Vertigo

1.

Ана не хотела открывать глаза.

2.

— Неплохой получился день.

Они пытались не думать о произошедшем. Руки Эскамильо ещё чуть-чуть дрожали не от холода, челюсти были плотно сжаты и ответы на реплики Веры получались отстраненными. Вера пыталась не обращать на это внимания и бросалась ничего незначащими фразами. 

— Да. Неплохой.

— Нам направо.

Эскамильо чуть не сказал "знаю". Просто кивнул.

— Так холодно, ужас просто...

— Угу.

— И темно...

Тихо. Молчание, растянутое шагов на тридцать.

— Та девушка... которая говорила про Андрею. Она мне понравилась.

— Да.

Эск понял смысл сказанного уже после того как ответил. Он посмотрел на спутницу и увидел, что её руки, которыми та грела покрасневший нос,  покрылись маленькими кровоточащими трещинками из-за отсутствия варежек и крема для рук. В глазах была пустота, русые волосы, как запутанные и тонкие сосульки частично выглядывали из-под шапки. Он решил отвернуться и не портить зрение.

— Ты не знаешь как её зовут?

Вера покачала головой:

— Мне неинтересны люди, с которыми я никогда не разговаривала, — и мысленно прибавила: «... и не спала».

— Её зовут Лала.

Но Вера окончательно потеряла интерес к разговору. Думала она отнюдь не об Андреи Литц, которую, на самом деле, даже чуть-чуть ненавидела.

— Я дойду сама дальше, — сказала Вера, увидев, что свет на её улице выключен. Эск удивлённо посмотрел на неё.

— С ума сошла? Я провожу.

— Нет, правда не стоит...

Одна из ранок на руке треснула – Вера слишком сильно сжала кулаки в карманах её универсальной для каждого сезона куртки. Но кроме слабого жжения ничего не почувствовала, – холод действовал как природное обезболивающее. Сначала кости зверски ныли, но сейчас она почти не замечала этого. Ей хотелось просто прийти в какое-то тёплое место и уснуть там. Она не воспринимала дом как своё «убежище». Просто иногда приходилось прятаться и от него тоже. Но был и в доме темный угол, в котором, одев все свои куртки и носки, можно было укутаться в три одеяла и свернуться клубочком. Впечатления от припадка, свидетельницей которого ей посчастливилось стать, ещё будоражили память. Выпитое за вечер комом стояло в горле. Хотелось остаться одной, поплакать, навзрыд, может закричать. Нет, дома не получится, – все проснуться и мама устроит скандал, – так что лучше поплакать одной, идя по родной (темной), улице, и дома уже "доплакаться". НО! идти нужно аккуратно, по середине дороги, ни в коем случае не по краям.

Да, парни редко провожали её до дома, а если и делали это, то только из какой-то собственной выгоды. Или из-за самолюбия. Но тут было что-то, возможно, намного худшее.

Вера почти сразу подметила эту особую жалость, которая, как ей казалось, была очень редкой для людей, а оттого, наверное, настолько противной. Ей сложно было выразить это в словах, но девушка нутром чувствовала, что Эсксмильо как будто жалел именно её. Не людей с такой же судьбой, не похожих на неё девушек, не социум, в котором она родилась, и в котором умрет, но именно её. Как отдельного человека, которого, несмотря на все недостатки, он даже уважал.

А это возможно? То есть, не в книжно-фильмовом варианте, а в реальности? Уважать таких, как она?

Последний месяц стал для Веры настоящим открытием. Казалось, она наконец-то очнулась, созрела, начала что-то осмысливать и анализировать. Склонность к саморазрушению никуда не ушла, но немного притормозила в своих планах. Вера ощущала себя нужной, просто необходимой Эскамильо. Он, склонный к апатии, мог иногда не обращать на неё внимания и переставал замечать, но, вскоре, писал. Пытался не говорить о себе и людях вокруг – больше о насущном, политике, истории, медицине и том, почему она его увлекала. Вере доставляло удовольствие слушать. Она мало что понимала, больше её увлекал сами чувства, которые он передавал ей во время рассказа. Из-за его увлеченности она даже записалась в библиотеку и взяла оттуда пару книг, которые он посоветовал. Байрон, Достоевский и Маркс, которых она понемногу читала, не производили на неё такого уж неизгладимого впечатления, как на него, зато Чехов оказался неплохим. В библиотеке она нашла несколько томов его пьес. Она не знала что такое "читать запоем", потому что никогда читать не любила, да и не хотела. Но Чехов ей нравился. Эскамильо попросил её прочитать «Дуэль», чтобы обсудить и она прилежно исполняла просьбу. 

Они нуждались друг в друге, хотя Эск навряд ли бы признался в этом, ведь любил её благородством и жалостью. Бедная маленькая глупая девочка, трахается с кем не попадя, не имеет ни копейки за душой, считает себя самой несчастной в мире. Абсолютно противоположную ситуацию проживал он внутри себя. Через отрицание выходить к прощению самого себя. Что может быть страшнее?  

Как тут не притянуться?

Зимний ветер морозом пробежал по коже.

— Тебе повезло, — внезапно заговорил Эск, смотря прямо перед собой. Он взял Вера под локоть и помог пройти через лёд, покрывший асфальт. — Лала странная. Точнее нет, не подумай, я, как друг, конечно же люблю её, но с ней непросто.

— По ней это видно, — пытаясь продолжить разговор, Вера добавила: — я думаю, ты хороший друг.

Он усмехнулся. Направив все своё внимание на фонарик, которым он светил под ноги, Эскамильо внезапно произнёс:

— У неё красивые глаза.

Вера оскорбилась и промолчала. Дыхание недовольно завибрировало в легких. 

Около её дома, когда до крыльца осталось пройти всего пару метров, Вера неожиданно остановилась.

— Спасибо за то, что проводил.

Она отодвинулась от него. Стало холоднее.

— Да ладно. Мне было несложно.

Вера слабо улыбнулась. Они не решались прощаться или даже смотреть  друг на друга. Смущение сделало все вокруг тяжелым, а ситуацию не комфортной. Но интимной. Только они, только их,  только для них и вокруг них. В этом определенно что-то было.

— Что с тобой происходит? — Спросил Эск.

— Ничего. Все нормально.

— Ты можешь сказать мне обо всем, что угодно.

— Но мне не о чем, — искренне улыбаясь, начала Вера и, пересилив себя, остановила глаза на нем: — я не умею врать.

Эскамильо видел, что не умеет.

3.

Ану заставили открыть глаза. Она верила в смерть и готова была умирать. Готовилась к этому много раз, подходила даже ближе, чем когда её кромсали в ванной. Ана любила смерть также сильно, как любила жизнь. Умирая, она будто бы рождалась, не как феникс, а как змея, которая поедает свой же хвост.

Ей хотелось боятся также сильно, как и не хотелось этого. Она любила боль, любила того, кого все в городе ненавидели, того, кто доставлял ей долгожданные шансы взлетать все выше, беря разгон в пропасти. Как немецкая готика, где все церкви имели лишь один острый шпиль: трамплин для лучшего разгона.

Ты бежишь, бежишь, бежишь, бежишь... взлёт... ты видишь?

Она не верила ни в Бога, ни в реальность людей вокруг, ни в существование кого-либо, кроме нее самой. А потому не хотела останавливать того, кого выбрала своим убийцей. Она даже не удивилась, ни капли не испугалась, узнав черты лица. Маски не было.

Ана улыбнулась. Ана плакала. Ана впервые чувствовала себя не одинокой.

В последнюю одну миллиардную от секунды, у неё вновь возник вопрос: а может, все это реально?

Все было тем, что человек никогда ничего не увидит. Все было. Все существовало.

4.
Лала тихо прикрыла входную дверь. Её дом был очень красивым, мама собственноручно расписала потолки фиолетовыми, синими и красными цветами. Жаль, что белый фон посерел и начал крошиться. Они с папой сами все оформляли и укрепляли: каждую дощечку подбирали с любовью, с заботой, старались. Может от этих искренних стараний дом сейчас рушится?

Почему они любили друг друга? Лала не знала. Почему разлюбили? Лала и этого не знала. А может не любили вовсе? Нет. Нет, нет, нет. В некоторых вещах она была уверена, просто потому, что они чувствовались.

Не могла же её гордая мать так сильно ненавидеть человека, которого не любила?

Лала на цыпочках прокралась к маминой спальне. Приотворила дверь. Никого не было. Уехала. а может и не приезжала.

Включила свет в своей комнате и сразу же погасила. Скинула одежду, разглядывая силуэт своей фигуры в зеркале, что висело в шкафу. Ничего не сложила, как её пыталась приучить мама, аккуратно, а просто комком бросила в глубь шкафа.

Дома было тепло. Лала легла на кровать, завернулась в тёплое одеяло и продрогла. Она вылезла из-под одеяла и легла поверх него. Стало мягче. Обернула ноги в два слоя. Все ещё холодно. Шурша наволочкой, она ещё несколько раз меняла позы и в итоге опять поднялась. Открыла шкаф. В чёрном зеркале она увидела своё чёрное отражение и как будто услышала чей-то вздох то ли внутри себя, то ли где-то в комнате...

Лала одела свитер. Наощупь среди помятых вещей нашла плед и, накинув его на себя, опять плюхнулась на кровать.

Она проснулась неизвестно во сколько. Боковым зрением видела, что за пределами комнаты горел свет, хотела повернуть голову и посмотреть, кажется ли ей это или взаправду, но не смогла. Мама. Мама! Она пыталась закричать, ведь кому ещё там быть, как не маме, но тех усилий, которых хватало на крик, на этот раз не хватило и на шёпот. Горло выпустило слабое, очень неповоротливое шипящее "МАма!..", а потом перестало реагировать на команды Лалы в принципе.

Все было как в замедленной съемке. Может, она снова заснула, а может пролежала так всю жизнь, онемевшая, беспомощная, немая, но тот человек... её чёрное отражение было похоже на него, но тот человек, в нем чувствовалось превосходство. В том, как он то быстрыми, то медленными рывками приближался к её кровати. В том, как наклонился над ней и в том, как насмешливо посмотрел не нарисованными глазами, в том, как осудил тем же протяжным шепотом,  который, кажется, и был им.

Человек из чёрного плетённого шепота.