𝟒𝟐 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.
28 декабря.
🎵 𝐃𝐨𝐰𝐧𝐭𝐨𝐰𝐧 𝐁𝐚𝐛𝐲 — 𝐁𝐥𝐨𝐨.
Рана заживала долго. Мучительно, невыносимо долго. Каждый день Сара просыпалась и чувствовала, как тянет кожу на животе, как ноет шрам, напоминая о том, что её тело больше никогда не будет прежним.
Она ненавидела смотреть на себя в зеркало. Раньше, до Тома, её кожа была гладкой, чистой. А теперь? Теперь это была карта боли. Каждый шрам — отдельное воспоминание. Вот этот она получила, когда Вилсон впервые увидел ее. Вот этот — когда пришлось спасаться бегством от некого человека, что похитил ее. А этот, самый уродливый, прямо под ребрами, — его прощальный подарок. Пуля, выпущенная из его пистолета, его рукой.
Но знаете, что самое смешное? Физическая боль прошла. А вот та дыра, что он прожег в груди, в районе сердца, — она не заживала совсем. Предательство — это такая гадость, которая не рубцуется.
Сара ненавидела Тома Каулитца. Ненавидела так сильно, что иногда эту ненависть можно было попробовать на вкус — горькую, как полынь. И это было хорошо. Потому что ненависть — это топливо. Это процесс. Процесс отторжения, как когда организм отторгает чужеродный орган. Том был чужеродным. Опухолью, которую она наконец-то начала выжигать.
Костя, её единственный друг в этом аду, исчез. Выяснилось, что Том просто купил его. Выдал толстую пачку купюр и сказал: «Вали. И чтобы я тебя больше здесь не видел». Костя взял деньги и ушел. Сара не винила его. В конце концов, у каждого есть своя цена. Просто стало обидно. Ещё одна маленькая трещинка в и без того разбитой вдребезги вере в людей.
Сейчас они сидели в кабинете. Огромном, холодном, стерильном. За спиной Сары была стеклянная стена во всю высоту небоскреба, за которой раскинулся Нью-Йорк — город, который теперь казался ей такой же тюрьмой, как и эта комната.
Том сидел напротив, уткнувшись в бумаги. Деловой, спокойный, будто ничего не произошло. Будто не он стрелял в неё два месяца назад. Теперь она, видите ли, «представитель бизнеса Кингов». Раз в неделю должна приползать в логово зверя, отчитываться, как дрессированная собачка, и передавать отчеты лично в руки.
«Я доверяю тебе», — сказал он тогда, вручая ей контракт. Сара чуть не рассмеялась ему в лицо. Доверяет? Этот человек не доверяет даже собственному отражению. Он просто ждет. Ждет момента, когда она кинется на него с ножом, чтобы иметь моральное право пристрелить её во второй раз. Что ж, она не будет его разочаровывать. Он выстрелил ей в живот. Она выстрелит в голову. Всё честно.
Повязка под рубашкой снова съехала. Чертова марля постоянно сползала, впиваясь в свежий рубец. Сара дернулась, пытаясь поправить её незаметно, но со стороны это выглядело так, будто она танцует на стуле странный танец.
Том тяжело вздохнул. Даже не поднял головы, просто шумно выдохнул, давая понять, как сильно она его раздражает.
— Хватит ерзать, — его голос был ровным, металлическим. Приказ, не просьба.
Сара закатила глаза к потолку, одернула край рубиновой шелковой рубашки, которая противно липла к телу, и демонстративно уставилась в окно. Она будет молчать. Она имеет право молчать.
— Что по проекту с Хьюмон на следующую неделю? — спросил он, по-прежнему не глядя на неё, перелистывая страницу.
Сара молчала. Смотрела на облака. Считала про себя до ста.
В кабинете повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Прошла минута. Две.
Том оторвал взгляд от бумаг и поднял голову. В его глазах не было злости. Там было что-то другое. Любопытство? Удивление? Он чуть заметно усмехнулся. Уголки губ дрогнули, но это не было похоже на насмешку. Скорее на то, как взрослый смотрит на капризного ребенка.
— Ты игнорируешь меня? — спросил он. Голос звучал мягко, даже как-то... ласково, что ли. Это было хуже, чем если бы он орал.
Сара стиснула зубы так, что скулы свело. Продолжала смотреть в окно. В стекле отражался он — сидит в своём дорогом костюме, такой спокойный, уверенный в своей безнаказанности.
— Сара, — протянул он, словно пробуя её имя на вкус. — Я с тобой разговариваю. Это невежливо.
Невежливо? ОН заговорил о вежливости? Человек, который прострелил ей кишечник и бросил умирать на обочине?
Сара резко развернулась к нему. Глаза горели, щеки вспыхнули румянцем.
— Да пошел ты! — рявкнула она так, что, кажется, стекла за её спиной задрожали. — Со своим проектом, со своей вежливостью и со своим ебаным...
Она не договорила. Потому что Том вдруг откинулся на спинку кресла и расхохотался.
Громко, искренне, запрокинув голову. Он смеялся так, будто она сказала самую смешную шутку в его жизни. Будто её ярость была для него не угрозой, а спектаклем. Будто он снова выиграл.
Том откинулся на спинку кресла и, не глядя на неё, потянулся за бумагами, что лежали на столе рядом с Сарой. Корпусом он подался вперёд, на секунду оказавшись опасно близко, а потом снова плюхнулся на своё место и принялся рассеянно листать отчёты.
— Миленько, — наконец сказал он, словно подводя итог её вспышке. — Ты ещё злишься?
Сара буквально задохнулась. Воздух застрял в лёгких ледяным комом.
— Ты серьёзно?
Каулитц дёрнул бровью, даже не удосужившись поднять взгляд. Он всё так же смотрел в бумаги, изучая цифры, которые давно знал наизусть.
— Господи, ты серьёзно, — уже не спросила, а утвердила Сара. Она поджала губы и резко отвернулась к окну, туда, где под ногами, далеко внизу, шумел сумасшедший Нью-Йорк. Там, внизу, у людей были нормальные проблемы: кофе остыл, такси не приехало, начальник сволочь. А здесь, на пятьдесят каком-то этаже, сидел человек, который прострелил ей живот и теперь спрашивал, злится ли она.
— Том, ты сделал мне больно, — выдохнула она в стекло.
Тяжелый вздох. Шелест бумаги.
— Я сказал, для чего это сделал, — его голос звучал устало, без капли эмоций.
Сара хмыкнула, криво, зло.
— Ну конечно.
Она замолчала. Хотя могла бы говорить часами. Могла бы выплеснуть на него всё: какую боль он причинил, как она ненавидела его каждую ночь, лёжа в комнате и считая трещины на потолке, как рыдала в подушку, когда никто не видел. Но нет. Не дождётся. Он только этого и хочет — её эмоций, её чувств. Чтобы убедиться: она всё ещё его. Что он всё ещё ей нужен.
А он нужен. Нужен, чёрт возьми. До дрожи, до скрежета зубовного, до того отвратительного, липкого чувства в груди, от которого хочется лезть на стену. И это бесило сильнее всего.
Вдруг скрипнуло кресло. Том поднялся, обошёл стол и остановился прямо перед ней. Сара демонстративно уставилась в другую сторону. Она уже собралась развернуться вместе с креслом, показать ему спину, но не успела — его ладони с силой легли на подлокотники, блокируя любое движение.
— Сейчас я скажу первый и последний раз, а там уже твоё дело — понимать меня или нет, — предупредил он.
Сара смотрела в пол. На его дорогие ботинки. На идеально выглаженные брюки. Куда угодно, только не в его глаза. Но вдруг его пальцы мягко, почти невесомо коснулись её подбородка и приподняли. Он тут же убрал руку, словно обжёгся, но требование выполнила — она смотрела на него. Глаза в глаза. Чёрные в голубые. Безумные в растерянные.
— Ты же хотела знать правду, которую знаю я? — спросил он тихо. — Я расскажу. Но ты будешь смотреть на меня. Поняла?
Сара моргнула. Один раз. Этого было достаточно.
Том тяжело вздохнул и начал. Издалека. С той точки отсчёта, о которой она даже не догадывалась.
— Я знал о тебе задолго до нашего знакомства. Мой отец лишил меня наследства из-за того, что Вилсон нашептал ему в уши. Я хотел отомстить. Гриир... он планировал перехватить тебя. Убить.
Сара дёрнулась, но подлокотники держали крепко.
— Ты дочь Дэвида. А Дэвид с Грииром раньше были как братья. Вместе бизнес вели, вместе деньги зарабатывали, вместе людей убивали. Но после одной ситуации мой отец ушёл от него. Началась вражда.
Слова лились медленно, вязко, как патока. Голова Сары не успевала переваривать. Она хотела правды об отце — но оказалась совершенно не готова к тому, что правда будет такой.
— Отец решил, что ваш род... — Том запнулся, подбирая слова, будто боялся, что она взорвётся. — Безумен. Твой отец своими действиями только подтверждал это. И Гриир решил избавиться от вас.
Сара сглотнула. Горло пересохло, во рту появился привкус металла.
— От твоего отца, от твоих родственников. Твою мать он искал, но она пряталась так хорошо, что он просто оставил её, — Том замолчал, всматриваясь в её глаза, и тихо закончил: — Ты хотела знать, кто убил твоего отца? Думаю, ты сама уже поняла.
— Ты врёшь, — Сара мотнула головой. — Ты бы не стал держать меня рядом из-за этого.
— Стал бы, — Ответ прилетел мгновенно, без раздумий. — Стал, потому что хотел отомстить отцу. Показать, что я умнее, решительнее, хитрее. Что я могу делать то, что он не может. Я хотел убить тебя сам, чтобы доказать: я достоин. Я должен был...
Он вдруг резко ударил кулаком по подлокотнику — глухой, тяжёлый звук, от которого Сара вздрогнула. Том опустил голову, пытаясь справиться с тем, что кипело внутри. Стыд? Злость на самого себя? Она не знала. Но видела, как напряглись его плечи, как вздулись жилы на шее.
— Том, нет, — прошептала она.
— Да, — Он поднял на неё глаза, и в них было столько боли, что у Сары перехватило дыхание. — Да, Сара. Я хотел убить тебя. Больше жизни. Думал, это сделает меня тем, кем я должен быть. Но потом... я понял, что мне это не нужно. Не нужно никому ничего доказывать. Потому что... — он запнулся, сглотнул. — Потому что мне хорошо с тобой. С тобой и на своём месте. Я собираюсь убить Гриира. Но уже не за себя. За тебя. За то, что он отобрал у тебя семью. Понимаешь?
Он отпустил кресло, выпрямился, провёл ладонью по лицу, будто стирая наваждение. Коротко хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.
— Странно это. Ощущать столько эмоций, когда раньше не чувствовал ничего, кроме злобы и желания мстить.
Сара выдохнула. Медленно, осторожно, словно боялась спугнуть момент. Ей нужно было думать трезво, но мысли путались, цеплялись друг за друга, разбивались о стену реальности. Он хотел её убить. Планировал. Выжидал. Но теперь... теперь говорит, что передумал. Что она ему нужна. Как этому верить, когда в памяти всплывает его рука с пистолетом, направленным ей в живот?
— Я ждал, — продолжил Том тише, почти шепотом. — Ждал, когда проявится твоё безумие, то самое, что у вас в роду. А потом понял... — он мелко вздрогнул и снова опустил голову. Сейчас он был похож на нашкодившего мальчишку, а не на безжалостного убийцу. — Понял, что сам тебя до этого довёл. И я жалею.
Он обернулся к ней. Взгляд — в глаза. Твёрдый, открытый, без защиты.
— Прости меня.
Сара не поняла, что произошло. Почему в груди вдруг разлилось что-то тёплое, хрупкое, почти забытое. Ей захотелось шагнуть к нему, обнять так крепко, будто от этого зависела её жизнь. Захотелось прошептать, что он не один. Что не все в этом мире — враги. Что есть она.
Но вместо слов по щеке предательски покатилась слеза. Потом вторая. Третья.
Она встала с кресла — колени дрожали, но она выпрямилась, подошла к нему вплотную и подняла глаза. Том смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в этой тёмной комнате. Будто он пил её взглядом, вбирал каждую чёрточку, каждую слезинку.
— Том, я всё понимаю, — её голос сорвался на хрип, но в словах звучала сталь. — Я прощу тебя. Но только если ты признаешься себе в одном.
Он молчал, ожидая.
— Что я не просто твой партнёр. Не игрушка. Не соучастница, — она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — Я та, кому можно доверять. Та, кто примет тебя любым. Даже после всего дерьма, что ты мне сделал.
Том понял. Конечно, он понял. Его челюсть сжалась, в глазах мелькнуло что-то похожее на панику — быстрая, едва уловимая тень, которую она бы не заметила, если бы не смотрела так пристально. Он отторгал эту мысль. Боролся с ней. Потому что если признать это — придётся признать и всё остальное.
Сара вздохнула глубоко, до боли в лёгких, до звона в ушах.
— Скажи мне это.
Это.
Три слова. Всего три слова, которые для обычных людей — просто набор звуков. А для него — непреодолимая пропасть.
Тома никогда не учили говорить «я люблю тебя». В его мире не было места для таких слов. Его учили убивать. Стратегически мыслить. Анализировать противника. Ходить на переговоры и заключать сделки. Любовь была слабостью. Любовь была тем, что убивает.
И даже сейчас, глядя на Сару, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается, он понимал: он никогда не научится этому до конца. Никогда не сможет довериться полностью. Даже ей. Потому что доверие — это роскошь, которую такие, как он, не могут себе позволить.
Он молчал. А по её щекам всё текли слёзы.
Сара кивнула. А потом вдруг улыбнулась.
Она вообще улыбалась часто — это Том знал. Её улыбка была как защитный механизм, как броня, за которой она прятала боль. Но сейчас было что-то другое. В этой улыбке — робкой, мокрой от слёз, но такой тёплой — он увидел столько нежности к себе, столько открытости и ласки, что его каменное сердце пропустило удар. Буквально. Споткнулось, замерло на секунду и понеслось дальше, как бешеное.
Она потянулась к нему и поцеловала в скулу — легко, едва касаясь губами щеки. Её ладони скользнули по его напряжённым плечам, разглаживая, успокаивая, стирая всю ту тяжесть, что копилась годами.
Том закрыл глаза и опустил голову, прижимаясь лбом к её лбу. Внутри, где-то глубоко, где он никогда никого не пускал, пульсировало одно слово: «Прости меня. Прости. Прости».
Она кивнула. Совсем чуть-чуть, но он почувствовал это движение. Словно услышала. Поняла.
— Всё хорошо, — прошептала Сара.
А потом тепло ушло.
Сначала исчезли её руки с его плеч. Потом — дыхание, которое касалось его губ. Потом — она сама. Сара спокойно, деловито собрала бумаги со стола, поправила рубашку и направилась к выходу. Она не хлопнула дверью. Не обернулась с укором. Не сказала напоследок какую-нибудь колкость.
Она ушла тихо.
И эта тишина была хуже любого крика.
Том остался стоять посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. В груди разрасталось что-то тяжёлое, липкое, незнакомое. Ему захотелось убить кого-нибудь. Желательно себя. Потому что до него вдруг дошло — медленно, болезненно, как нож под ребра, — что он сам во всём виноват.
Он родился таким. Его сделали таким. Холодным, расчётливым, неспособным сказать три грёбаных слова женщине, которая готова была принять его любым.
Она же просто девочка. Его девочка.
Которая теперь, кажется, не будет ни злиться, ни скандалить, ни требовать. Она будет просто молчать. Потому что знает: если бы он мог, если бы умел — он бы сказал.
Он бы признался.
А так — она ушла. И унесла с собой всё тепло, которое он даже не понял, как сильно ему нужно.
***
Снова крик. Истеричный, надрывный, он разодрал тишину палаты и повис где-то под потолком, смешиваясь с десятками других голосов. Здесь всегда кто-то кричал. Потому что это была психушка. Самый настоящий дурдом, с ободранными стенами, вытертым линолеумом и запахом хлорки, который не мог перебить даже смрад болезни и отчаяния.
Алисента сидела на койке, поджав ноги, и смотрела в одну точку на стене. Когда-то она была свободноц — ну, по крайней мере, так ей казалось. Когда-то у неё был дом. Была дочь. Был сын. Теперь у неё была только эта палата на шесть коек, соседка, которая разговаривала с несуществующим попугаем, и надежда.
Дурацкая, никчёмная, разъедающая душу надежда на то, что о ней вспомнят.
Алисента ждала. Ждала, что Сара — та самая Сара, которую она столько раз предавала, которой врала, которую использовала, — вопреки всему вернётся. Придёт и спасёт. Вытащит из этого ада, потому что она сильная. Потому что она умеет прощать. Потому что она... последний человек на земле, который может ей помочь.
Ведь если Сара не придёт — не придёт никто.
Мысли о сыне разъедали изнутри. Те люди, что ворвались в дом и забрали Кая, обязательно вернутся. Она чувствовала это кожей. Они придут и скажут: «Мы его убили». И тогда всё. Тогда можно будет ложиться и умирать. Потому что ради чего ещё жить, если твоего ребёнка больше нет?
Дверь со скрипом отворилась. Вошла медсестра — полная, уставшая женщина лет пятидесяти с вечным выражением брезгливости на лице. В руках она держала пластиковый поднос с тарелкой мутного супа и куском хлеба.
— Обед, Алисента, — сказала она тем слащаво-фальшивым тоном, каким разговаривают с буйногабаритными. — Хочешь кушать?
Алисента промолчала.
Медсестра поставила поднос на тумбочку и выудила из кармана халата бумажный стаканчик с таблетками.
— Вот, еда. А вот таблетки, выпьешь после того, как покушаешь. Хорошо?
Всё те же слова. Каждый день одни и те же. Как с маленькой. Как с неразумной.
Алисента медленно повернула голову к окну. За решёткой виднелось серое небо, и где-то там, за этим небом, был её сын. Живой? Мёртвый? Она не знала. И это незнание было хуже самой страшной правды.
— Алисента, ты слышишь меня? — голос медсестры стал строже. — Надо кушать. И таблетки пить. Доктор сказал, без таблеток тебе хуже будет.
— Отвали, — тихо, но отчётливо произнесла Алисента, не оборачиваясь.
Медсестра вздохнула — тяжело, обречённо, — поправила халат и вышла. Щёлкнул замок. Шаги затихли в коридоре.
Алисента осталась одна. Крики за стеной стихли, сменились чьим-то монотонным бормотанием. Суп остывал на тумбочке. Таблетки ждали своей очереди.
А она смотрела в окно и думала о сыне.
Она не знала, сколько прошло времени. Дни здесь смешались в одну серую массу из еды, таблеток и криков за стеной. Иногда Алисенте казалось, что она сходит с ума по-настоящему. Что та грань, которую она всегда держала, наконец стёрлась.
А потом она увидела Сару.
Та стояла в дверях палаты — в том самом белом платье, с этим своим непокорным взглядом, от которого у Алисенты всегда ёкало сердце. Живая. Настоящая. Здесь.
— Сара, — выдохнула Алисента и вскочила с койки так резко, что закружилась голова. — Сара, девочка моя, ты пришла, ты пришла, я знала, я знала...
Она бросилась к двери, но Сара стояла неподвижно. Смотрела холодно, отстранённо, будто перед ней был не человек, а пустое место.
— Сара? — голос Алисенты дрогнул. — Ты... ты слышишь меня?
— Слышу, — ответила Сара. Голос ровный, без эмоций.
— Я так ждала тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я думала, ты не придёшь, думала, что после всего... после того, что я сделала... — Алисента всхлипнула и шагнула ближе, протягивая руки. — Прости меня. Прости за всё. Я была ужасной матерью. Я предавала тебя снова и снова. Но ты же моя дочь, ты моя кровь, ты не можешь...
— Могу.
Одно слово. Короткое, как удар хлыстом.
Алисента замерла. Руки её безвольно опустились.
— Я пришла не за тем, чтобы тебя спасать, — сказала Сара всё так же холодно. — Я пришла сказать, что Кай у меня. Он в безопасности. С ним всё хорошо. Ты за него можешь не переживать.
— Кай... — прошептала Алисента, и в глазах её вспыхнула надежда. — Ты спасла его? Ты забрала его у этих уродов? Сара, девочка моя, спасибо, спасибо тебе...
— Я забрала его, чтобы он не вырос таким, как ты.
Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом.
Алисента смотрела на дочь и видела в её глазах не ненависть. Нет. Ненависть можно было бы пережить. Там было равнодушие. Пустота. Будто Алисента для неё умерла давным-давно.
— Ты... ты не заберёшь меня отсюда? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ.
— Нет.
— Но я твоя мать.
— Ты никогда не была мне матерью.
Сара развернулась и пошла к выходу.
— Сара! — закричала Алисента не своим голосом. — Сара, не уходи! Не оставляй меня здесь! Пожалуйста! Я умру тут! Я сойду с ума! Сара!
Она бросилась следом, вцепилась в дверь, заколотила кулаками по косяку.
— Вернись! Вернись, слышишь?! Ты не имеешь права! Я твоя мать! Я родила тебя! Я...
Крик перешёл в вой. Алисента сползла по стене на пол и завыла в голос, как раненый зверь. Слёзы текли по лицу, смешивались с соплями, она тряслась в истерике, колотя ладонями по липкому линолеуму.
На шум прибежали. Медсестра — та самая, толстая, с вечной брезгливостью — и молодой медбрат с усталым лицом.
— Что случилось? — спросил медбрат, оглядывая пустую палату. — С кем вы разговаривали?
— С дочерью, — всхлипывала Алисента, указывая на дверь. — Она была здесь. Только что. Она ушла.
Медсестра переглянулась с медбратом. Красноречиво так переглянулась, с жалостью и пониманием.
— Никого здесь не было, Алисента, — мягко сказала она. — Вам показалось.
— Нет! Нет, она была! Сара! Моя дочь! Она была здесь! Она сказала, что Кай у неё! Что он в безопасности!
— Таблетки не пили сегодня? — спросил медбрат, уже не сомневаясь.
— Пейте, не пейте — один чёрт, — вздохнула медсестра. — Давайте укольчик сделаем. Легче станет.
Алисента забилась, закричала, пытаясь отползти, но медбрат держал крепко. Игла вошла в вену, и сознание начало медленно уплывать.
— Кай... — прошептала она, уже проваливаясь в темноту. — Мой мальчик...
И в последнюю секунду, перед тем как тьма накрыла её с головой, Алисента увидела его.
Кай стоял в дверях. Живой. Целый. Смотрел на неё своими огромными глазами, в которых не было ничего. Ни страха. Ни любви. Ничего.
Так же, как смотрела Сара.
Алисента хотела крикнуть ему, позвать, протянуть руки, но тело уже не слушалось. Тьма сомкнулась, и последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание — это как её сын разворачивается и уходит.
Вслед за Сарой.
***
