Vertigo

1.

Весь следующий день Лала ходила тихая, расстроенная и часто поглядывала по сторонам. Она много времени теперь  проводила рядом с Джереми, что не могло не радовать его. Всех остальных она сторонилась, но более всего игнорировала Эскамильо. Он, на самом деле, тоже не слишком жаждал разговора с ней, а делать вид, будто они все ещё дружат, не считал нужным. Пару раз Джереми спрашивал её о том, узнала ли она что-нибудь из их ночной вылазки, но подруга ни раз не дала внятного полноценного ответа. Она сфотографировала несколько бумаг на телефон и, изучив их, видимо, за  ночь, сделала какие-то выводы, в которые не хотела просвещать ни одного своего компаньона.

Колина это вообще не интересовало. Больше заботило то, что он увидел в больнице. Он спрашивал у Криса пару раз, как бы намёками пытаясь выяснить все детали произошедшего, но тот умела сводил попытки младшего брата на нет. Колин не счёл некрасивым заговорить о новенькой несчастной девушки из больницы при родителях, пытаясь тем самым вытянуть из брата нужную информацию. Но, нужно отдать должное характеру Кристианна – он стоял до победной. Колин решил бросить старания.

Несколько раз он подрывался из дома и готов был направится к больнице, даже не зная определённой цели, но, слава Богу, вовремя останавливал себя и упрекал за глупость. Сотни фотографий Веры, сделанных со спины или сохранённых им ещё в те времена, когда аккаунты в соц сетях существовали под именем этой девушки. Он был зависим от неё достаточно давно, но не понимал этого, пока однажды не увидел её вблизи. Нет, некрасивая. Нет, не сияли её глаза как изумруды или морская лазурь с картин Тёрнера. Но была в них какая-то непередаваемая романтическая грусть, что словно ядовитый газ въелась в каждое её движение. Даже более того, в каждую улыбку, даже счастливую или радостную. Каждый вздох её был наполнен той самой неописуемой грусти с примесью нежности и нелюдимости. Да, может он и не знал никогда любви, может впервые в жизнь общался с девушкой (Лалой), что не являлась его родственницей и оттого наверное с новой силой уверовал в свою безнадежную влюблённость к той, чей образ выдумал себе больше двух лет назад. Это неважно.

Только вечером, одновременно отвечая на смс-ки Лалы и переходя пустынную улицу, он сообразил, что Вера, наверное, любит какие-нибудь ромашки или нарциссы, или какие ещё есть цветы, а он, не подумав об этом, импульсивно купил розы цвета её светлой кожи, нежно переходящей в оттенок розовых губ.

Записок не оставлял. Рисовать он тоже не умел, да и зачем ему это бесполезное занятие. Так что, не решаясь просить кого-то из знакомых медсестёр, заплатил немного незнакомому мальчику на костылях и сказал ему передать цветы девушке-блондинке из 19 палаты.

Никаких подписей. Только одно слово, выведенное почерком, который раньше он посчитал бы своим самым красивым, но тогда думал о нем только как о противных загогулинках.

«Венере»

2.

Утро было для Веры непростым. К ней снова приходила женщина из какого-то центра помощи и уговаривала подать заявление в полицию. Вера отказалась писать заявление на своих насильников. Ей было ужасно стыдно, просто противно от самой себя и ситуации, в которую она попала. Ведь думала, что сама виновата. Что повела себя неправильно, выпила и дала повод тем людям надругаться над ней. Да и не помнила она почти ничего. Только какие-то отдельные моменты и звуки, неяркие и расплывчатые, как в страшном сне. Единственное, что доказывало, что произошедшее было и вправду реальностью, это боль в нижней части таза и несколько синяков на бёдрах и запястьях. А может, там вообще был только один человек, а не двое? Второй мог просто причудиться, быть выдуманным её уставшим разумом. Нельзя подавать заявление, ни о чем не помня, а только предполагая. Вдруг привлекла того одного? Соблазнила? Нет, нет, нет, виновата она, она одна.

Эск пытался отвлечь её самыми разными способами. Приносил свои старенькие шахматы, в которые играл ещё его отец, покупал фрукты и разные вкусности, рассказывал истории из жизни, которых, к счастью, было очень много. Вера особенно любила слушать его, ведь, рассказывая, он просто преображался, становился задумчивым, но, в то же время, глаза его горели. Странно, но даже с   занимательностью слушала она про Дрю. В его рассказ она будто бы была ещё жива, вот-вот собиралась войти к ним в палату и предложить посмотреть какой-нибудь фильм. Он любил Андрею, сомнений в этом не было, но любовью была не то, чтобы странная, но отчаянная. Вера не раз задумывалась об этом. Отчего-то ей казалось, что он любил её намного больше, чем она его. Вера сожалела, что не может увидеть их вместе, посмотреть на этот счастливый союз. Наверное, она была бы даже рада за них, а может и за себя оттого, что видит счастье, – так мало его было в её жизни, что она с радостью бы посмотрела и на чужое.

Они играли в карты, когда Эскамильо спросил, скоро ли её выпишут из больницы.

— Уже завтра утром. Я сама ухожу. Мне нужно вернуться на работу, чтобы оплатить лечение.

Эск кивнул, не зная, как продолжить разговор. Медсестра рассказала ему о том, что семья Веры отказалась оплачивать счёт. Он готов был предложить ей немного денег, но не знал, как это сделать.

Опустив глаза, девушка прижимала к себе шесть заветных карт и, как будто в полусне, выкидывала их на кровать. Она собиралась спросить, не он ли послал те цветы, что пришли пару часов назад, но волнение мешало. Там была записка, но ничего дельного из неё она не извлекла, точнее говоря, не поняла вообще ничего. Отправитель был определённо или романтиком, или идиотом.

— Если хочешь, я могу заплатить... — начал Эск, и, заметив, как Вера немного сжалась, поняв его неожиданное предложение, смутился, добавляя: — Наполовину сегодня, и в течении недели, может двух, окончательно...

Вера покачала головой. Ей было сложно это выдавить, но она все-таки пересилила себя:

— Н-нет.

— ... Если нужно сегодня, я могу занять у друзей...

— Нет. Нет, не надо. — Вера так опешила, что даже отложила карты. Эск увидел бубновую и червонную шестёрки, прежде чем поднял глаза от её рук, на которые смотрел все то время, пока они говорили.

Парень вздохнул. Решив, что продолжать разговор не стоит, он кинул карту. Вера с облегчением восстановила молчание.

Уходя, он попросил её, если она, конечно, сможет и захочет, позвонить ей вечером. Эск не стал объяснять зачем и почему ему это нужно, хотя Вера и не спрашивала.

Через два часа, пока она спала беспокойным, жарким сном, медсестра принесла ещё один букет цветов с аккуратной карточкой, где было написано всего одно слово: «Венере»

3.
— Мне больно говорить о горе, что обрушилось на наш город. Погибшие ребята, те самые, кого большинство из вас знали как близких друзей или просто хороших людей, теперь ищут своего упокоения в земле. Мы собрались здесь для того, чтобы почтить их память...

Лала не плакала. Глаза её намокли, и сама девушка, замерзшая и измотанная, стояла, уткнувшись носом в шерстяной шарф. Холодно, безумно холодно. Жёсткий ком встал посреди горда, она кое-как держалась на ногах. Несмотря на все произошедшее, Лала считала своим непременным долгом ходить исключительно на каблуках, выглядеть ухоженно и смотреть на всех гордо. Это она делала отнюдь не потому, что была такого сильно темперамента, но потому, что не желала показывать кому-либо свою слабость более, чем парою слезинок. Как будто никто не причисляете к убитым её лучшую подругу, а она просто сильно поссорилась с родителями или расстроена от чего-то, а потому и ходит такая угрюмая, но держит себя в руках, понимая, что проблема-то пустяковая.

Происходящее казалось ей просто клоунадой. Собрали, видите ли, полгорода, если не большую его часть, чтобы слушать долгие бессмысленные изливание мэра, которого почти и не колышат эти убийства. Скорее он боится того, что люди станут ещё чаще уезжать из города или производство пойдёт на спад.

Задумавшись о своём, девушка вздрогнула от неожиданности, когда кто-то похлопал её по плечу. Негромко воскликнув, она обернулась и увидела перед собой Эска.

— Тихо, тихо... — Сказал он, приобнимая её за плечи. Она крепко прижалась к нему, лицом уперевшись в мягкое плечо. Поздоровалась с ним, и глубоко набрала морозный воздух в лёгкие.

Эскамильо наклонился к её уху и прошептал:

— Пойдём отсюда.

Лала не сопротивлялась, когда он потянул её за руку и повёл к выходу. Она, в свою очередь, кивнула Колина, стоявшему рядом и он пошёл за ними.

Лала нетерпелось из толпы, окружившей сцену, на которой вещал мэр в окружении нескольких огромных фотографий. На всех фотографиях улыбались молодые, полные жизни люди, а внизу их плечи перетягивали чёрные траурные ленты. Она не могла долго смотреть на это и потому была безумно рада возможности сбежать.

— Куда мы? — Спросила она.

— Сама увидишь. — Ответа Эскамильо пришлось немного подождать, пока они не покинули место проведения поминок, которое устроили в самом большом из трёх парков города.

Колин, следовал за ней, немного волнуясь и морщась. Он заметил, как Лала незаметно, но с опаской выдернула руку у Эскамильо и отстала от него шага на четыре. Можно было, конечно, оправдать это тем, что парень спешил или тем, что Лала боялась поскользнуться или споткнуться в сапогах, но он, каким-то необъяснимым для него самого фибром, уловил её волнение и, что самое странное, недоверие.

Они продолжали идти за Эском, отставая и часто проглядывая друг на друга. Лала взяла Колина за руку, который, в свою очередь, пытался запомнить дорогу. Было ужасно темно, несколько фонарей погасло и это усилило испуг девушки. Тем не менее, она продолжала идти, как будто вперёд её тянуло какое-то изощрённое любопытство. Такое же любопытство тянет маленького оленёнка оторваться от стаи и пойти искать водопой.

Вечерело. Солнце отпускалось за облака, забирая свет и все тёплое, что было в мире. Когда Эск обернулся, он словно вышел из транса, в котором шёл все это время и заметил, что его спутники отстали от него не меньше чем на три метра. Ещё один фактор заставил его удивиться: испуганное лицо Лалы. Тут он вспомнил, что она ведь не разговаривала с ним дня два, буквально избегала и не отвечала на сообщения.

— Эй, что случилось? — Мягко спросил он.

Девушка с напускным спокойствием ответила:

— Ничего. Скользко. Идти не могу. Он меня поддерживает.

Эск, кажется, только что заметил парня рядом с ней. Ему показалось, что где-то он его определённо видел, — слишком знакомым было это прямоугольное лицо с негармоничными, но отчего-то приятными чертами, и огромные проницательные и по-детски блестящие глаза, — но где – не помнил.

— А... — Эскамильо кивнул на парня.

— Колин, — объяснила Лала, крепче прижимаясь к другу. Колину передалось волнение девушки, которому он никак не мог найти полного рационального объяснения.

— Очень приятно, — Эскамильо преодолел разделяющее их расстояние и не придал значения тому, как засуетилась Лала. Она вырвала ладонь из руки Колина и, быстро обхватив его за локоть, засунула руку в карман, нащупывая что-то.

Эск протянул Колина ладонь для рукопожатия и тот, поколебавшись чуть больше секунды, пожал её. Он посмотрел в глаза Эска, лицо которого скрывала ночная тень. Зато свет падал прямо на их парочку и Эскамильо разглядел недоверие во взгляде нового знакомого.

— Пойдём? — Он обращался к Лале и заметил как она рука, засунутая в карман, напряглась. Девушка, кивнула, после пары секунд раздумья, во время которых она вглядывалась скорее в темноту позади, чем в него самого.

Эск продолжил идти, решив не обращать внимания на странное поведение подруги. Всего через семь минут они были на улице, по которой Лала с Колином прошли всего несколько часов назад, чтобы попасть к полицейскому участку. Лала забыла как дышать, когда поняла, что Эск ведёт их к церкви, в которой они видели нечто, очень-очень смутно напоминающее фигуру человека.

Эскамильо потянул за ручку двери и та, скрипнув, отворилась.