Его маленькая собственность

Дверь кабинета открывается резким, уверенным движением. Мой брат встаёт в проёме — высокий, невероятно спокойный внешне, первым делом бросает взгляд на меня, вздыхая так, будто сбрасывает всё напряжение, наконец удостоверившись, что со мной всё в порядке.

— Можно? — спрашивает он формально, но не ждёт ответа. — Я за сестрой.

— А, Демид, — кивает учитель, наконец увидев человека, которому без доли сомнения может вверить ответственность за меня. — Аделине стало плохо, она сказала, что родителей сейчас беспокоить нет смысла, все заняты.

— Да, все заняты. — подтверждает брат, бросая очередной беспокойный взгляд на меня.

— Ты точно сможешь её сейчас забрать и присмотреть за ней?

— Естественно, — отвечает Демид так, будто она говорит абсурдные вещи и своё отношение к ней показывает всем своим видом. — Иначе меня бы здесь не было. Отвезу домой и присмотрю, пока мама не освободится.

— Отлично, — я уже встаю и делаю несколько шагов в сторону брата. — Аделина, я буду ждать от тебя звонка, как будешь дома.

— Хорошо, Светлана Николаевна.

Мы спускаемся по лестнице. Каждая ступень даётся с трудом, будто под ногами пустое пространство. Мне хочется держаться за перила, но Демид идёт так близко, что я в итоге просто держу равновесие на его присутствии.

Выходим на улицу, я глубоко вздыхаю. Здесь будто стало ещё холоднее, чем было около часа назад. Куртка не особо помогает, то ли от действительно ухудшившейся погоды, то ли от кома переживаний внутри.

Смотрю на широкую спину брата, идущего впереди и отгоняю от себя мысли, которые пугают меня своим содержанием, а перед тем как сесть в машину пересекаюсь с ним взглядом, тяжело выдыхая.

Когда он садится за руль и закрывает дверь, вокруг становится тихо. Городские звуки исчезают, как будто их кто-то выключил.

Он не заводит машину, я удивлённо на него смотрю.

— А теперь давай честно, — поворачиваясь в мою сторону объявляет брат. — Тебе правда стало плохо или это способ свинтить с уроков в первый день?

— Правда.

Отчего-то язык отказывается работать, а рот смыкают сомнения. Что мне нужно сейчас сказать? Как вообще о подобном говорят и какие слова для этого находят?

Мне нужно задать ему столько вопросов, а у меня не хватает сил произнести пару внятных слов.

Демид заводит машину, поглядывает в зеркала заднего вида и аккуратно выезжает с парковки.

— Что случилось? — спокойно спрашивает он. — Если у тебя что-то болит, давай поедем ко врачу?

— Не надо врача, Демид.

Он бросает на меня короткий взгляд — резкий, оценивающий. Такой взгляд у него появляется только тогда, когда он пытается понять, вру я ему или просто не договариваю.

Машина плавно набирает скорость, но внутри всё будто наоборот: я падаю вниз, всё быстрее и быстрее.

— Ты перепугала классную и тебя еле привели в чувства, думаю врач здесь лишним не будет.

— Демид, мне не нужен врач, я ведь уже сказала.

— Ты не выглядишь так, будто здорова. Уж извини, но с глазами у меня всё в порядке.

— Я... — слова застревают в горле. — Мне просто стало плохо.

— В каком смысле плохо, Адь? Что у тебя болит? Ты можешь внятно объяснить мне, что происходит?

Я сжимаю пальцы в кулаки, глядя на свои колени. Горло дергает. Слова вырываются, прежде чем я успеваю их удержать.

— Егор и его друзья...— на секунду я отворачиваюсь к боковому окну, просто потому, что сказать это ему в глаза вряд ли смогу. — Они погибли. Ввязались в драку после того вечера и почти все каникулы их, оказывается, не могли найти.

Я наблюдаю за реакцией Демида на свои слова, но ни один мускул на его лице не дрогнул от сказанного. Он продолжает спокойно вести машину, поглядывая то вперед на дорогу, то назад в зеркала. Будто я не сообщила ему только что о смерти трёх человек.

И я не понимаю, как расценивать такую его реакцию. А вернее сказать, реакцию, которой попросту нет.

— Понятно.

Он бросает это, словно мы обсуждаем что-то обыденное, заглядывает в глаза, а мне, кажется, становится только хуже.

— Что значит это твоё понятно? — не выдержав, решаю всё же уточнить я.

— Что я принял к сведению эту информацию, но говорить, что мне жаль не стану и тебе жалеть их не советую.

— Демид...— у меня дрожит голос. — Трое ребят, с которыми я училась в одной школе погибли.

— И мы оба знаем, что они не просто трое невинных ребятишек, Аделина.

— Ты говоришь так, словно тебе плевать на жизни людей.

— Да, мне плевать на жизни трёх ублюдков, — он смотрит в дорогу. — Мне важно лишь то, что произошло и происходит с тобой, а всё остальное меня мало волнует.

Мне не жаль Егора и его друзей и моё состояние вовсе не скорбь о них. Я лишь испугана и шокирована, но это вовсе не сочувствие. Даже если о мертвых плохо не говорят, я не стану прощать им их поступки, но и вести себя так, будто их смерть ничего не значит попросту не могу.

Особенно тогда, когда эта смерть выглядит настолько странной и слишком подозрительной с учётом всех событий.

Губы начинают дрожать сильнее.

Он замечает это боковым зрением и добавляет:

— Не смотри на меня так, — длинная и слишком давящая пауза. — Всё, что меня волнует — это наша семья, ты меня знаешь, я не распаляю своё внимание и переживания на чужих людей.

Всю оставшуюся дорогу домой мы молчим. Я не нахожу в себе сил задать ему вопрос, который так меня волнует, а он, кажется, просто сказал мне всё, что хотел и не считает нужным продолжать эту тему.

Заезжаем во двор дома и оба выходим из машины. В коридоре снимаем верхнюю одежду и проходим на кухню.

— Ты завтракал? Кофе будешь? — пытаюсь вести себя непринуждённо, хоть выходит плохо.

— Аппетит пропал, — констатирует он. — Но кофе выпью.

Я ставлю кружку в кофемашину и включаю её, наблюдая, как брат усаживается за стол и явно печатает кому-то сообщение.

— Кому ты пишешь?

— По работе.

Между нами напряжение, которое невозможно скрыть. Я задаю идиотские вопросы, он сухо на них отвечает и при этом мы продолжаем сверлить друг друга взглядом.

Ставлю кружку кофе на стол и сажусь напротив.

— Демид, — начинаю ковырять кожу около ногтя на руке от волнения. — Ты даже не удивился, когда я сказала о Егоре.

— А что, по-твоему, я должен был сделать? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Упасть в обморок? Кричать? Разыграть спектакль?

— Ты... — я сглатываю, глядя на свои руки, которые не могу удержать в покое. — Ты не удивился. Ни секунды. Как будто...как будто уже знал.

Он молчит. Не спорит, не перебивает, просто смотрит. И это хуже любых слов.

— Я не удивился, потому что для меня очевидно, что кучка отбитых пацанов, которые не чувствуют граней нарвались на неприятности.

— Арина звонила тебе в тот вечер.

— И что?

— Она тогда сказала, что ты со всем разберёшься, — поясняю я. — Демид, что в твоём понимании означает... разобраться?

Ощущаю, как руки леденеют, а сердце гулко бьётся в груди. Время между нами словно останавливается, и я жду его ответа, словно смертного приговора.

Демид не выражает на лице почти никаких эмоций, лишь вздыхает и откидывается на спинку стула, сжимая руки в замок. Смотрит на меня, явно обдумывая что-то в закаулках собственного разума.

Он совсем не паникует, не выглядит обеспокоенным и напряженным, что совсем немного, но успокаивает меня. Будь он причастен к случившемуся он бы точно вёл себя иначе.

— Это означает показать людям, насколько неправильными бывают их решения.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос.

— Я не думаю, что ты хочешь услышать развёрнутый ответ на тему того, как мужчины решают проблемы.

— А если я прошу тебя сейчас именно об этом?

— То ты, наверняка, понимаешь, что я не стану рассказывать своей младшей сестре о подобных вещах.

— Они мертвы, Демид! — как можно громче говорю я, вставая со стула и отходя на несколько шагов от стола. — Этих людей больше нет и я...я чувствую, будто могу быть причастна к этому.

— Аделина, послушай меня...

— Нет, это ты, пожалуйста, послушай, — он встаёт со стула, собираясь подойти, но я выставляю вперёд ладонь, останавливая его и удерживая дистанцию. — Они плохие люди - да, они отвратительно поступили - несомненно, но всё выглядит так, будто...

— Будто я решил отомстить и завалил кучку парней?

Демид говорит так спокойно и отрешённо, будто даже факт того, что эта мысль посетила мою голову - полнейший абсурд. И я хочу, чтобы эти догадки им и оказались.

— Я такого не говорила. — поправляю брата, пытаясь оправдаться.

— Но ты об этом подумала, — я смотрю на него, а после едва видимо киваю головой, признавая его правоту. — Аделина, я понимаю, что это может выглядеть странно, но, поверь, ты никак не причастна к тому, что с ними произошло. Ни на грамм.

Он подходит ровно настолько близко, чтобы я чувствовала его присутствие, но не ощущала давления.

— Просто всё так совпало: тот вечер, звонок Арины и её слова, что ты во всём разберёшься, а сегодня я узнаю такое...

Я не думала о том, что на самом деле мне пришлось бы делать, если бы мой брат прямо сейчас стоя напротив и смотря мне в глаза, признался в том, что расправился с людьми, которые плохо со мной поступили.

Что тогда мне оставалось бы, если правда была таковой?

Считать, что за меня отомстили или видеть в нём монстра? Звонить родителям? Максиму? Или молча принять жестокую правду от которой некуда бежать и навсегда похоронить эту историю вместе с тремя парнями, прощальная церемония с которыми состоится уже завтра.

Я слала в тот вечер столько проклятий в адрес этих людей где-то в глубине души и, возможно, от тяжести ситуации даже желала им смерти, но я вовсе не была готова услышать о ней и принять факт того, что это произошло.

— Я понимаю, как это может выглядеть, и знаю, какая Арина бывает...эмоциональная, и что ты могла себе напридумывать, но, уверяю тебя, волноваться не о чем.

— Что ты сделал? — снова не выдерживая, спрашиваю я. — Я уверена, что Арина ни в чем не ошиблась, ты точно разбирался с этим. Но я хочу знать, как?

Я просто хочу услышать, что мой брат не трогал никого из них. Мне нужны подробности, мне нужна хоть какая-то хронология событий того вечера.

Демид медленно опускает руки в карманы, наклоняет голову чуть в сторону, будто хочет разглядеть меня внимательнее, чем обычно.

— Я просто с ними поговорил на доступном для них языке, этой информации для тебя достаточно.

— То есть, после того, как ты...— я запинаюсь от волнения, пытаясь хоть как-то разобраться в произошедшем. — После вашего разговора они были живы и здоровы?

— Аделина, я даже не знаю, радоваться мне или наоборот тому, что ты считаешь меня настолько всемогущим и гением криминального мира, но включи голову, будь я к этому причастен, я бы уже сидел где-нибудь в кабинете следователя, а не пил здесь кофе.

— Демид, — снова повторяю его имя вместе с тем, как опустошаю лёгкие и снова делаю глубокий вдох. — После вашего разговора они были живы? Просто ответь на мой вопрос.

Стараюсь звучать так, словно голос отточен из стали и я абсолютно уверена и непреклонна в своём желании докопаться до истины.

Но я ни в чём не уверена и даже не знаю, что мне думать и кому верить.

Брат молчит, кажется, всего секунду, но она тянется так долго, что от напряжения ладони покрываются холодным потом. Мне одновременно жарко и в тот же самый момент  я ощущаю, как конечности леденеют, а зрение  теряет резкость.

— Да, — всё так же непоколебимо сдержанно и спокойно отвечает брат. — Они были живы и здоровы, Аделина.

— О чём ты с ними говорил?

— Деля, мне надоело обсуждать этих пацанов, я серьёзно тебе говорю, — он хмурится, а в голосе слышно раздражение. — Просто припугнул их связями нашей семьи и объяснил, что такие проблемы не нужны никому их них, что еще там могло быть?

— Я не понимаю, как это могло вообще произойти, Демид.

— За то я отлично понимаю: они были бухие, встретили не тех людей, получили за свой борзый лексикон, или сцепились с кем-то на улице, таких ситуаций уйма, открой криминальные новости.

— Я понимаю, что такое случается, но такие совпадения...Демид, это странно.

— Меня правда уже достала эта тема, Дель. Никаких совпадений тут нет, нажрались и получили по морде они в тот вечер, или на следующий день, не имеет значения вообще. Ты здесь не при чём, понимаешь?

Брат кладёт руки на мои плечи, объясняя одно и то же, но другими словами уже в который раз. И, конечно, ключевым моментом всего нашего разговора является его спокойствие, абсолютная непоколебимость и сталь в голосе.

Он не нервничает, его глаза не бегают. Он уверен в своих ответах, он смотрит мне точно в глаза, он не задумывается над тем, что должен сказать. Демид просто выдаёт мне логичные ответы на все мои вопросы, тем самым стирая во мне сомнения насчет него.

— А папа? — начинаю перебирать другие варианты в голове.

— Аделина, какой еще папа?! — переспрашивает он, словно я произнесла что-то до абсурда глупое.

— Наш папа, Демид.

— Да я понимаю, что наш папа, но, во-первых, я повторяю тебе еще раз, что ты не девочка из семейного клана русской мафии, а, во-вторых, он ничего не знает о том, что случилось.

— Да, ты прав, звучит, как бред.

Я искренне соглашаюсь, потому что и в правду прихожу к такому мнению. Мой отец и брат просто занимаются бизнесом, а моя мама юрист, который ежедневно отстаивает сторону закона. Никто из них не может быть замешан в криминале, это невозможно.

Люди, способные на подобное не выглядят так. Не живут такой жизнью. Не могут быть чьими-то любимыми отцами и старшими братьями, защищающими от всего. Не могут так смешно шутить, не могут говорить маме комплименты каждое утро.

Такого не может быть.

Демид прав.

— Аделина, послушай...

— Нет, не надо, – я кладу руку на предплечье брата. — Ты прав, я переволновалась и выдумала себе какую-то криминальную драму, не включив здравого смысла, прости меня.

— Я понимаю, как это выглядит, и что ты переживаешь, но поверь, это тебя не касается и касаться не должно, — я едва видимо киваю, соглашаясь с братом. — Мне нужно позвонить маме, чтобы она приехала домой или тебе уже лучше?

— Мне лучше, Демид, полежу и всё нормально будет.

— Я могу остаться, если нужно? — обеспокоено уточняет он.

— Не надо со мной оставаться, я всё равно сейчас выпью таблетку и лягу спать.

— Точно?

— Точно, Демид! — уже с улыбкой закатываю глаза. — Езжай уже на работу, пока отец не забил тревогу из-за нас обоих.

Демид не особо торопится, выпивая ещё кофе и найдя чем перекусить в холодильнике и лишь после этого подходит к порогу.

— Демид?

— Что такое? — всё так же абсолютно спокойно интересуется он, подняв на меня взгляд, прежде чем выйти за дверь.

— Сможешь сам позвонить маме и просто сказать, что я переволновалась из-за контрольной, а я уже вечером дома как-нибудь оправдаюсь?

Я не хочу обсуждать эту тему снова. Егор был в нашем доме, родители помнят, что у нас были отношения и мама, наверняка, решит, что мне нужна поддержка по этому поводу, будет сочувствовать мне, этим ребятам, их родителям. И всё это вслух. При мне и при всех тех воспоминаниях, которые живы где-то глубоко внутри меня.

Если она узнает это потом от учительницы, от других родителей или из любых других источников - ладно. Это будет потом, а значит у меня появится время, чтобы отойти от этой информации и спокойно отвечать на её вопросы.

Не знаю правильно ли я поступаю и логично ли это. Но я поступаю именно так, потому что сейчас это кажется мне наиболее сохраняющим, мою и так немного пострадавшую психику, действием.

Пусть мама узнает об этом завтра. Послезавтра. Или через неделю. Но мне нужна эта отсрочка. А ещё мне нужно, чтобы она узнала это не от меня, иначе у меня точно будет заплетаться язык и я разревусь посреди предложения, не сумев связать слова во что-то адекватное и членораздельное.

— Конечно, Дель, ложись отдохни. Я чуть позже тебе напишу.

Демид приобнимает меня за плечи, и смотрит на меня ровно так, как и всегда. От этих обыденных действий я ловлю себя на чувстве вины из-за тех мыслей, которые эта ситуация поселила в мою голову.

Это мой брат. Просто мой брат, с которым я росла бок о бок в одном доме, который называет меня ласково Адиком и травит шутки всем родственникам, что после моего рождения его жизнь только этим словом и возможно описать. Это мой брат, который  завтракал со мной в родительском доме и едет работать.

У нас обычная жизнь. Абсолютно обычная. И сейчас это действительно меня радует.

Тишина в доме становится вязкой, давящей — такой, в которой слишком хорошо слышно собственные мысли.

Я не плачу. Даже не близко. Просто сижу, уставившись в одну точку, и прокручиваю в голове разговор снова и снова, будто ищу в нём трещину, по которой могла бы просочиться правда. Но всё звучит логично и цельно.

Ближе к обеду вибрирует телефон. Я отвлекаюсь от телевизора и вытаскиваю ладони из под пледа, чтобы взять его в руки.

Максим.

Конечно, ведь в это время я уже должна была попросить его забрать меня из школы.

И пока я думаю над тем, чтобы открыть сообщение, он уже перезванивает мне, не сумев подождать и минуты, прежде чем, я его прочитаю и в перспективе что-либо отвечу.

— Как первый день после каникул, звёздочка? — спрашивает он легко, стоило только ответить на звонок. — Ты ещё на уроках?

Я закрываю глаза.

— Я не в школе.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— А где ты? — готова поспорить, что прямо сейчас он поднимает своё запястье и смотрит на часы, хоть и не вижу этого воочию. — Мы вроде не обговаривали, что тебя сегодня не нужно забирать или я что-то путаю?

— Я дома, Максим, извини, что не сказала сразу.

— У тебя отменили уроки?

— В каком смысле?

— В том, что если ориентироваться на время и твоё расписание ты никак не можешь сейчас быть дома.

Конечно, было очевидно, что вопросов мне не избежать. Если не от мамы, так от Максима. И ему я точно должна отвечать честно, потому что он словно детектор лжи всё чувствует, знает и видит меня почти насквозь.

— Мне стало плохо, меня забрал и привёз домой Демид.

— А мне ты почему не позвонила?

— Потому что классная не отпустила бы меня из школы с кем-то, кто не является моим родственником.

Я стараюсь отшутиться, чтобы лишние вопросы ушли на второй план, хотя абсолютно уверена, что их не избежать.

— Это я понимаю, — его голос становится собранным и внимательным. — Почему ты не сказала о том, что тебе в принципе стало плохо?

— Потому что со мной ничего серьёзного, а ты бы начал зря волноваться.

—Я сейчас приеду. — говорит он сразу, без обсуждений.

— Макс, не надо, у тебя работа...

— Аделина, — мягко перебивает он. — Считай, что я уже выехал.

Именно поэтому я ничего ему не сказала. Я знала, что он бросит всё, сорвётся ко мне и увидит лишь моё напряжённое от мыслей выражение лица. Мне придётся объясняться, мне придётся быть честной, мне придётся сказать ему в чём я подозревала своего брата.

Максим приезжает так быстро, будто летел, а не ехал. Я даже не успеваю толком подготовиться к его появлению, только слышу звонок в дверь и резко встаю.
Максим входит, окидывает меня взглядом с головы до ног, словно проверяет, цела ли я.

— Иди сюда, — тихо говорит он.

Я подхожу, и он обнимает меня, не сжимая, но так, что становится легче дышать.

— Что с тобой? Температура, голова разболелась или живот? Как ты себя чувствуешь?

Он усаживается рядом со мной на диван в гостинной, я слегка прикрываю лодыжки мягким серым пледом. Максим прислоняет губы к моему лбу не дожидаясь ответов.

— Так, ну температуры у тебя нет, уже радует.

— Максим, я не болею и не болела. Совсем.

— Тогда почему ты не в школе?

Я молчу, словно в горло засунули что-то колючее. Смотрю ему в глаза и все слова просто забываются. Я не только переживаю о том, что случилось, но ещё боюсь, что отреагирую слишком эмоционально и это заставит Максима волноваться за меня ещё сильнее, чем это возможно сейчас.

— Аделина, мне не нравится этот твой взгляд, — будто уже чувствуя неладное, говорит он, кладя руку на моё плечо. — Что случилось?

— Переволновалась.

— Я ещё раз спрошу: что случилось? Что или кто заставил тебя переживать? Ответь мне, пожалуйста.

Я рассказываю всё. Про школу. Про кабинет медсестры. Про слова классной. Про новость, от которой у меня потемнело в глазах. Про Демида, про мои подозрения, которые так сильно испугали меня. Про его обыденное спокойствие и то, как логично он отвечал на все мои вопросы.

Рассказываю всё, не утаив ни единого факта, потому что доверяю. Безоговорочно доверяю этому мужчине. Знаю, что если он сейчас скажет мне о том, что мой брат ни в чём не виноват - я больше никогда в этом не усомнюсь.

Кажется, что бы он не сказал, всё будет для меня абсолютной истиной.

— И... — я замолкаю, собираясь с силами. — Я знаю, что это звучит ужасно, но...вы ведь дружите столько лет и очень близко, как ты думаешь...

— Нет. — ни секунды не думая над ответом, говорит он, качая головой.

Максим звучит и выглядит очень уверенно. Слишком, чтобы я могла сомневаться в правдивости и искренности.

— Аделина, нет, — повторяет он мягче, наклоняясь ко мне. — Демид никогда не сделал бы чего-то, что могло разрушить твою жизнь и вашу семью. Никогда.

— Но всё так совпало...

— Совпадения бывают жестокими, — спокойно отвечает он. — Но это не значит, что за ними всегда стоит кто-то из близких. Никто не виноват в том, что произошло. Не ты, не твой брат.

— Ты уверен? — почти шепчу я.

— Абсолютно, — отвечает он без тени сомнения.

Максим рядом, его ладонь всё ещё поверх моей, тёплая, уверенная, и именно это вдруг заставляет мысль, тонкую и неприятную, зацепиться и начать разрастаться.

А знал ли он?

Я смотрю на его профиль: спокойный и сосредоточенный на мне. Я опускаю взгляд на наши переплетённые пальцы и чувствую, как внутри снова что-то начинает сжиматься.
А если... Если он знал раньше, чем я? Если Егор действительно прислал ему то, чем угрожал? Если Максим увидел больше, чем я могу себе представить?

Эта мысль пугает сильнее, чем всё остальное.

«Не причастен ли он?» — мысль возникает и тут же обжигает.

Я почти злюсь на себя за неё.

— Ты чего так смотришь? — тихо спрашивает он, слегка сжимая мою руку.

Я открываю рот... и закрываю обратно. Не смогу сказать ему это вслух. Просто не осмелюсь после всего, что он сделал для меня упрекнуть его в чём-то и усомниться.

— Максим... — начинаю я осторожно, не поднимая на него взгляда. — Можно я задам тебе один вопрос?

Он сразу становится серьёзнее, но не напрягается. Скорее волнуется за меня и моё состояние, чем пытается что-то утаить.

— Конечно, — спокойно отвечает он. — Спрашивай.

Я сглатываю. Внутри всё сжимается от страха не столько услышать ответ, сколько увидеть, что этим вопросом могу его задеть.

— Ты сказал, что Демид был у тебя тем вечером. После звонка Арины вы общались...о чём?

— Мы обсуждали, как решить эту проблему.

Я смотрю на него внимательно, слишком внимательно, будто пытаюсь уловить не слова, а паузы между ними. То, как он дышит, как держит плечи. Как спокойно смотрит в ответ, не уходя от взгляда.

— И к чему же вы пришли? — повторяю тише, чем собиралась.

Максим не торопится отвечать. Он не выглядит человеком, которого загнали в угол. Скорее тем, кто тщательно подбирает формулировку, чтобы не ранить.

— Деля, послушай, — выдыхает он. — Никто не обсуждал насилие или тем более смерти этих парней. Не обсуждал ничего незаконного.

— Демид сказал, что виделся с ними.

— Демид говорил с ними. Да, жестко. Так, как он умеет и в его обычной манере. Я был рядом, потому что считал это правильным. Больше ничего там не было.

— Ты...— слова застревают у меня в горле от неожиданности. — Ты был там в тот вечер? Видел их?

— Да, я был там.

— И они после вашего разговора были живы и здоровы, так?

— Абсолютно верно, — отвечает он без колебаний. — И если ты сейчас спрашиваешь не как девушка, а как человек, которому страшно, я скажу ещё раз. Ни я, ни Демид не имеем отношения к тому, что с ними случилось.

— Просто всё так совпало...что я уже не знала, что мне и думать. Мне страшно, — признаюсь я, отводя взгляд к окну в противоположной от Максима стороне. — И я не понимаю, как жить дальше с мыслью, что их больше нет.

— Ты не обязана сейчас понимать, — отвечает он. — Твоя задача — жить, ходить в школу, восстанавливаться, дышать. Всё остальное не на тебе.

Я киваю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, оставляя после себя усталость.

— Прости меня, — снова говорю я, но уже тише. — Я не хотела сомневаться ни в тебе, не в Демиде, просто все эти мысли...они не давали мне покоя и я не могла молчать.

Максим сжимает мои пальцы чуть сильнее.

— А я не хочу, чтобы ты оставалась с этими мыслями одна, — отвечает он. — Даже если они страшные. Особенно если они страшные, звёздочка.

Впервые с самого пробуждения и начала этого дня я ощущаю спокойствие. Непоколебимое и уверенное. Максим держит меня на плаву, каждый раз не позволяя захлебнуться в собственной тревоге и навязчивых мыслях.

Его присутствие почти ощущается как исцеление. Как покой, к которому все стремятся. Как опора, которая не позволит мне упасть, даже когда кажется, будто ноги вот-вот откажут.