Vertigo

Историю строительства церкви святой Богоматери знало очень небольшое количество человек, которых, наверное, можно пересчитать по пальцам, но зато без исключения все знали о том, как её подожгли.

Случилось это пятнадцать лет назад в канун рождества 2001 года.

Всех прихожан сумели вывести, а пожар списали на случайность, неосмотрительность единственного пострадавшего пьяницы, который как-то попал в подвал и закурил. Так как церковь была деревянной, нетрудно догадаться, что произошло дальше.

Вроде бы – ничего особенного, но, по неосмотрительности или случайности, в газете, вышедшей в спешке на следующее же утро, было упомянуто о нескольких очагах возгорания. Не только подвал, который, кстати, и пострадал меньше всего, но наружние стены и основной зал. Якобы "виновника" трагедии нашли в одной из комнат подвала, задохнувшегося. Немногие поверили в его вину ещё и потому, что подвал и вправду сохранился лучше, чем внутренний храм и его восточная стена. Последующие два года выдвигали самые разнообразные теории: масонская ложа, члены которой основали церковь, а теперь решили её разрушить, варварство, слишком большое количество свеч, даже содействие правительства.

Но потом о церкви забыли. Город не отдыхал, не стоял на одном месте, он поражал своих жителей все новыми и новыми событиями, а потому несчастная церковь скоро стала всего лишь одним из странных происшествий, этаким современным Пештиго, но, хвала Всевышнему, обошлось почти без жертв.

Лала нащупала нож в кармане и даже вытащила бы его (даже выставила бы перед собой – настолько страшно ей было), но Эскамильо мягко взял её за руку и повёл вперёд. Она заметила, что темнота не абсолютная. Где-то вдалеке горел свет, его слабый отблеск в стенах помогал ориентироваться. Они медленно и очень аккуратно ступали по деревянному полу, который, хоть и поскрипывал, но был твёрдым и устойчивым. Объем церкви, как и упоминалось ранее, был весьма внушительными, и ремонт начался лишь в прошлом году. Пройдя несколько шагов и прислушавшись, Эск наконец достал телефон и включил фонарик. Лале стало чуть легче от этого беспокойного неровного света.

Они прошли к концу зала и Эскамильо отворил служебную дверь, впуская туда Колина и Лалу. Дождавшись, когда Эск снова встанет в начало колонны, Лала, все ещё сомневаясь в каждом сделанном шагу, пошла за ним. Колин не говорил ни слова, но громко дышал рядом, напоминая о своём присутствии. Это и раздражало, и успокаивало.
Внезапно, Эск выставил руку, останавливая девушку. Фонарик бегал из угла в угол и, найдя то, что ему было необходимо, Эск отдал телефон Колину и попросил посветить ему. Нащупав крючок, Эск потянул за него, и с лёгкостью открыл люк, к которому была приставлена лестница . Запах парафина и мягкий свет окутал пришедших. Эскамильо спустился первый и подал руку Лале.

Та не могла вымолвить ни слова. Оказавших в просторном подвале, уставленном самыми разными вещами (начиная от облупившихся статуй и обломков витражей и заканчивая предметами мебели и книгами), она как будто впервые заметила, что дрожит. Руки совсем покраснели, кончик носа не чувствовался, щеки покалывало от холода. Девушка потёрла руки друг о друга, приложила их к шее и, немного согрев, стала пощипывать лицо.

Откуда-то негромко звучала музыка. Эск направился туда.

— Что это? — Колин, которого увиденное вроде и удивило, а вроде и оставило равнодушным, решился прервать тяжёлое молчание, повисшее между ними. Эхо его слов разнеслось по помещению и он понял, что говорить лучше шёпотом.

— Церковь. Подвал церкви. —Простодушно объяснил Эскамильо.

— Я имею в виду, что это все делает здесь? Почему рабочие не вынесли это и не перестроили? Что столько добра делает в... подвале?

Эскамильо усмехнулся.

— Эта часть церкви почти не пострадала, её решили не трогать, да и не знал никто про то, что здесь есть подвал... А если бы знал, не смог бы открыть.

— А ты тогда?.. И почему не могут открыть? Ты же открыл.

Эск понял её и обернулся. Кажется, впервые за весь день она смогла хорошо разглядеть его, сильно похудевшего, с глазами, что смотрели подозрительно и как-то по-особенному скорбно, и острыми скулами, на которые падал свет фонарика. Руки были согнуты в локтях и крепко прижаты к грудной клетки, так, будто готовился к тому, что на него вот-вот накинуться.

— Я рассказывал эту историю, наверное, раз десять за последнии три дня, но да ладно. Вы ведь оба знаете, что здесь раньше проходили какие-то странные встречи? Тогда ещё все боялись, что это какие-то сектанты. На самом деле, изначально, точнее до того инцидента, ничего подобного не было. Я, честно говоря, и не знаю что именно было, но что-то вроде "клуба борцов за свободу". Не знаю как лучше это назвать. Начались их собрания ещё в Холодную Войну, но с её окончанием встречи закончились. Некоторые продолжали видится по субботам, но и они скоро перестали приходить. Собрания проходили именно в этом подвале, а одним из участников был нынче покойный священник. У избранных членов были ключи, а мой отец оказался избранным. Я рылся однажды в его старых вещих и нашёл странный ключик. Мне понравился его внешний вид и я оставил его себе. Потом полез однажды с другом в эту церковь и мы нашли вход в подвал. Замок там был очень необычный и я почему-то решил попробовать открыть. Вернувшись на следующий день, мы обнаружили настоящие богатства.

Он замолчал и, снова повернувшись, бодро повёл их к одной из дверей.

— С того момента это место стало моим тайным. Я почти никого не приводил сюда, разве что того друга, но мы скоро перестали общаться. Да и к тому же он все боялся, что потолок обрушится. Очень боялся. А я... А я не боюсь.

Эск трижды постучал по двери. Музыка стала тише, послышалось копошение. Когда дверь отворилась, Лале пришлось зажмуриться от яркость: свечи были повсюду, горели на стенах и трёх столах. Она не сразу поглядела на Теда, который как будто специально стоял у двери , чтобы встретить их. Они вежливо поздоровались друг с другом. Лала опять взяла Колина за руку и тот доверительно сжал её ладонь. Волнение их немного спало, но недоумение усиливалось с каждой минутой.

Комната была весьма просторной, старомодной, но все-таки привлекательной. Атмосфера и запах буквально передавали историю этого мистического места.  Казалось, что в реальной жизни такого вовсе не существует, но вот, они находились в подвале старой церкви и это ломало все стереотипы. Такие декорации неплохо подошли бы для какого-нибудь детективного квеста или малобюджетного фильма.

Сквозняк, который вторгся вместе с новыми гостями, погасил пару свечей. На пороге появился Уильям Буши, кивнул как бы всем, но и как бы адресовывая этот жест Эску. Его худые пальцы чуть дрогнули, как только рыжая макушка Лалы мелькнула среди толпы. Могло показаться, что зрительный контакт их длился не меньше нескольких минут, настолько подробно они успели разглядеть  друг друга. Какой-то особый вид понимания, который не ограничивался словами. Обычно Лала не отводила глаза первой, но в этот раз внутренний стержень пошатнулся. Уилл тоже молниеносно отвернулся, сделал вид, что нет никого важнее парня рядом с ним, и завёл долгую беседу, которую, впрочем, скоро прервал Эск. Подойдя к Уиллу он спросил его о чем-то и, получив отрицательный ответ, повернулся к столу. Эск махнул парню, который стоял возле колонки и тот убавил звук настолько, что лишь прислушавшись можно было кое-как различить мотивы .

Все присутствующие обратили внимание на внезапно появившегося оратора, но тот некоторое время собирался с силами.

— Все вы знаете, зачем мы вас собрали, а если ещё не знаете, я объясню, — Эск внимательно обвёл взглядом толпу и, лишь на долю мгновения остановившись на Лале, сразу же продолжил, — Все мы знали людей... — Глубокий вздох. Уилл похлопал Эска по плечу, словно выбивая застрявшие слова, — Людей, которых жестоко убили. Страшно даже думать о тех ужасах и мучениях, которые пришлось перенести нашим друзьям, родным и любимым. Жизни, что у них отняли, не могут возместить речи мэра или соболезнования учителей. Мы тоже не сможем. Я знаю это, но считаю своим долгом почтить память каждого.

Воцарилось молчания. Многие стояли, не перешептывались и не переглядывались. Но, даже несмотря на скованность, сквозь толпу как будто протянули невидимую нить, которая связывала присутствующих.

Strawberries cherries and an angel's kiss in spring

Песня далёкой середины двадцатого столетия по-детски мило пела о лете и любви. Уиллу стало душно от мысли о том, что не будет у его друзей больше ни вина, ни клубники, ни поцелуев и ни одного дня лета. Он обратил внимание на то, что Лала, стоящая напротив него, потянулась к открытой бутылке вина. Отставив в сторону бутылку, она подняла фужер с красным вином и, внимательно разглядывая спиртное, будто силясь увидеть в нем отсвет яда, заговорила, прерывая молчание:

— Когда мне было 11, в моей жизни случилось кое-что очень неприятное. Я много плакала. Одноклассники смеялись надо мной и обзывали, а потом я заметила, что не одна такая. Неприметная, но очень красивая девочка с задней парты тихонечко всхлипывала, сидя ондна-одинешенька. Я обернулась к ней, спросила, что случилось, но она покачала головой и отвернулась от меня. Мне стало жалко её и на следующий день я пересела к ней. Знаете, жалость – это штука нехорошая, но она толкает в правильном направление Потом она подсела ко мне в столовой. Мы были ужасно одиноки и несколько недель наслаждались даже обычным молчанием в компании друг друга, боялись заговорить и разрушить даже это. Так мы подружились. Я думала, что однажды мы уедем отсюда, поступим может даже в один университет где-то в большом городе, будем снимать маленькую квартирку, жить вместе, ругаться из-за грязной посуды и пропущенных телефонных звонков, а потом мириться. Выезжать из города на каникулы и выпивать вместе вечером в пятницу.

Лала закусила губу, выдержала небольшую паузу прежде чем продолжить:

— Иногда кажется, что боль прошла. Что Дрю никогда и не существовала. Может, я её выдумала? Но, если я её выдумала, то могу и вернуть?

Голос драматически дрожал. Лала иногда пользовалась этим немногочисленным бонусом своей неуверенности, но не в ту минуту.

Боясь даже взглянуть в её сторону, Уилл старательно отводил глаза. Запах многочисленных свеч щекотал нос. Руки тряслись. Эск, заметив его нервность, несильно пнул его, вопросительно и слабо кивая. Уилл машинально махнул рукой под столом, никак не подавая вида, что он отвлёкся от происходящего. — Думаю, здесь также есть люди, для которых каждый... погибший значил не меньше. Я хочу, чтобы мы выпили и, — загадочная улыбка, которая сделала бы любую другую девушку невероятно привлекательной, но Лале предала вид ещё более страдальческий, возникла на губах, — за каждого из них. За Джулию Дрейк, Майкла Дэвиса, Чейза Монга, Шона Фогеля, Мадлен Нери, Гарри Тибодо, Андрею Литц...

Она плавно развернулась и, выше подняв бокал, закончила:

— И Анастейшу Хортон.

При упоминании последнего имени сердце Уилла пропустило удар. Взгляд его расконцентрировался, а губы растянулись в тонкой полоске. Лала заметила его реакцию.

Никто из присутствующих, кроме Эскамильо, не знал, что Уилл пришел один, потому что в больнице не застал Аны.

4.

Вспоминая об этом потом, Колин с огромным нежеланием, попытается описать случившееся, но, увы, на ум ему придёт лишь два слова. Страх и Отвращение.

Отвращение можно было списать на резкий запах свеч или на остатки худой полосатой кошки, наполовину то ли сгнившей, то ли съеденной оголодавшими крысами, которую он заметил, удачно заглянув за деревянную декоративную примерочную, пока Эскамильо разговаривал с Лалой. Колин только резко втянул воздух, вытаращив глаза и тут же отвернулся. Выругавшись про себя, он решил не беспокоить Лалу или её друга, но этот образ сигнальным огнём вставало перед глазами, стоило лишь моргнуть. Вино, вероятно, усилило ощущение. Но вот чего именно испугался Колин, он сам так и не смог понять. В какой-то момент комната показалась очень маленький, непростительно маленькой для столиких людей.

А Страх... Он был везде. Повсюду, в каждом неосвещенном углу или в месте, где поставили больше трёх свечей. Люди, которые могли бы быть его одноклассниками, друзьями, неприятелями, хоть кем-то, занимали слишком много пространства. Дышать стало больно.

Эск подошёл к Лале. Не успел он сказать ни слова, как Колин, стоявший в другом конце комнаты, унпал.

Глаза закатились, руки и ноги напряглись и начали бить о пол, понемногу усиливая частоту ударов.  Эскамильо, спасибо его быстрой реакции, пк нему:

— Черт, черт, черт! Скорую вызывайте, скорую!

Со всех сторон понеслись восклицания о том, что сигнала нет.

— Так найдите сигнал! — Приказал он и хлопнул ладонью по полу, сразу после чего взял себя в руки и попытался приподнять голову Колину и разжать ему челюсти.

Лала, которая, казалось, только поняла что происходит, подалась вперёд и крикнула:

— Нет, не...

Но было поздно. Эскамильо закричал и прижал укушенную руку к себе. Лала, улучив момент, перехватилась бразды правления. Она села на колени и, сняв куртку, подложила Колину под голову. Приподнять его было непросто, но никто не спешил помогать. Эскамильо осмотрелся вокруг. Все ещё прижимая повреждённую руку, он приподнялся и переместил стол куда подальше.

— Это должно кончиться. Не нужно скорой. — Сказала Лала, внимательно всматриваясь в Колина. По посиневшим губам растекалась кровь – ещё одни последствия от неудачной попытки Эскамильо помочь. «По крайней мере, он не раскрошил себе зубы. Надеюсь» – подумала Лала.

Не прошло и минуты, как мышцы начали расслабляться. Колин начал медленно приходить в себя. Лала, как только заметила, что он почти перестал биться в судорогах, погладила его по щеке. Заботливо, по-матерински нежно и аккуратно, она убрала слипшиеся от пота волосы с его лба.

Люди вокруг начали понемногу оживать. Начался гамм, кто-то истерично рассмеялся, ещё несколько – попытались тоже сесть перед больным, но Лала посмотрела на них, как волчица смотрит на того, кто пытается приблизиться к её волчонку: с яростью, уверенностью и готовностью разорвать.

— Расходитесь. Ничего интересного. И никакой скорой, ясно? Ни-ка-кой.

— А ты откуда знаешь, что ему нужно? — Дерзко спросила девочка, которая училась в классе на год младше Лалы. 

— Знаю. Что-то я не заметила твоего рвения, когда ему было плохо, так что заткнись лучше. 

Она сидела с ним ещё некоторе время, гладила по волосам и сжимала руку. Колин не хотел говорить, щеки его пылали.

Когда с человеком случается что-то неприятное, он может невольно подумать:  «Для этого позора я рождён? Не лучше ли мне было вообще не рождаться?». Чаще всего это – кратковременная ситуация, но для Колина, с того самого момента, как он, раскрыв глаза, увидел перед собой Лалу, а во рту почувствовал отвратительный вкус рвоты и стыда, ситуация стала становиться все хуже и хуже.

__________________
2:17.
05.12.17
Мне был необходим тот перерыв. Ребят, если что, пинайте меня периодически. Я вроде выхожу (да неужели) из апатии и не собираюсь прекращать работу над Вертиго, но сколько она продлиться, отчасти, зависит и от вас.

Да, если вы дождались, то спасибо.