды она сказала Демиду, что-то вроде того, что мама его как-то не так воспитала, а моего брата ты знаешь, он не позволит кому-то плохо говорить о семье.

— Да, это очень похоже на него, — Максим поднимает запястье, всматриваясь в циферблат наручных часов. — А насчёт моих родителей ты можешь не волноваться.

— Легко сказать, — вздыхаю я. — Это ты умеешь не волноваться о таких вещах, я пока не научилась.

— Напомни мне, звёздочка, когда у тебя заканчиваются каникулы?

— На следующей неделе во вторник.

— Замечательно, — говорит он, снимая блокировку с экрана телефона и что-то активно там рассматривая и печатая. — Значит на следующих выходных мы съездим к моим родителям и ты сама удостоверишься в том, что к тебе как относились, так и будут относится хорошо.

Меня никогда не перестанет удивлять, как Максим легко принимает подобные решения и идёт на такие серьёзные поступки. Его не испугала ответственность за меня, его не испугали все сложности с моей семьей, не испугало количество проблем, которые никак не могут закончиться.

Для него будто не существует ни единого препятствия, когда дело касается меня.

И от мыслей об этом я ловлю себя на улыбке.

— Есть один ограничивающий меня фактор, если ты забыл.

— Я отлично помню, и договорюсь обо всём с твоими ограничивающими факторами из дома напротив.

— Думаешь, они так легко согласятся отпустить меня с тобой куда-то на выходных?

— Даже не надеюсь на то, что это будет легко, но сделаю всё, чтобы их уговорить.

— Я даже расскажу тебе об одном лайфхаке, который помогает почти во всех ситуациях, связанных с моими родителями: хочешь получить разрешение — иди к маме.

— Я договорюсь и с твоим отцом, если понадобится, мне не привыкать к сложным путям.

У этого утра особенная атмосфера. Оно обычное, но безумно уютное. Я ловлю себя на мысли, что хотела бы, чтобы каждый мой день начинался вот так: завтрак с любимым мужчиной, наблюдая за сборами на работу, а после провожать его до самой двери. В этом нет ничего особенного, это рутина, которую я наблюдала между родителями каждый день своей осознанной жизни, но не могла даже представить, что такие мелочи делают тебя счастливее.

Мне было необходимо такое обычное утро рядом с ним. Будто ничего не изменилось, будто мы всё такие же, будто между нами не произошло ничего плохого.

Мне были нужны эти самые обычные разговоры за чашечкой кофе. Они напоминали о том, что жизнь продолжилась дальше: что я проснулась этим утром в уютной постели, рядом с мужчиной, с которым столько лет мечтала просыпаться рядом, что мы, как и всегда, обсуждаем всё на свете и темы никогда не кончаются.

— Я могу остаться у тебя и подождать, пока родители тоже уедут на работу?

Не хочу с ними пересекаться. Хотя бы не утром и не тогда, когда, чтобы появиться у них на глазах, нужно наложить на себя весомый слой консилера, который скроет следы школьного вечера на моей шее и щеке.

— Конечно, можешь оставаться столько, сколько хочешь, — Максим встаёт и отходит к кухонному гарнитуру, выдвигает ящик, а после достаёт из него несколько ключей, скреплённых между собой. — Это ключи от калитки и двери, пусть будут у тебя.

— Ты отдаёшь их мне насовсем?

— Да, всё моё — твоё, Аделина. Ключи от дома, моё сердце, моя жизнь — всё принадлежит тебе.

— Ты уже уезжаешь? — спрашиваю я, видя, как он допивает кофе и ставит чашку в раковину.

— Да, звёздочка, но я всегда с тобой на связи, так что пиши мне, пожалуйста, в течении дня чем занимаешься и как твои дела.

— Хорошо.

Я провожаю его до самой входной двери, принимаю нежный поцелуй в лоб, а после прощаюсь с ним, желая хорошего дня. Остаюсь в его доме одна впервые. Поднимаюсь в спальню, окно которой выходит на мой двор, чтобы знать, когда уедут родители.

Лежу ещё около минут тридцати на кровати, листая видеоленту в телефоне, чтобы точно быть уверенной, что все уехали и дом пуст. Встаю, снова изучаю вид из окна и наконец подмечаю, что ни машины папы, ни машины мамы во дворе нет.

Я могу идти домой.

Запираю за собой дверь, прохожу из двора Максима в свой, после оказываюсь наконец в доме. Для себя с улыбкой подмечаю несколько пар туфель, стоящих в коридоре около большого зеркала.

Мама наверняка очень долго не могла определиться, в каких именно следует ехать на работу. Такое происходит почти каждый день, однако сегодня меня это почему-то радует. Обычное утро, моя обычная жизнь.

Она продолжается.

Всё хорошо.

Зачем-то обхожу весь дом, просто осматриваясь вокруг, будто за один день отсутствия что-то могло поменяться. Но нет, я слышу запах свежесваренного кофе на кухне, который ещё не успевает выветриться, запах цветочных духов мамы в коридоре, запах моего любимого аромадиффузора в гостиной. Плед на диване, которым наверняка укрывались вчера вечером, смотря какой-то фильм на телевизоре, семейные фотографии на полках. Просто рассматривая собственный дом, в котором я жила всю жизнь, мне становилось лучше.

Спокойнее.

Поднимаюсь в свою комнату. Всё лежит ровно на тех же местах, где я оставляла, уходя отсюда позавчера. Тогда, когда даже не могла представить, чем обернётся обычный школьный вечер. Усаживаюсь за туалетный столик, начиная складывать косметику, которую оставила лежать вне косметички, и поднимаю взгляд на своё отражение в зеркале.

Руки сами тянутся к блеску. Я открываю его, закрываю, откладываю в сторону. Потом беру тени. Потом тушь. Складываю всё в коробку, привычным движением сортирую по местам. Кажется, будто если наведу порядок здесь, наведу его и внутри. Но чем дольше я перекладываю эти баночки и флакончики, тем тяжелее в этой комнате становится воздух.

Смотрю на своё отражение в зеркале. В груди ничего не щимит, не давит и не щёлкает, но слёзы сами по себе скатываются с щёк. Я не понимаю, кто я в конечном итоге: девушка, которая смотрит на меня сейчас с абсолютно стеклянным взглядом и следами чужих мерзких рук и губ на теле, или всё ещё та, которая пару дней назад наносила на себя всю эту косметику, смеялась и думала, что в её жизни всё невероятно легко и хорошо.

Я закрываю крышку шкатулки, будто ставлю точку. На секунду в комнате становится слишком тихо, и я слышу только собственное дыхание, неровное, сбивчивое. Поднимаюсь со стула, ноги будто налиты свинцом, но я всё равно иду. К двери, в коридор, потом в ванную.

Запираю за собой дверь. Клацает замок — и этот звук отдаётся в груди странным эхом, словно я отрезаю себя от всего мира.

Раздеваюсь догола, кручусь перед зеркалом, а затем открываю кран и слышу, как шум воды наполняет ванную.

Усаживаюсь в неё, чувствуя, что вода намного горячее, чем обычно, но я не отстраняюсь — мне нужно это ощущение. Беру свой гель для душа и наношу на себя. Один раз, потом второй, и, кажется, на четвёртом понимаю, что этого наконец достаточно. Я снова пахну собой, я снова чувствую себя чистой. Я в своём доме, я принадлежу только себе.

Моя кожа горит, но не от их рук, а от воды.

Я открываю глаза, и капли с ресниц падают вниз. Всё ещё немного дрожат руки, но это дрожь очищения, а не страха. Словно вместе с водой смылась их власть надо мной, и теперь я свободна.

Это моё тело. Мой дом. Моё отражение в зеркале, каким бы разбитым оно ни казалось сейчас. Я принадлежу только себе — и это чувство в эту секунду сильнее всего остального.

***

Я подрываюсь с кровати, слыша, как входная дверь захлопывается. Смотрю в окно — темно. По ощущениям, я проспала почти почти весь день. Включаю свет и смотрю на своё отражение в зеркале, успокоив себя тем, что сон никак не повредил тот макияж, который я нанесла на себя скрывая следы произошедшего.

С опаской спускаюсь по лестнице, осматриваюсь в коридоре и тут же поворачиваю голову в сторону кухни, заглядывая туда.

— Давай-давай, гулёна, не смотри исподтишка, а проходи сюда. — звонкий голос мамы заполняет всю комнату.

Я прохожу, наблюдая за тем, как она раскладывает продукты, только что купленные в супермаркете. Увидев меня, мама ставит своё занятие на паузу и тут же её взгляд меняется.

— Что случилось?

Мама вмиг становится серьёзной, морщит лоб, особенно пристально всматриваясь в моё лицо. Я переминаюсь с ноги на ногу, не понимая, как, не сказав даже слова, я умудрилась навести на себя какие-то подозрения.

— В смысле? Всё хорошо, мам, ты чего?

Я специально натягиваю улыбку, подхожу и обнимаю её. Она спешно целует меня в лоб, а после продолжает рассматривать моё лицо. Слишком пристально, слишком близко. Так, что мне начинает казаться, будто она сейчас без слов что-то непременно поймёт.

— Что-то не так, — утверждает она, продолжая поворачивать голову, рассматривая меня со всех сторон. — Максим что-то сделал?

— Нет, ты что, у меня с Максимом всё хорошо, и со мной в целом тоже всё хорошо, ничего не случилось.

Эта тревожность во взгляде мамы начинает меня пугать. Я не знаю, как это возможно, но она будто всё чувствует, всё понимает, и ей не нужно для этого быть в курсе событий. Мама просто ощущает моё состояние на каких-то ментальных уровнях.

— Тогда что случилось?

— Мам, да что должно случиться? Что не так? Я как-то плохо выгляжу?

Знаю, что выгляжу я хуже обычного, и в этом нет никаких сомнений, но я смотрю в глаза мамы и понимаю, что не могу ей ничего сказать. Не потому, что не доверяю или думаю, что она меня не поймёт, а потому что хочу вычеркнуть эту историю из своей жизни. И если я однажды смогу с этим смириться и жить дальше, маме с её обострённым чувством справедливости и безмерной любви к своим детям будет сделать это практически невозможно.

Всё уже случилось. Я не могу это изменить, но могу жить дальше со своими близкими и родными людьми, которые придают мне сил.

А боль моей мамы не придаст мне сил, она лишь будет разбивать меня день за днём. И каждый её грустный взгляд, случайно брошенный в мою сторону, будет доставлять мне боль, ни в коем разе не сравнимую с физической.

Это глубже. Это сильнее. Это в сотни раз больнее.

— Ты нормально себя чувствуешь? — мама кладёт тыльную сторону ладони на мой лоб.

— Не очень, — я не вру, но решаю, что списать недомогание на простуду, самый лучший вариант. — Целый день в кровати провалялась.

— Я же говорю, что что-то не так, а ты мне: «Мама, ничего не случилось», — эмоционально пересказывает наш диалог она. — Садись, сейчас сделаю тебе чай с облепихой и малиной.

Сажусь за стол, наблюдая, как мама, всё ещё не переодевшись после работы и даже не разложив до конца продукты из пакета, тут же начинает делать мне чай.

— А где папа?

— Пока на работе, но обещал, что сильно задерживаться не будет.

Мама минут за пять делает для меня чай ярко-оранжевого цвета. Кисло, но очень вкусно. Я медленно отпиваю его из чашки маленькими глотками, попутно болтая с мамой о том, как прошёл её день на работе, и наблюдая, как она ловким движением кладёт курицу на противень и отправляет в духовку запекаться.

— Ужин будет готов минут через сорок.

— Может позвонить папе, чтобы он успел приехать, пока всё горячее?

Я едва успеваю закончить свой вопрос и опустить голову к чашке, которую держу двумя руками, как вздрагиваю от того, с какой силой захлопывается входная дверь.

— Видимо, звонить не пришлось, — озвучивает мне мама, кладя кухонное полотенце на столешницу и выходя в коридор встречать отца. — Сынок, вы бы хоть позвонили, сказали, что едете, я бы раньше начала готовить.

Слышу, как мама целует кого-то дважды.

Мне не послышалось.

Демид.

По спине пробегают мурашки и лёгкий холодок. Я ставлю чашку с чаем на стол и замираю в ожидании, когда они оба войдут на кухню и мне придётся посмотреть брату в глаза.

— Да неужели, гулёна тоже наконец-то дома. — папа подходит и приобнимает меня за плечи.

— Привет, папочка, — сжимаю его ладонь, лежащую на моей ключице и поднимаю голову вверх, заглядывая в глаза. — Я тоже по вам соскучилась за выходные!

— Отлично, сегодня все дети в сборе! — радостно говорит мама, возвращаясь на кухню. — Тогда нужно быстро сделать салат.

За ней в комнату входит Демид. Широкие плечи, знакомая походка, и взгляд, который тут же падает на меня. Тяжелый, хмурый, слишком серьёзный.

Я никогда не видела его таким, и от этого все органы внутри сжимаются, а я почти теряю возможность нормально дышать. Сглатываю, всматриваясь в лица родителей. Они ни о чём не подозревают, оба радуются, что вся семья собралась на ужин.

И я бы всё отдала, чтобы в выражении лица брата сейчас было что-то подобное, чтобы он не знал о произошедшем со мной, чтобы этот мрак не затягивал его в свои сети.

Демид усаживается за стол, почти напротив меня. Я моментально встаю и отхожу к маме под предлогом помочь нарезать салат, чтобы быстрее сесть ужинать, но на деле просто не могу выдержать чувства стыда, которое разрывает мне сердце.

Лезвие ножа скользит по огурцу, но пальцы предательски дрожат, и каждый хруст раздаётся в ушах слишком громко. Я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме брата.

Демид сидит прямо напротив, чуть склонившись к отцу. Его голос ровный, спокойный, будто он просто заехал на ужин, но я знаю — это маска. У него всегда был такой взгляд, когда он что-то скрывал: слишком внимательный, слишком сосредоточенный, будто каждое слово на вес золота.

Хочу проникнуть в его голову. О чём он думает, глядя на меня, когда мама отворачивается, чтобы достать хлеб, а отец увлечён рассказом о работе?

Демид не приезжает просто так. Без какого-либо повода и тем более не предупредив об этом маму. Он так не делает.

Я перестаю резать, оставляю нож на доске и чувствую, как сердце бьётся где-то в горле. Мне нужно вдохнуть, но воздух застревает, лёгкие будто отказываются работать.

— Демид, — я едва нахожу в себе силы назвать его по имени, а затем поднимаю глаза на брата, встречаясь с ним взглядом. — Можем подняться ко мне в комнату? У меня что-то с ноутбуком, нужно, чтобы ты посмотрел.

Брат смотрит на меня так, что я чётко осознаю — он понял. Ничего не ломалось, мне нужен был предлог.

— Что с твоим ноутбуком? — моментально реагирует папа. — Почему ты ничего не сказала? Давай завтра отвезём к мастеру.

— Не надо, пап, — спокойно отвечает Демид. — Я разберусь.

Я вытираю руки о полотенце, будто это обычный жест, но пальцы дрожат так, что ткань скользит по коже. Демид встаёт за мной, не спеша, и этот размеренный темп только сильнее сжимает мою грудь.

На лестнице между этажами — тишина. Шаги отца внизу звучат как далёкий гул, мамин смех доносится из кухни.

Демид идёт позади, но я ощущаю его так остро, будто он дышит мне в затылок.

Я молча открываю дверь, и брат проходит первым, не оглядываясь. Я за ним — как будто шаг за шагом перехожу какую-то невидимую черту. Дверь за моей спиной тяжело закрывается, и я, не оглядываясь, поворачиваю ключ до упора, чтобы щёлкнул замок.

Прожигаю его взглядом, а он терпеливо ждёт, словно знает, что моя стойкость, которая и так ничтожно мала, обрушится окончательно, если он посмеет заговорить со мной первым.

Но я молчу.

Во рту сухо, дышу намного чаще обычного, в голове почти умоляю себя не плакать.

Демид словно всё знает. И это вовсе не о том, что со мной произошло. Это что-то глубокое, внутреннее. Как в детстве, когда я даже не говорила, что кто-то меня обидел, а он видел это в моём взгляде, и ему не требовалось задавать лишних вопросов.

Он кладёт руку на мою голову и молча притягивает ближе, я утыкаюсь лбом в его грудь. В его почти стальную, широкую грудь. Я застываю, чувствую, как его тепло обволакивает меня снаружи, а внутри всё ещё дрожит страх и усталость. Он прижимает меня к себе так, словно в этот момент удерживает в своих руках не только меня, но и весь груз боли, страхов, чувства несправедливости.

— Мы не обязаны ничего обсуждать, если ты этого не хочешь, — с особой твёрдостью в голосе говорит брат. — Я всегда рядом с тобой. Ты знаешь об этом, я знаю об этом, остальное озвучивать не так важно.

— Арина и так уже всё тебе рассказала, мне нечего добавить, — мой голос ещё никогда не звучал настолько опустошённым. — Но...не знаю, правильно ли было вообще звонить тебе в тот вечер.

— Правильно, — не взяв даже доли секунды на раздумья строго отрезает Демид. — Звонить мне при любых проблемах, которые возникают у тебя — правильно, иначе зачем я вообще нужен?

— Демид, я просто...я не хочу, чтобы кому-то было больно из-за меня или того, что со мной происходит.

— Деля, запомни: ты моя младшая сестра, с момента твоего рождения и до конца своей жизни ты никогда не будешь одна. Не со своей болью, не со своим страхом, не со своими обидчиками. Везде буду я, даже если ты не станешь меня об этом просить, даже если не захочешь об этом просить.

Я опускаю взгляд в пол, чувствуя, как слова брата будто прожигают меня изнутри. Они слишком правильные, слишком весомые, и от этого страшно — страшно осознавать, что он говорит не ради утешения. Он говорит то, во что по‑настоящему верит.

И теперь в это верю ещё и я. Теперь понимаю, что Арина поступила правильно и последняя крупица сомнений рассеивается где-то внутри. Теперь понимаю — он должен был об этом знать.

— Только родители ничего не должны знать. Я ничего не буду говорить и ты, пожалуйста, молчи.

Я поднимаю голову и сталкиваюсь взглядом с его глазами, которые наполнены сомнением. Уверена, он считает иначе и думает, что моё решение неверное.

— Как ты скажешь, так и будет.

Я с облегчением выдыхаю, хотя внутри себя знаю, что он со мной не согласен.

Но это Демид.

Это мой старший брат, на которого всегда можно положиться.

И если я о чём-то его прошу — он всё для меня сделает.

Не хочу думать о том, как именно Демид решал вопрос с Егором. Уверена, что этот разговор был жёстким, думаю, угрозы сыпались неумолимо, и допускаю мысль, что по лицу кто-то точно получил.

Не буду ни о чём спрашивать. Не хочу ковырять ни свои, ни его раны. Моей уверенности в том, что брат точно смог за меня постоять достаточно, чтобы продолжать жить.

Я опускаю голову, вдыхаю, и впервые за долгое время воздух проходит свободно. Без боли, без того ощущения, будто каждый его глоток царапает изнутри.

— Давай спускаться к родителям, я очень голодная.

— Хорошо. Только... если станет тяжело, я всегда рядом, поняла?

— Да, Демид, я знаю.

Быстро разворачиваюсь к двери, стараясь не показать, как дрожат пальцы. На лестнице пахнет маминым ужином — чем-то домашним, тёплым, спокойным. И в это спокойствие хочется укутаться с головой, словно в тёплое пуховое одеяло.

Мысленно убеждаю себя в том, что всё будет нормально. Что я — просто Аделина, младшая дочь, сестра, и просто человек, которому сейчас очень хочется есть.

***
Котята, как и обычно, буду безумно рада и благодарна за ваши звёздочки для звёздочки и комментарии🙏🏻
Напоминаю о существовании своего тгк: Катюша пишет о любви
И, конечно же, целую всех в носики💋