𝟒𝟑 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.
🎵 𝐅𝐫𝐞𝐚𝐤 (𝐟𝐞𝐚𝐭. 𝐑𝐄𝐈 𝐀𝐌𝐈) — 𝐒𝐮𝐛 𝐔𝐫𝐛𝐚𝐧
29 декабря.
Сара согласилась вернуться в особняк.
Том предложил — она согласилась. Снова войти в эту золотую клетку, которая с самого начала была обмазана кровью. Просто теперь Сара знала это точно. Раньше она только догадывалась, чувствовала нутром, что здесь не всё чисто. Теперь же правда лежала на поверхности, и от неё невозможно было отмыться.
Отец.
Её отца убил Гриир. Родной отец Тома.
Она думала об этом весь вечер. Весь следующий день. Думала, когда пила кофе, когда смотрела в окно, когда пыталась заснуть. Мысль эта сидела под черепом и сверлила дыру: зачем? Зачем он это сделал? Что такого сделал её отец этому старому ублюдку, чтобы заслужить пулю? Чтобы его дочь осталась сиротой? Чтобы её жизнь покатилась под откос?
Вопросов было больше, чем ответов. А ответы были только у одного человека — у Тома. Но Сара не могла заставить себя подойти к нему.
После того разговора в кабинете Том словно исчез из её пространства. Он был рядом — она чувствовала его взгляд, видела краем глаза его фигуру в другом конце коридора, слышала его шаги. Но он не подходил. Не заговаривал. Только наблюдал издалека, будто между ними после её просьбы выросла железная стена. Такая прочная, что даже слон бы не проломил.
И Саре казалось, что между ними всё кончено. Окончательно и бесповоротно.
Даже его извинения — те самые, от которых у неё тогда сжалось сердце, — не смогли ничего изменить. Слишком много было между ними. Слишком много лжи. Слишком много крови. Слишком много всего, что не исправить словами.
А теперь ещё и это.
Гриир убил её отца. И Том — сын Гриира. Носитель той же крови. Продолжатель того же рода. Он мог быть другим, мог ненавидеть отца, мог хотеть его смерти — но факт оставался фактом. Его семья уничтожила её семью.
Сара сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на сад. Красивый, ухоженный, идеальный. Как и всё в этом доме. Как и вся её жизнь сейчас — идеальная снаружи и гнилая внутри.
Она не знала, где её мать. Та не отвечала на звонки. Не читала сообщения. Просто исчезла, как исчезают люди, которые не хотят, чтобы их находили. Может, боялась. Может, пряталась. Может, ей было всё равно.
А пойти к Тому и попросить помощи в поисках? Нет.
Это значило бы говорить с ним. Смотреть на него. Снова впускать его в свою голову и в своё сердце, которое и так уже превратилось в кровавое месиво.
Она не могла. Не сейчас.
Поэтому Сара просто сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как солнце медленно садится за горизонт. А в груди разрасталась пустота.
В комнату постучали — тихо, почти робко. А потом дверь приоткрылась, и на пороге появилась Мария. В руках она держала поднос с чайником, чашкой и маленькой вазочкой с печеньем. На её лице сияла та самая мягкая, материнская улыбка, от которой у Сары всегда странно щемило в груди.
— Здравствуйте, мисс Леруа, — сказала Мария и сделала два осторожных шага вперёд, будто боялась спугнуть дикую кошку. — Я сделала вам чай. Чтобы ваша голова слегка отдохнула.
Сара даже не повернулась с подоконника. Она продолжала смотреть в окно, на уже почти чёрное небо, за которым угасали последние лучи солнца.
— Я не просила, — её голос звучал глухо, безжизненно.
— Я знаю, — Мария не обиделась. Поставила поднос на столик и поправила передник. — Я просто решила за вами поухаживать.
Сара фыркнула. Коротко, зло.
— Как мило.
В комнате повисла тишина. Мария не уходила. Она стояла у столика и смотрела на Сару с той особенной теплотой, с какой смотрят на своих детей, даже когда те ведут себя отвратительно.
— Знаете, мисс Леруа, — наконец сказала она негромко. — Я работаю в этом доме много лет. Видела разных людей. Богатых, бедных, счастливых, несчастных. Но вы... вы особенная.
Сара усмехнулась, но промолчала.
— Томми таким я тоже никогда не видела, — добавила Мария, и в её голосе послышалась лёгкая грусть. — Он смотрит на вас так, будто вы — весь его мир. И боится подойти.
— Томми? — переспросила Сара, наконец обернувшись. В её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Вы называете его Томми?
Мария улыбнулась:
— Я его с пелёнок знаю. Он хоть и вырос в монстра, но для меня всегда останется тем мальчишкой, который боялся темноты и тайком таскал печенье с кухни.
Сара моргнула. Эта информация не укладывалась в голове. Том Каулитц, безжалостный убийца, боялся темноты? Том Каулитц таскал печенье?
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она прямо.
— Затем, что вы ему нужны, — так же прямо ответила Мария. — А он нужен вам. Я вижу, как вы смотрите на него, когда думаете, что никто не замечает. Не надо врать хотя бы себе.
Сара отвернулась к окну, сжав челюсти так, что скулы побелели.
— Вы ничего не знаете.
— Знаю, — тихо сказала Мария. — Я знаю, что он причинил вам боль. И что вы не знаете, как с этим жить дальше. Но я также знаю, что любовь — это не только счастье. Иногда это выбор. Каждый день. Выбирать человека, несмотря ни на что.
Она подошла ближе и осторожно коснулась плеча Сары.
— Чай остынет, — сказала она просто. — И голове правда станет легче. Я вам обещаю.
Мария вышла так же тихо, как вошла, оставив Сару наедине с дымящейся чашкой и мыслями, которые теперь роились в голове с утроенной силой.
Мария ошибалась.
Если бы Том действительно что-то к ней испытывал — хоть каплю, хоть искру, хоть намёк на то настоящее, о чём она просила, — он бы сказал. Он бы нашёл в себе силы произнести эти три слова, даже если бы они царапали горло, даже если бы всю жизнь его учили, что любовь — это слабость.
Но он молчал.
И это молчание говорило громче любых признаний.
Может быть, со стороны Сары это выглядело как каприз. Как требования избалованной девочки, которой мало денег, мало внимания, мало защиты. «Скажи, что любишь меня» — ну что за детский сад, правда? Взрослые люди так не поступают. Взрослые люди смотрят на поступки, а не на слова.
Но разве не в этом заключается любовь? Не в правде?
Не в том, чтобы переступить через свою гордость, через свои страхи, через всю ту грязь, что внутри, и просто сказать: «Ты мне нужна. Я тебя не брошу. Я... люблю».
Если человек не может этого сделать — значит, не любит. Всё просто.
Сара допила остывший чай и поставила чашку на поднос. За окном давно стемнело, а в комнате было тихо и пусто. Так же пусто, как у неё внутри.
***
Кай сидел на диване, уставившись в телевизор. По экрану бегали яркие разноцветные персонажи, что-то кричали, веселились, но мальчик их почти не видел. Мысли были далеко.
Он медленно потягивал сок из трубочки и наблюдал за происходящим на экране краем глаза. Сегодня приходила женщина — проверяла давление, слушала сердце, задавала какие-то вопросы. Кай отвечал односложно, потому что говорить не хотелось. Она всё равно ушла довольно быстро, оставив его одного.
Дядя Вилсон, как Кай его называл, иногда появлялся. Говорил, что помогает им с Сарой. Что Сара занята, что у неё важные дела, но она скоро вернётся. Кай кивал, но внутри росла злость.
Потому что однажды Вилсон сказал иначе.
Он пришёл вечером, уставший и какой-то дерганый, и сказал Каю прямо:
— Твоя мама тебя бросила. Сказала, что не справляется. Что не может дать тебе то, что нужно. Так что теперь ты со мной.
Кай тогда разревелся. А потом разозлился так, как никогда в жизни.
Она не могла. Она не хотела. Она оставила его, как и папа. Как и все.
С тех пор Кай ждал. Но внутри уже не надеялся — внутри жила холодная, тяжёлая злость на маму, которая обещала быть рядом и снова исчезла.
Недавно дядя Вилсон пришёл злой.
Очень злой.
Кай слышал его крики даже через закрытую дверь своей комнаты. Вилсон орал так, что стены, кажется, вибрировали. Мальчик прижался ухом к двери, пытаясь разобрать слова.
— ...пришёл, белый рыцарь, мать твою! — орал Вилсон. — Как он нашёл ту девку? Я убью его! Убью своими руками!
Кай замер. Сердце забилось часто-часто.
Кто-то пришёл. Кто-то сделал что-то плохое. Или наоборот — хорошее? Кай не понимал. Но одно он знал точно: дядя Вилсон в ярости, а когда он в ярости, лучше не попадаться ему под руку.
Мальчик тихонько отошёл от двери, забрался с ногами на кровать и натянул одеяло до подбородка. Телевизор всё так же работал, но Кай уже не смотрел на экран. Он смотрел в одну точку на стене и слушал, как за дверью продолжается крик.
Где ты, Сара? Почему тебя нет?
***
Новый год приближался, но в особняке это никак не чувствовалось.
Никто не вешал гирлянды, не ставил ёлку, не доставал праздничные свечи. Коридоры тонули в темноте — только тусклые бра горели кое-где, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Воздух стал тяжёлым, холодным, каким-то неживым. Будто сам дом затаил дыхание и ждал — чего-то плохого, неизбежного, того, что нельзя отменить.
Сара сидела у окна в гостиной, поджав под себя ноги, и смотрела на заснеженный сад. За стеклом медленно падали хлопья — крупные, пушистые, те самые, от которых в детстве у неё замирало сердце. Раньше она любила Новый год. Запах мандаринов, хлопушки, дурацкие колпаки, которые всё равно никто не носил, и этот уютный, домашний хаос, когда все говорят одновременно и никто никого не слушает.
Сейчас она чувствовала себя чужой.
Хотя, наверное, всегда ею была.
Просто раньше у неё была иллюзия, что она здесь своя. Что Том впустил её не только в дом, но и в свою жизнь, в свою голову, в свою — такую искореженную, но всё же — душу. А теперь иллюзия развеялась, и осталась только правда: она — гостья. Временная. Чужая.
Тома она не видела уже несколько дней. Он словно растворился — или заперся в своём кабинете, или уехал, никого не предупредив. Сара не знала. И не спрашивала.
Зато его приспешники — как она их мысленно называла — были везде. Они сновали по коридорам с хмурыми лицами, переговаривались шёпотом, замолкали, когда она проходила мимо. В воздухе висело напряжение — такое густое, что можно было резать ножом. Что-то происходило. Что-то, о чём ей не говорили.
Сегодня она осмелилась спросить у Нейта. Тот стоял у окна в холле, просматривая какие-то бумаги, и даже не поднял головы, когда она подошла.
— Нейт, — позвала она.
— Сара.
— Где Том?
Он поднял глаза. Холодные, пустые, ничего не выражающие.
— Это не должно тебя волновать, — сказал он ровно, без тени эмоций.
Сара пожала плечами.
— Хорошо.
И ушла. Не потому, что ей было всё равно. А потому, что не хотела показывать, как сильно её волнует этот ответ.
Но внутри всё равно играл интерес — глупый, детский, запретный. Она злилась на себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Том был как заноза — впился под кожу, и сколько ни пытайся вытащить, он сидел глубоко, и каждое движение отзывалось болью.
Она вернулась в свою комнату, закрыла дверь и села за стол. Перед ней лежали документы — те самые, которые она теперь принимала не в офисе, а здесь. Не от Тома — от его людей. Они приносили папки, молча клали на край стола и уходили. Она просматривала, подписывала, складывала в стопку. Работа. Механическая. Бездушная.
Сара открыла очередную папку, пробежалась глазами по цифрам, и вдруг поймала себя на мысли, что не видит ни одной строчки. Мысли были далеко. С Томом.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза.
— Что ты со мной делаешь? — прошептала в пустоту.
Ответа не было.
Только тишина. И снег за окном. И Новый год, который приближался, но которого никто не ждал.
Так и наступил вечер. Сара сидела в своей комнате — той самой, которую она теперь называла «золотой клеткой», — и читала книгу, чтобы хоть чем-то себя занять. Это была психология. В ней писали, что на всё нужно реагировать с холодной головой. Не поддаваться эмоциям. Действовать расчётливо, как шахматист, который видит партию на десять ходов вперёд.
Саре хотелось выкинуть книгу уже на первых страницах. Она фыркала, закатывала глаза, мысленно спорила с автором. А потом затянулась так, что уже не могла остановиться. В словах была какая-то горькая правда — та самая, которую она всю жизнь чувствовала, но никогда не могла сформулировать.
Телефон лежал на тумбочке. Сегодня она снова звонила матери — и снова никто не ответил. Это иногда её нервировало. Не потому, что они были близки. Нет. Скорее потому, что мать всегда брала трубку. Всегда. Даже когда молчала. Даже когда они ссорились. Даже когда казалось, что между ними целая пропасть.
А теперь — тишина.
Саре, как старшей сестре, хотелось знать: как там Кай? Что с ним? Всё ли в порядке у него с сердцем? Он же её единственный брат, единственный человек, о котором она действительно переживала, даже когда не показывала этого.
Вдруг телефон пиликнул.
Сара едва оторвалась от страницы, глянула краем глаза — и тут же подскочила. Схватила телефон, как будто от этого зависела её жизнь.
Том:
«Зайди ко мне».
Она вздохнула. Глубоко, тяжело, так, будто готовилась нырнуть в ледяную воду.
Отложила телефон, облизала пересохшие губы, поправила блузку. А потом мысленно стукнула себя по плечу: зачем она это делает? Поправляет блузку перед ним, будто собирается на свидание. Идиотка.
Сара направилась к кабинету Тома. Постучала — вежливо, без вызова, — подождала ответа и открыла дверь.
В кабинете было прохладно. Кондиционер работал на полную, и холодный воздух сразу же пробрался под тонкую ткань рубашки, заставляя кожу покрыться мурашками.
Том сидел за своим столом. Он буквально развалился в кресле, крутил в пальцах фишку для покера и смотрел на неё лениво, по-лисьи. В его глазах плясал какой-то опасный, самодовольный огонёк.
Вокруг сидели его люди. Билл и Луис расположились на одном диване — оба напряжённые, как струны. Третий, Нейт, стоял у шкафа, листая какие-то документы, и даже не поднял головы, когда она вошла.
Сара перевела взгляд на Тома, дёрнула бровью: ну? Зачем звал?
Каулитц вздохнул — тяжело, будто она отвлекала его от чего-то важного, — и бросил коротко:
— Выйдите все.
Не прошло и трёх секунд. Билл, Луис и Нейт испарились с такой скоростью, будто их выдуло сквозняком. Дверь закрылась, и в кабинете стало тихо — только гулко билось Сарино сердце.
— Ты что-то хотел? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Такая вежливая, — усмехнулся он, откладывая фишку. — Мне нужно поговорить с тобой. По делу. О бизнесе моего братца.
— Говори.
Он дёрнул бровью, улыбнулся — криво, с какой-то хитринкой. Кивнул на стул напротив.
— Сядь.
— Мне и стоять нормально.
— Сядь, — повторил он, и в голосе появился металл.
Сара сдалась. Села на край стула, выпрямив спину, готовая в любой момент вскочить и уйти.
— Так вот, — начал он, подаваясь вперёд. — Теперь, когда я смог отнять у своего ёбнутого братца бизнес — а по совместительству и у отца, потому что тот был его законным владельцем, — хозяйкой этого бизнеса числишься ты.
Сара вздрогнула. Открыла рот, но он не дал ей вставить слово.
— Но это слишком рискованно, — продолжил Том. — Ты женщина. И если кто узнает, что бизнесом управляешь ты, они сразу начнут целиться в тебя. Ты станешь мишенью. Кто-то захочет тебя убрать, кто-то — шантажировать. Женщина в этом мире — слабое звено. Они так думают. Не я.
— Но фактически этим бизнесом руководишь ты, — пробормотала Сара, нахмурившись.
Он хмыкнул, развёл руками.
— Ну, они же этого не знают. Поэтому мне нужно, чтобы узнали. Чтобы ещё больше людей перешло на мою сторону. Чтобы они поняли, что мой отец и его ненаглядный наследник — не такие уж всемогущие, если «недостойный» сын смог отобрать бизнес у них из-под носа.
— Забирай, — пожала она плечами, откидываясь на спинку. — Мне всё равно.
Он поджал губы, отпустил фишку — она глухо стукнула по столу, — и вздохнул.
— Это не так просто, — сказал он устало, будто объяснял ребёнку прописные истины. — Их бизнес полностью легальный. Они даже налоги платят. Государство за ними следит. Если в документах вдруг резко всплывёт моё имя, это вызовет вопросы. А вопросы нам ни к чему.
Он наклонился, открыл ящик стола и достал красную папку. Кинул её на стол так, что папка скользнула по гладкой поверхности и остановилась прямо перед Сарой.
— В этой папке, — сказал он, — официальным владельцем бизнеса Кингов указана ты. Но, как я уже говорил, это слишком рискованно...
Сара перебила его, потирая переносицу:
— Том, просто скажи, что и как тебе нужно, чтобы отдать этот чёртов бизнес. Пожалуйста.
Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. С каким-то новым выражением, которого она раньше не видела.
— Нам нужно расписаться, — сказал он.
Сара замерла.
Распахнула глаза так широко, что они стали похожи на два блюдца. Нервно усмехнулась, вглядываясь в его довольное лицо.
— Не смешно, — выдавила она.
— Тут и не нужно смеяться, — покачал он головой, и уголки его губ поползли вверх. — Чтобы всё выглядело законно, тебе, как хозяйке, нужно зарегистрировать со мной брак. Тогда всё легально перейдёт ко мне. По документам — муж наследует жене. А потом, уже в другом указе, будет наконец указано моё имя. И моя фамилия. Каулитц.
Он оглядел её — с головы до ног, наслаждаясь её растерянностью, — хохотнул и спросил:
— Как тебе?
Сара была в ахере.
Она смотрела на него, открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба, и не могла вымолвить ни слова. В голове шумело, мысли путались, сердце колотилось где-то в горле.
— Ты... — начала она и запнулась. — Ты серьёзно?
— Абсолютно, — кивнул Том, и в его глазах не было тени сомнения.
— Это безумие, — выдохнула Сара.
— Это бизнес, — поправил он. — Разница лишь в том, что вместо подписей — кольца.
Она хотела встать, хотела уйти, хотела закричать. Но вместо этого спросила:
— А если я откажусь?
Том пожал плечами.
— Ты не откажешься.
— Почему ты так уверен?
— Потому что ты умная девочка, — сказал он. — И понимаешь, что это — единственный способ выжить. И тебе. И твоему брату. И всем, кто тебе дорог.
Сара сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ты гнида, — выдохнула она.
— Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было ни злости, ни сожаления.
Они смотрели друг на друга, и в комнате повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом.
— У тебя есть время подумать, — сказал Тон, откидываясь на спинку кресла. — Но не слишком много. Два дня, максимум три.
— А если я скажу нет? — повторила Сара.
— Ты не скажешь, — улыбнулся он. — Я же говорил.
Она встала. Резко, рывком, чуть не опрокинув стул.
— Я пошла.
— Иди, — кивнул он. — Дверь закрой.
Она вышла из кабинета. Шла по коридору, не разбирая дороги, не замечая ни людей, ни картин на стенах, ни света, который лился из хрустальных люстр.
В голове крутилось одно: брак. Замужество. С ним.
Безумие. Чистое, ледяное безумие.
Но внутри, где-то глубоко, куда она боялась заглядывать, пульсировала другая мысль: «А что, если это выход?»
Сара зашла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.
Только тишина. И красная папка, которую она оставила на столе у Тома. И его слова, которые въелись под кожу: «Нам нужно расписаться».
***
____________________________
Извините за задержку, мои хорошие! Сейчас довольно тяжелый период, но я старалась над главой как могла... Бралась даже тогда, когда не могла.
Надеюсь, вы цените мои усилия 🩵