Его маленькая собственность

Максим

Сверяю бумаги лично, чтобы убедиться в том, что этот проект мы успеем сдать в срок. Доверяю сотрудникам, но для собственного спокойствия считаю необходимым всё контролировать.

В офисе практически никого не осталось, а от настольной лампы уже начинают печь глаза, но ни смотря на это ехать домой в планах не было.

Если бы лет пять назад кто-то сказал мне, что я буду настолько сосредоточенным на работе, я бы посмеялся прямо в лицо этому человеку. Но сейчас мне нужно было становиться с каждым днём только лучше, богаче, успешнее и всё для того, чтобы Аделина никогда не пожалела о своём выборе.

Она была основным катализатором прогресса в моей жизни, ведь зачем мужчине зарабатывать деньги, если он не тратит их на свою светловолосую любовь?

Звонит телефон. Не беру, лишь потому что не хочу отвлекаться на незнакомые номера. Но вибрация слишком долгая. Настолько, что во мне закрадывается стойкое чувство, что кто-то очень хочет быть услышанным мною.

Смахиваю по экрану принимая входящий вызов.

— Да? — отвлечённо говорю я, продолжая внимательно всматриваться в бумаги.

— Максим? — девичий голос, который я не могу идентифицировать. — Передай госпоже Сотниковой, что когда она сбегает к своему любимому нужно хотя бы предупреждать и отвечать на звонки, чтобы я не волновалась.

По манере разговора становится очевидно — это Лика, но я всё ещё нихрена не понял из её монолога.

— Лика, а теперь нормально, что с Аделиной и куда она сбегает?

— В каком смысле? Она не с тобой?

Этого вопроса уже хватает для того, чтобы всё тело захватило в плен напряжения. Каждый раз, когда она мне звонит происходит какая-то неистовая дрянь и я пытаюсь собрать себя в кучу, с целью сконцентрироваться на том, чтобы спокойно разузнать что произошло, а не бить тревогу.

— Лика, давай-ка по порядку: Аделина не в школе?

— Она была в школе, потом мы решили, что поедем ночевать ко мне и она отошла позвонить тебе и маме.

Но мне она не звонила.

— Так, и что было дальше?

— Её нет в школе, её куртки нет в раздевалке и никто её не видел, а телефон отключен, хочешь сказать она не с тобой?

Я сжимаю челюсть, стуча пальцами по столу. Голос Лики, доносится эхом и его то и дело перебивает крик моих собственных мыслей, который ощущается так, будто я получил удар чем-то тяжелым по голове.

— Нет, она не со мной.

— Может она позвонила маме и она её забрала? Я сейчас и тёте Кате наберу тогда.

— Наверное, так и было, я сам позвоню и всё узнаю, не волнуйся.

Я успокаиваю Лику, хотя сам не нахожу себе места.

Аделина не могла просто исчезнуть. Не могла уехать оттуда сама, не могла не предупредить об этом меня.

Не могла.

И никогда так не делала.

Я набираю её номер, но он недоступен. Набираю его снова и снова, стуча пальцами по столу, понимая, что ещё немного и я просто, блядь, переверну его, если не услышу её голос. Тринадцать моих звонков просто не доходят до неё.

Она просто уехала куда-то из школы, но внутри стойкое ощущение чего-то очень плохого. Я параноик и глубоко зависимый от неё человек, с полным пониманием, что нельзя настолько разгонять в себе тревожные мысли.

Но я, блять, разгоняю.

Открываю контакт её матери перед тем, как окончательно сойти с ума. Но не успеваю его набрать.

Сообщение от неизвестного аккаунта. Молниеносно нажимаю на всплывающее уведомления, открывая его.

Фотографии. Руки холодеют, а палец немеет, не позволяя листать дальше. Я несколько минут всматриваюсь в изображение пока мозг отказывается считывать то, на что вынуждены смотреть глаза.

Что это, блять, такое?

Я не сразу понимаю, что вообще происходит на снимках, но осознаю одно - это Аделина. В той же одежде, в которой была, но блузка расстёгнута, виднеется кружевное белье, а вокруг её окружает несколько животных мужских теней. Парней. Один из которых в профиль очень мне знаком.

Её держат чужие руки. Мою девочку держат чужие руки, чтобы она не посмела им сопротивляться.

Эти кадры выжигают мне глаза. Я физически не могу смотреть на происходящее. Толком не дышу, а кровь стучит в висках так громко, что я едва слышу собственные мысли.

Хотя, мыслей в моей голове было немного. Только одна. Одна единственная фраза звучала громким эхом: я их убью.

Отрываю взгляд от экрана телефона и смотрю на стену кабинета. Мозг уже заставляет меня слышать хруст и треск их костей. Противный и мерзкий звук, ровно как и поступок этих мразей.

Не знаю на что этот мальчишка надеялся, когда решил поступить подобным образом с Аделиной или чего ожидал присылая подобное дерьмо мне. Но его глупость даже заставляет меня нервно усмехнуться от осознания того, что он собственноручно подписал для себя смертный приговор.

Я знаю, что выйду из своего кабинета и сделаю так, что каждый из них пожалеет просто о факте своего рождения на этот свет.

Нет, я не убью их.

Не убью быстро. Потому что быстрая смерть - акт милосердия, который никто из них не заслужил. Каждый из них будет ползать, будет умолять, будет понимать насколько их жизни ничтожны по сравнению с моей любовью к девочке, к которой они посчитали дозволенным хотя бы просто подойти.

Я уничтожу всё плохое, что посмеет её коснуться.

И если для этого придётся поставить на колени хоть целый мир - я поставлю.

Любой будет гореть в страшной агонии, если с её глаза упадёт хотя бы микроскопическая слеза.

Раздаётся звонок на телефон, который силком вырывает меня из собственных мыслей, в которых я четвертую малолетнего ублюдка и его компанию смертников.

Демид.

— Да? — стараюсь сохранять спокойствие в голосе.

— Ты в офисе?

— Да.

— Я поднимаюсь.

Он сбрасывает. Мой лучший друг сейчас вообще не вписывается в планы.

Мысли мечутся в голове одновременно уничтожая меня вопросом где сейчас Аделина и в каком она состоянии и тем, как именно я буду пытать этих животных.

Всего несколько минут и Демид оказывается в моём кабинете. Взгляд у него, должно быть, как и у меня сейчас. Звериный, страшный, несдержанный.

Он садится на стул напротив моего стола.

— Я только что разговаривал с Ариной, — меня сейчас в последнюю очередь волнует его болтовня с рыжей девчонкой, к которой он явно не ровно дышит и я готов был перебить друга, пока он не начал говорить дальше. — К ней приехала моя сестра, почти изувеченная, в истерике и едва смогла связать слова в предложение, чтобы рассказать ей о том, что её убогий бывший парень решил вместе с друзьями над ней поиздеваться.

Она не одна. Она в безопасности.

«В истерике»

Я не могу даже попытаться представить её состояние сейчас. Понимание того, что ей больно делает каждый удар моего сердца почти невыносимым.

Мне нужно её успокоить. Мне нужно убедить её в том, что всё будет хорошо, но сделать это я смогу лишь тогда, когда покажу кучке парней, что такое пережить ад на земле.

— Она звонила тебе?

— Нет, но я сам всё узнал несколько минут назад.

— Откуда?

Я практически отшвыриваю телефон в сторону Демида, где открыты проклятые фотографии. Не могу смотреть на них сам, не могу даже выдавить из себя слова, описывающие то, что произошло.

— Он сам это прислал? — я киваю. — Сука, им что вообще их жизни не дороги?

— Что именно сказала Арина?

— Я не хочу это повторять.

— Что она сказала, Демид? Я хочу знать, что эти суки себе позволяли.

— Тот мальчишка, который за ней ухаживал, — ему с трудом удаётся пересказывать мне эту историю. — Они с друзьями закрыли её в туалете, он её трогал, друзья держали и снимали, ублюдки малолетние.

— Ты сказал «изувеченная», она пришла к Арине изувеченная, что это значит? Что с ней?

— Арина сказала в синяках, следы от рук или...

— Демид, мне плевать, что они школьники, — я перебиваю друга, потому что этих деталей уже достаточно для состояния на грани бешенства. — Мне не нужна никакая справедливость, меня не интересует закон, я хочу, чтобы они сдохли.

— Я для этого сюда и приехал, — желваки его челюсти играют на лице. — Мы сделаем это вместе. Но так, чтобы они помнили до последнего своего вдоха, что это было самой огромной ошибкой в их никчёмных жизнях.

— Вместе?

— Она моя сестра, я за неё отвечаю. С самого детства, сегодня, завтра, через год, всегда. Это моя обязанность.

— Она моя девушка, и это теперь моя обязанность её защищать и отвечать за неё.

Мы оба замолчали, глядя друг на друга. В тишине слышалось лишь наше дыхание. Нараставшее напряжение говорило о готовности спорить, но мы оба знали, что спор не о гордости.

— Поэтому мы сделаем это вместе, я хочу чтобы ублюдкам прилетела карма в двойном размере.

— Они пожалеют, что вообще на свет родились.

Смотрим друг другу в глаза с неимоверным желанием разорвать глотки за одну и ту же женщину. Которую мы оба до безумия любим, просто немного разной любовью.

И эта дружеская уступка в виде совместной расправы над её обидчиками звучала, как негласное приглашение в семью.

— Я звоню Артуру, он пробьёт, где они сейчас находятся.

— Не надо его беспокоить, — отвечает Демид, снимая блокировку с экрана своего телефона. — Мои ребята уже их нашли, они втроём в каком-то обоссаном баре.

Они в баре. Они, сука, гуляют и развлекаются, после того, как издевались над моей девочкой. И пока её утешает подруга, они довольны тем, что сделали и просто продолжают весело проводить время.

Хорошо, что времени у них осталось не так много.

Я смотрел на Демида и видел то же, что живёт во мне: ярость, жажду крови... и одно-единственное имя, ради которого мы оба дышим.

— Чудесно. Не придётся расправляться с каждым по отдельности.

Они еще не понимают, что страшное - это вовсе не то, что они сотворили. Страшное начинается сейчас. С этой самой минуты, когда любимый мужчина и брат, обиженной ими девушки начинают обсуждать то, как превратят каждый их вдох - в поток нескончаемой боли.

Мы не два положительных героя в этой истории. Мы готовы делать плохие вещи, готовы идти на преступление, готовы рвать на куски её обидчиков, готовы превратить их жизнь в ад, пока они не поймут, что прикоснулись к тому, что для нас являлось чем-то святым.

Никакой закон, никакая справедливость не сможет сполна воздать им за содеянное. Эта ответственность лежит на мне...на нас. И даже если это делает меня монстром с какой-то стороны, то я буду именно тем зверем, который закроет маленькое хрупкое создание своим огромным телом от остальных хищников.

Тьма затягивает в свои сети даже не спрашивая хочу ли я прийти к ней. Я просто должен. Обязан. Моя девочка будет защищена, будет отомщена, а я буду знать, что они больше никогда не смогут даже пройтись по той же улице, где однажды ступала её нога.

***

За моей спиной старый заброшенный ангар на отшибе города. Никто даже в светлое время суток не решился бы сюда ехать, а ночью тем более. Вокруг глухая тишина и лишь сверчки на фоне режут слух нагнетая обстановку.

Я знаю, что они внутри. Все трое. Их привезли сюда хорошие знакомые Демида.

Моё сердце бьётся глухо, как молот, и с каждым ударом внутри растёт одно желание — стереть их из этого мира.

Они думали, что смогут тронуть её и остаться безнаказанными? Смеялись, когда она плакала? А теперь будут кричать сами. Я сделаю так, что их собственный голос станет им ненавистен, пока горло не сорвётся.

Я никогда не подозревал, что жизнь заставит меня заниматься чем-то подобным, заставит замарать руки, заставить желать чьих-то страданий настолько сильно, будто пока этого не произойдёт - я не смогу дышать, есть, пить и просто жить.

И я, и Демид докуриваем практически в кромешной темноте улицы, ведь здесь даже не удосужились установить нормальные фонари. Настолько место глухое, тихое и безлюдное.

Оказываемся внутри ангара.

Знакомые друга хорошо постарались, ублюдки связаны, на коленях, на головах мешки. Их дыхание слышно даже через ткань — прерывистое, сбивчивое. Они боятся. И правильно делают.

Я смотрю на них и чувствую, как в груди поднимается что-то тёмное, вязкое, глухое. Это не злость. Это глубже. Это чувство, которое ломает кости.

Делаю несколько шагов в их сторону и от каждого, их, кажется, начинает сильнее трясти.

Срываю мешок с того, что посередине. Нет, это не Егор. Дальше идёт тот, что справа и - бинго!

Сначала он щурится от света, морщит лоб, пытается понять где он. И первое, что он видит проморгавшись - моё лицо.

А я вижу в нём страх, но глядя ему в лицо меня лишь передёргивает от мысли о том, кому я смотрю в глаза.

— Это он? — спрашивает Демид. — Эта сука признавалась моей сестре в любви, а потом решила её обидеть?

Длинный, тяжёлый вдох, будто втягиваю в себя всё — гнев, боль, вину. И киваю.

— Это он.

Демид не кричит на него.

Он просто делает шаг вперёд — и бьёт. Резко, точно, в скулу. С такой силой, что парень падает на бок, но верёвки на руках и ногах держат, не дают упасть полностью. Он стонет. Скулит. Кровь течёт по подбородку, капает на бетонный пол.

— Подожди, — говорю я, другу, видя, что он не намерен останавливаться. — Дай мне с этим разобраться.

Я поднимаю его, снова ставлю ровно, на колени. Хочу, чтобы он смотрел мне в глаза. Хочу видеть во взгляде напротив живой, неподдельный страх от непонимания того, что произойдёт в следующую секунду.

Нет, я не хороший, а Демид не плохой полицейский. Я заставлю этого парня мучаться от боли, но хочу, чтобы его страдания были очень и очень долгими.

— Пожалуйста...мы просто, — он мямлит и скулит, пытаясь выдавить из себя поток невнятной информации. — Это был такой прикол.

Во мне бурлит ненависть. Я задыхаюсь от гнева. Хватаю его за волосы, рывком запрокидывая голову назад.

Хороший был прикол, сейчас посмеемся над ним вместе.

— Повторил, — рычу на него я. — Повтори, что это было? Держать девочку и приставать к ней это, блять, такой прикол?

— Да мы же тебе глаза открыли на то, с кем ты связался. — говорит его друг, но ответить ему я не успеваю, вмешивается Демид.

— А с кем же он связался?

— Она Егору мозги пудрила, пока с другим развлекалась, он должен быть нам благодарен, что мы эту малолетнюю ш...

Он не договаривает. Не успевает. Демид со всей силы впечатывает свой кулак прямо в его нос. Кажется, он ломается, а парень падает, отключаясь от боли. Но другу этого мало, он заставляет его прийти в себя и продолжает истязания, не позволяя тому проваливаться в обморок.

Я снова перевожу взгляд на Егора. Вот оно - осознание в его глазах. Он понимает, что мы не будем с ними шутить, мы привезли их сюда не потому, что хотим запугать.

Они здесь, потому что тронули ту, кто мне дороже жизни. И я готов наплевать на все свои моральные принципы и убеждения, если дело касается неё.

— Не надо, пожалуйста, — он вертит головой и готов разныться от жалости к самому себе. — Мы ведь её даже толком не трогали, просто попугали и не больше.

— Правда? А на тех фотографиях это выглядит совсем иначе.

— Клянусь, мы не собирались её...просто хотели напугать.

— Ты её трогал? — я задаю вопросы спокойно, пока где-то на фоне слышны глухие удары о плоть его друга, на которые Егор то и дело отвлекается и дрожит от страха. — На меня смотри, блядь. Ты её трогал?

Он молчит, ноет и упирается, не желая давать ответ. Заставляет меня выбивать их из него. Впрочем, меня не нужно шибко уговаривать на то, чтобы въехать кулаком по его лицу, это желание клокочет в моих венах. Оно перманентно.

Я замахиваюсь.

— Трогал, но только... — я останавливаю кулак перед его лицом, поднимая брови в ожидании ответа. — Только за грудь и нигде больше.

Сука.

Я его бью.

Кулак врезается в его челюсть с глухим хрустом. Его голова резко откидывается назад, и я слышу, как из горла вырывается сдавленный стон. Он валится на бок, связанный, как мешок с дерьмом, и начинает кашлять кровью.
Я стою, дышу тяжело, как будто пробежал марафон. Руки дрожат — не от усталости, от бешенства.

— За грудь, значит? — повторяю я, шаг за шагом приближаясь к нему, пока он пытается подняться хоть на колени. — И это по-твоему, это... должно быть смешно?

Он мотает головой. Из носа течёт кровь, в прочем я не уверен, что только из носа. Она на одежде, она на полу, он практически готов расплакаться.

— Простите, — он хрипит, глаза бегают, губы судорожно шевелятся, пытаясь лепетать оправдания, но я не слышу ничего. — Честно, мы не хотели.

— Нет, сука, вы хотели. Вы издевались над ней, снимали это всё, а потом скинули мне и это ты называешь: «не хотели»?

Он задыхался, глаза блуждали по стенам ангара, по моему лицу, по Демиду. Каждое движение выдавало страх, который он заслужил.

— Мы...мы думали, что просто проучим её и не больше.

Демид где-то слева наблюдает за этой сценой окончательно разобравшись с парнем, которого больше не может вернуть в сознание, чтобы продолжить.

Его дыхание, как и моё - громкое, прерывистое, почти на надрыве. Но он ждёт, пока я закончу и не вмешивается.

— Ты её бил? — медленно задаю вопрос, делая паузы между каждым словом на что в ответ слышу лишь молчание. — Я ещё раз, блядь, повторяю: ты её бил?

Слова, которые передала Арина о том, в каком состоянии Деля появилась у нее на пороге не выходят у меня из головы.

Заряжают меня новой, еще более мощной порцией злости.

Он что-то невнятно мычит и опускает голову в пол.

Ответ на мой вопрос становится очевиден.

Я его, сука, убью.

Мне плевать, кто передо мной. Я закрывал глаза на этого мальчишку лишь потому что считал его просто глупым влюблённым подростком, но это была моя фатальная ошибка. Ошибка, которая стоила Аделине всех тех издевательств, которые они устроили.

Но он не глупый влюблённый подросток. Он ёбаное животное. Я смотрю на него и вижу не парня, а чудовище, которое решило поиграть с чужой жизнью, чужими эмоциями, чужой психикой, а после назвать это всё лишь какой-то шалостью.

Мне плевать, что конкретно он с ней делал. Его не спасёт факт того, что он не посмел взять её силой. Только того, что он трогал её, издевался и считал свои действия правильными - достаточно. Достаточно для того, чтобы каждый орган внутри моего тела требовал правосудия.

Не того, что вынесет судья, с сухими бумагами и условными сроками, не понимая, что каждая секунда её страха оставит на ней шрамы, которые не видны, но ощущаются сильнее любой раны. Не того, что формальности и правила могут назвать «невиновностью».

Мне нужно правосудие, которое сможет заткнуть ноющую рану в моей груди. Которое позволит мне спать спокойно, зная, что никто из них не обидит подобным образом кого-то другого и главное, ей больше не придётся смотреть им в глаза.

Он не просто тронул её — он пересёк границу, за которую никто не может переступать.

— Простите, — хрипит он. — Пожалуйста, простите, я всё понял.

— Мне мало твоего понимания, — объясняю я, обходя вокруг него сзади. — Точнее нет, мне абсолютно поебать, что ты там понял, я хочу, чтобы ты осознал, что такое быть зажатым в угол без возможности спасения с надеждой на одного Бога.

— Который, к слову, — подмечает Демид, останавливаясь с другой стороны, создавая ощущение, что парень зажат в клетке. — Тебе не поможет.

— Пожалуйста, не надо, я извинюсь перед ней.

Из меня вылетает нервный смешок. Он действительно считает, что его слова что-то стоят, а извинения что-то значат.

— Проблема в другом, — низкий голос лучшего друга заполоняет пространство. — Ты можешь хоть тысячекратно принести ей свои извинения, но дело не в этом.

— В чём? — умоляюще смотря на нас обоих по очереди, спрашивает мальчишка. — Я всё сделаю.

— Мы тебя не простим и это ключевой фактор во всей этой истории, — объясняет Демид. — Всю мою жизнь мама учила меня одному, блять, несокрушимому постулату для каждого мужчины: девочек обижать нельзя, и я не понимаю, какого хуя, твои родители не объяснили тебе того же.

— Ничего страшного, мы объясним.

Я взял молоток. Не спеша. Взвесил в руке. Холодное железо, потёртая рукоять. Демид кивнул. Он понял.

Я опустил молоток на пальцы. Сначала по одному. Хруст костей — сухой, чёткий, как трещина во льду. Он выл. Пытался выдернуть руки, но верёвки врезались в плоть, оставляя глубокие борозды.

Каждый удар — за то, что его руки касались её без согласия. За то, что сжимали её шею. За то, что посмели тронуть то, что принадлежит мне.

— Весело, да? Очень прикольно, всё как ты любишь.

И это мы только начали.

***

Дверь ангара скрипит, когда я толкаю её плечом. Утренняя прохлада бьёт в лицо, и на секунду мне кажется, что я не дышал все эти долгие часы. Снаружи серое небо рвётся на части проблесками розового и алого рассвета — будто сам мир пытается отмыться от того, что мы сделали.

Я выхожу первым. В руках дрожит зажигалка, но не от страха — от адреналина, который до сих пор рвётся по венам. Сигарета в зубах ломается чуть сильнее, чем нужно, когда я сжимаю её.

Демид выходит следом. На его лице — каменная тишина.

На моих руках кровь, как и на его. И свежая и уже запёкшаяся. Я не знаю, кому она принадлежит. Возможно, всем сразу, возможно двоим из трёх. Единственное, что я знаю — это закончилось.

Кто-то оказался счастливчиком и все было быстро, а кто-то мучился в предсмертных хрипах дольше. Это уже не имеет значения.

— Макс, — он отрывает взгляд от сухой земли приколачивая его ко мне. — Тебе стало легче?

— Нет.

— Мне тоже, — тихо говорит Демид, выдыхая дым из лёгких. — Но это всё, что мы могли сделать. Моя мать попыталась бы наказать их законно, но парочка лет условно - это, блять, не наказание.

Демид был прав. Они не насиловали её, они просто издевались. Это не тянет не срок, а они вообще несовершеннолетние.

Они бы продолжали ходить по тем же улицам, смеяться, шептаться за её спиной. Жить.
А я не мог этого допустить.

Никогда.

— Если бы мы отпустили их... — говорю я тихо, почти шёпотом. — Я бы не смог жить с мыслью, что кто-то может так поступить и остаться безнаказанным.

— Мы сделали то, что должны были, Макс.

— Я знаю.

— Когда у меня родилась сестра и родители привезли её из роддома я не думал, что вообще когда-то полюблю эту, вечно орущую на весь дом девчонку, а сегодня я стою по локоть в крови и мне не страшно убить за неё, меня пугает лишь то, что такое может когда-то повторится.

— Это никогда не повторится. Он - моя ошибка. Я списывал всё на глупую подростковую влюблённость и даже не мог подумать, что в его голове возникнет подобное.

— Он ошибка своих тупых родителей, а ты не можешь видеть в людях такое дерьмо.

Демид был прав. Он чувствовал то же, что и я. Мы разделяем на двоих это ощущение страшной агонии из которой невозможно выбраться, можно лишь привыкнуть к этому выжигающему нутро ощущению и жить с ним дальше.

Мы сделали то, что сделали. Это не хорошо, это осуждаемо обществом, это неправильно и вызовет у любого человека ужас.

У любого, кто не столкнулся с тем, с чем столкнулись мы оба. Когда на твоего любимого человека, на которого ты готов молиться решили посягнуть кучка моральных уродов, считая, что им всё можно.

— То, что сегодня произошло — это навсегда с нами и между нами, Макс.

— Только наша тайна, — говорю я тихо, не отводя взгляда. — Да.

— Не просто тайна, Макс. — Он поднимает сигарету к губам, делает глубокую затяжку и выпускает дым сквозь зубы. — Мы теперь братья по крови. Не по родству, а по тому, что сделали вместе.

Эти слова оседают во мне тяжёлым камнем. Я молча киваю, чувствуя, как что-то щёлкает внутри.

Это не клятва на крови, это клятва в крови. В их крови. В крови обидчиков одной и той же дорогой для нас девушки.

— Это считается одобрением меня в качестве зятя и принятием в семью? — ухмыляюсь я, сквозь всё напряжение, которое по-прежнему никуда не делось с моего лица.

— Да, — в голосе всё та же тяжесть. — Теперь я могу верить твоим словам.

— Надо позвонить знакомым ментам, чтобы они здесь всё убрали. — возвращаясь в реальность понимаю я.

— Ты сам или мне?

— Я сам.

— Они точно всё сделают, как надо?

— Точно, — не секунды не сомневаясь, я пытаюсь нащупать телефон в кармане брюк. — Сделают без вопросов. Знают, с кем имеют дело.

— Отлично. Значит, нас здесь никогда не было.

***
Не знаю, как комментировать главу 2.0
Вот такое у нас окончательное примирение мальчиков случилось😅
Всех целую в носики, знаю, что вы очень этого ждали, а я буду ждать ваши комментарии!
Люблю, и напоминаю о существовании тгк: Катюша пишет о любви
🫶