Наследница Хаоса

Мы не лечимся от прошлого. Мы просто учимся жить с тем, что от нас осталось. Шрам — это не знак исцеления. Это грубая нить, которой судьба сшивает края твоей души, чтобы ты не рассыпалась окончательно.

Сон не принёс облегчения. Он не был мягким, бархатным покрывалом, укрывающим от реальности. Он был ловушкой.

Я стояла посреди бескрайнего чёрного поля. Здесь не было ни неба, ни земли, ни горизонта — только плотная, вязкая пустота, которая давила на барабанные перепонки тишиной. Воздух был спёртым, неподвижным, словно в склепе, который не открывали столетиями.

Но я была не одна.

Слева от меня воздух задрожал, искажаясь, как над раскалённым асфальтом в полдень. В нос ударил резкий, сухой запах серы и горящего дерева — запах лесного пожара, который невозможно остановить.

Из марева вышел Хантер.

Он был прекрасен той пугающей, нечеловеческой красотой, от которой перехватывает дыхание. Его парадный мундир Академии исчез, сменившись одеждой из тёмно-багровой ткани, которая, казалось, была соткана из дыма. Его тёмные волосы развевались, хотя ветра не было, а кожа... по его щекам, по шее, по рукам бежали тонкие трещины, сквозь которые пробивалось ослепительное оранжевое свечение.

Он был не просто демоном. Он был самим пламенем, облечённым в плоть.

— Ты выбрала тьму, Хэйли? — его голос звучал низко, рокочуще, словно гул земли перед извержением. — Ты оттолкнула меня. Ты думаешь, что я слаб.

Он сделал шаг ко мне. Жар, исходящий от него, был невыносимым. Моя кожа мгновенно стала сухой и горячей, губы потрескались. Я хотела отступить, но ноги словно приросли к невидимому полу.

— Я не слаб, — прошептал он, и в его глазах, где раньше я видела небесную синеву, теперь плескалась лава. — Я могу выжечь эту болезнь из тебя. Я могу сжечь весь этот мир дотла, только чтобы согреть тебя. Просто дай мне руку.

Моё сердце сжалось от чувства вины — острого, как игла. Я вспомнила его взгляд вчера. Разбитый. Униженный. Я ударила его словами, прогнала прочь, хотя он всего лишь хотел спасти меня.

Имела ли я право? Кто я такая, чтобы отвергать спасение? Обычная девчонка, которая заигралась в богиню. Может, мне стоило позволить ему сжечь всё? Может, в его пламени я нашла бы покой?

Но прежде чем я успела ответить, справа повеяло могильным холодом.

Тени сгустились, обретая плотность, сплетаясь в высокую фигуру.

Эдриан.

Он был соткан из мрака и льда. Его лицо было бледным, почти прозрачным, как у мертвеца, а глаза — два провала в бездну, где никогда не всходит солнце. От него не исходило угрозы, нет... от него исходило абсолютное, подавляющее одиночество.

— Огонь сожрёт тебя, Хэйли, — его голос был тихим шелестом, звуком осыпающегося инея. — Он требует топлива. Он требует, чтобы ты горела.

Он протянул ко мне руку, и тени ласково обвили мои щиколотки, поднимаясь выше, остужая жар Хантера.

— Я не требую ничего, — продолжил Эдриан. — Я просто спрячу тебя. Там, где свет не найдёт. В вечной темноте, где нет боли. Где есть только тишина. И я.

Я стояла между ними, разрываемая на части.

С одной стороны — яростная, всепоглощающая страсть, обещающая власть и месть. С другой — холодное, спокойное небытие, обещающее защиту и покой.

Жар опалял лицо. Холод замораживал спину.

Внутри меня бушевал ураган. Как я могла думать о чувствах сейчас? Мир рушится. Айзек режет себя, чтобы причинить мне боль. Кхорн требует крови. А я стою здесь и не могу выбрать между двумя мужчинами, словно героиня дешёвого романа.

Это было неправильно. Это было эгоистично. Чувствам сейчас не время и не место. Я должна быть оружием, холодным и бесстрастным. Я должна думать о стратегии, о Ключах, о выживании.

Но моё глупое, предательское сердце ныло. Оно тянулось к теплу Хантера, помня наши дни в Академии, помня его улыбку. И оно же замирало от мрачного притяжения Эдриана, чувствуя в нём родственную сломленную душу.

— Выбирай! — рявкнул Хантер, и его терпение лопнуло.

Он не стал ждать. Он рванулся вперёд, его лицо исказилось гневом отвергнутого божества.

Он схватил меня за левую руку. За больную руку.

Его прикосновение не исцелило. Оно не согрело.

Оно воспламенило гниль.

Я с ужасом смотрела, как под его пальцами моя плоть начинает чернеть и осыпаться, превращаясь в тлеющий уголь. Огонь пожирал меня заживо, превращая руку в пепел, который ветер тут же уносил в пустоту.

— Ты моя! — кричал Хантер, в то время как Эдриан молча наблюдал, как я рассыпаюсь.

Боль была такой реальной, такой ослепительной, что сон треснул, как разбитое зеркало.

— НЕТ!

Я проснулась от собственного крика, который сорвал горло.

Я резко села в постели, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, готовая проломить грудную клетку. Пот струился по спине, а перед глазами всё ещё плясали оранжевые круги адского пламени.

Реальность ворвалась в сознание запахом лекарств и стерильной белизной стен.

— Хэйли!

Тёплые руки перехватили мои плечи, удерживая меня, не давая упасть обратно на подушки.

Эдриан. Настоящий. Живой.

Он был рядом мгновенно, словно и не спал вовсе. Его лицо было встревоженным, в глазах — никакой ледяной пустоты из сна, только живой, человеческий страх за меня.

Я шарахнулась от него, всё ещё не в силах отделить кошмар от яви. Мне показалось, что от его рук сейчас повеет тем самым могильным холодом.

— Тише, тише, это я, — он убрал руки, видя мою панику, и поднял ладони в примирительном жесте. — Ты в Лазарете. Всё хорошо. Это просто сон.

Я судорожно выдохнула, пытаясь унять дрожь. Просто сон.

Я перевела взгляд на свою левую руку. Она была на месте. Забинтованная, жалкая, но целая. Она не превратилась в уголь.

Но она горела.

О, боги, как же она горела.

Обезболивающее, которое вкололи мне вечером, перестало действовать. Боль вернулась не острой вспышкой, а тяжёлой, пульсирующей волной. Казалось, что под бинтами тысячи крошечных насекомых пожирают мою плоть, дюйм за дюймом.

— Больно... — прохрипела я, сжимаясь в комок. — Эдриан, как же больно.

Мне было стыдно за свою слабость. Я — Наследница Хаоса. Я должна терпеть. Но этот сон... Он вскрыл не только мои страхи перед Хантером и Эдрианом, он вскрыл мою беззащитность. Я чувствовала себя такой маленькой, такой бесполезной.

Дверь палаты распахнулась.

На пороге стоял Кристиан.

Он выглядел так, будто сам только что восстал из мёртвых: под глазами залегли глубокие тени, идеальная укладка была слегка растрёпана, а манжеты рубашки снова были закатаны. Но в руках он держал небольшую банку из тёмного стекла, и на его губах играла самодовольная усмешка человека, который победил природу.

— Хватит кричать, принцесса, — произнёс он вместо приветствия, проходя внутрь и пинком закрывая за собой дверь. — Я не спал всю ночь, смешивая драконью желчь с прахом вампиров и выслушивая нытьё призраков, не для того, чтобы вы распугали мне последних живых пациентов.

Эдриан напрягся, его рука инстинктивно легла туда, где должен быть меч. Ему не нравился ни тон алхимика, ни его присутствие, но он знал: сейчас мы зависим от этого самодовольного психопата.

Кристиан проигнорировал немой вопрос в глазах Эдриана. Он пододвинул стул ногой, сел рядом с моей кроватью и с громким стуком поставил банку на столик.

— Что это? — спросила я, с опаской глядя на мутную, серебристо-серую субстанцию, которая медленно перетекала внутри стекла, словно живая ртуть.

— Это компромисс, — ответил Кристиан, закатывая рукава ещё выше. — Между вашим желанием остаться с двумя руками и желанием вашего дядюшки превратить вас в гниющий труп.

Он отвинтил крышку. В нос ударил резкий, металлический запах — запах крови и холодного железа.

— Ты должна понимать, Хэйли, — его тон стал лекторским, почти скучным. — Я не могу исцелить эту рану. Это не физическая травма, это метафизическое отражение. Пока Айзек ранен, твоё тело будет послушно копировать его увечье. Это закон симпатической магии.

Он макнул пальцы в банку, зачерпывая вязкую мазь.

— Но если мы не можем разорвать связь, мы можем обмануть ткани, — его глаза хищно блеснули за стеклами очков. — Мы их «заморозим». Заставим клетки застыть во времени, в состоянии стазиса, прежде чем они начнут отмирать окончательно.

— Будет больно? — глухо спросил Эдриан.

Кристиан посмотрел на него как на идиота.

— Блэквуд, мы тут не спа-процедуры проводим. Я собираюсь законсервировать живую плоть с помощью некротической алхимии. Как ты думаешь?

Он повернулся ко мне.

— Дай руку. И постарайся не дёргаться. Если я промахнусь с формулой, у тебя вместо пальцев вырастут щупальца. Шучу.

Шутка не удалась. Я сглотнула и протянула ему дрожащую, пульсирующую от боли руку.

Кристиан перестал улыбаться. Его лицо стало сосредоточенным, маска цинизма сменилась холодной профессиональной жестокостью.

Он нанёс серую мазь прямо на почерневшую, воспалённую кожу.

— Агх!..

Я втянула воздух сквозь сжатые зубы.

Это был не холод. Это был абсолютный, космический ноль. Казалось, что он положил мне на запястье кусок сухого льда или опустил руку в жидкий азот. Холод был таким яростным, что он обжигал сильнее огня из моего кошмара. Он проникал сквозь кожу, вгрызаясь в мясо, замораживая кости до самого мозга.

— Терпеть, — скомандовал Кристиан.

Он не убрал пальцы. Наоборот, он начал втирать субстанцию, и вокруг его рук вспыхнуло свечение.

Оно было не золотым, как у целителей Света, и не тьмой, как у Эдриана. Магия Кристиана была болезненного, тошнотворно-зелёного оттенка. Цвета стоячего болота, цвета старой меди, цвета яда.

Под его пальцами моя кожа начала меняться.

Я с ужасом смотрела, как зелёные искры прошивают мою плоть. Это выглядело жутко, неестественно. Словно невидимая игла грубо стягивала края раны, сшивая живое и мёртвое. Я чувствовала, как под кожей натягиваются сухожилия, как насильно срастаются ткани, которые хотели умереть.

Кристиан работал быстро, его губы беззвучно шевелили слова заклинания на языке, от звучания которого у меня заныли зубы. Он вплавлял мазь в мою руку, запечатывая гниль внутри, создавая новый слой искусственной кожи поверх старой раны.

Ощущение дикого холода начало сменяться тяжёлым, ватным онемением. Рука становилась чужой, тяжёлой, словно каменной, но... она перестала гореть.

— Вот так... — пробормотал Кристиан, нанося последний штрих. Зелёное свечение вспыхнуло ярко, осветив его бледное лицо, и погасло.

Он откинулся на спинку стула, вытирая руки платком, который тут же почернел.

— Готово.

Я посмотрела на свою руку.

Чернота исчезла. Вместо жуткого, гниющего месива теперь красовался уродливый, но «спокойный» шрам. Он был тёмно-серым, бугристым, похожим на застывшую лаву или старое серебро. Он выглядел мёртвым, но он был целым.

— Она не будет прежней, — предупредил Кристиан, пряча банку в карман. — Чувствительность снизится, возможны фантомные боли на погоду или... на настроение твоего дяди. Но она функциональна. И она больше не убивает тебя.

Я осторожно пошевелила пальцами. Они слушались. Туго, словно сквозь перчатку, но слушались.

И в этот момент я почувствовала что-то ещё.

Внутри моей головы раздался глубокий, вибрирующий вздох.

Это был не мой вздох.

Кхорн.

Бог Хаоса, который бился в истерике последние сутки, чувствуя разрушение своего сосуда, вдруг затих. Он словно сытый зверь, который получил кусок мяса и свернулся клубком у очага. Ему было всё равно, какой ценой восстановлено тело — главное, что оно снова могло служить ему.

— Спасибо, — выдохнула я, всё ещё не веря, что адская пульсация прекратилась.

Кристиан лишь фыркнул, поднимаясь.

— Функциональность восстановлена на восемьдесят процентов, — констатировал он, оглядывая свою работу с самодовольством творца. — Шрам останется, чувствительность будет снижена, но зато рука не отвалится. Считайте это подарком от заведения.

Он направился к выходу, но у самой двери притормозил. Его рука замерла на ручке, и он обернулся, окидывая нас насмешливым взглядом поверх очков.

— И кстати, Хэйли... — в его голосе проскользнул яд. — Это из-за тебя наш новоявленный Принц Ада чуть не разнёс королевский дворец вчера вечером?

Я вздрогнула, вспоминая жар, исходивший от Хантера.

— Я видел оплавленный камень в западном коридоре, — продолжил Кристиан, усмехаясь. — И ковры, превратившиеся в пепел. Страсти у вас, конечно... горячие. Мой совет: держите своих поклонников на коротком поводке, принцесса. Иначе нам некого будет лечить.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Тишина, вернувшаяся в комнату, была тяжёлой, но уже не пугающей. Она была наполнена невысказанными словами.

Эдриан медленно выдохнул, провожая взглядом закрывшуюся дверь. Затем он повернулся ко мне. Тьма, которая клубилась вокруг него при Кристиане, успокоилась, став мягкой тенью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо.

Я посмотрела на свою руку. Она была серой, уродливой, чужой, но она молчала. Кхорн молчал. Боль ушла, оставив после себя лишь странную, ватную пустоту.

— Лучше... — ответила я, но мой голос прозвучал рассеянно.

Я смотрела на Эдриана, но видела не его фигуру в палате, а тот образ из моего кошмара. Тот, что был соткан из льда и мрака.

«Я спрячу тебя там, где свет не найдёт. В вечной темноте...»

В кошмаре это должно было пугать. Но сейчас, когда реальность требовала от меня борьбы, боли и жертв, его предложение казалось таким... заманчивым. Сладким. Укрыться в его тени. Перестать быть Наследницей, перестать быть героиней. Просто исчезнуть в его холоде, где никто не сможет меня достать. Ни Айзек, ни Ванесса, ни пылающий мир.

Я поймала себя на том, что разглядываю его губы, его руки, думая о том, каково это — раствориться в нём полностью.

— ...нужно действовать немедленно, пока Айзек не почувствовал, что мы заблокировали канал, — голос Эдриана доносился до меня словно сквозь толщу воды. — Кристиан дал нам время, но это временно. Мы должны как можно быстрее разорвать связь.

— А? — я моргнула, вырываясь из липкой паутины своих мыслей. — Что?

Эдриан замолчал. Он внимательно посмотрел на меня, и в его серых глазах промелькнуло понимание. Он видел, что я не здесь.

— Хэйли.

Он подошёл ближе и сел на самый край кровати. Осторожно, словно боясь спугнуть, он накрыл мою ладонь своей рукой.

Этот жест был простым, почти невинным, но он вызвал внутри меня трепет, похожий на разряд тока. Его кожа была тёплой, шершавой, настоящей. Этот контраст с ледяным образом из сна был таким резким, что у меня перехватило дыхание.

— Сейчас всё очень серьёзно, — произнёс он, глядя мне прямо в душу. — Я...

Он запнулся. Его пальцы сжались на моей ладони чуть сильнее, выдавая бурю, которую он прятал за маской спокойствия. На секунду мне показалось, что он скажет это. То, что висело в воздухе между нами с момента его возвращения из плена.

Но он одёрнул себя. Его челюсти сжались, и взгляд снова стал жёстким, сосредоточенным.

— Нет времени, — выдохнул он, отпуская мою руку, словно она жгла его. — Мы не можем позволить себе отвлекаться. Нужно найти способ разорвать твою связь с Айзеком. Иначе в следующий раз может быть намного хуже.

Он резко выдохнул и поднялся, словно находиться рядом со мной стало физически тяжело. Он прошёлся по палате — три шага до окна, три шага обратно. Как зверь в клетке.

— Айзек играет с нами, — бросил он, не глядя на меня. — Он дал нам передышку не из милосердия. Ему просто интересно, что мы будем делать с этой отсрочкой. Мы должны найти способ разорвать Nectit animas. Ванесса обещала доступ к архивам...

Он говорил о планах, о стратегии, о магии. Его голос был ровным, командирским.

Но я не слушала слова. Я слушала интонацию.

В его голосе, обычно холодном и спокойном, сейчас звенела натянутая струна. Я видела, как подрагивают его пальцы, сжатые в кулаки. Я видела, как он избегает смотреть на меня, фокусируясь на стене, на окне, на чём угодно, только не на моих глазах.

Он боялся. Не Айзека. Не смерти.

Он боялся меня. Или... себя рядом со мной?

— Эдриан, — позвала я тихо.

Он замер, стоя ко мне спиной. Его плечи были напряжены так сильно, что казались каменными под чёрной тканью рубашки.

— Ты когда-нибудь спишь?

Вопрос был глупым, неуместным. Но он заставил его обернуться.

— Сон — это роскошь, Хэйли, — ответил он устало. — Пока ты уязвима, я не могу позволить себе закрыть глаза.

— Я больше не уязвима, — я подняла свою серую, «мёртвую» руку. — Кристиан починил меня. Я в порядке.

— Нет, ты не в порядке. — он вдруг оказался рядом, в один шаг преодолев разделявшее нас расстояние.

Он опёрся руками о кровать по обе стороны от меня, нависая сверху. Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую крапинку в его радужке — серый шторм, в котором тонули корабли.

— Ты умирала у меня на руках, — прошипел он, и его голос сорвался на шёпот. — Ты кричала. Ты горела. А я стоял и смотрел, не в силах ничего сделать. Ты не понимаешь, каково это... чувствовать твою боль и быть бесполезным.

От него пахло ночью, холодной сталью и чем-то горьким, полынным. Запах опасности. Запах тьмы. Но вместо того, чтобы отшатнуться, моё тело предательски потянулось к нему.

В моём кошмаре он предлагал мне вечную тьму. И сейчас, глядя в его глаза, я поняла, почему это предложение было таким сладким.

— Ты не был бесполезным, — прошептала я, глядя на его губы. — Ты был единственным, кто остался.

Я медленно, словно давая ему шанс отстраниться, подняла здоровую руку. Мои пальцы коснулись его щеки.

Его кожа была горячей. Контраст с его ледяной магией был ошеломляющим.

Эдриан дёрнулся, словно от ожога, но не отстранился. Наоборот, он прижался щекой к моей ладони, закрывая глаза. На секунду его маска железного воина треснула. Я увидела мужчину, который смертельно устал быть сильным.

— Хэйли... — выдохнул он моё имя, и это прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Между нами возникло то самое электричество — густое, тяжёлое. Воздух в палате стал плотным. Я чувствовала, как его дыхание сбивается. Я чувствовала, как моё собственное сердце начинает биться в ритме его пульса.

Это было неправильно. Мы были в центре войны. Мой разум был полем битвы.

Но в этот момент мне было плевать.

Я провела большим пальцем по его скуле, очерчивая жесткую линию челюсти.

Он замер. Его взгляд скользнул к моим губам, задержался там на мучительно долгую секунду, а затем снова вернулся к глазам. В этом взгляде был голод. Голод человека, который годами голодал и теперь видит перед собой запретный плод.

Он чуть наклонился. Ещё дюйм — и наши губы встретятся. Я чувствовала жар, исходящий от него. Я сама подалась вперёд, забыв о боли, о Кхорне, обо всём...

Но он остановился.

Усилием воли, которое, должно быть, причинило ему физическую боль, он заставил себя не преодолевать этот последний дюйм.

— Ты не будешь одна, — произнёс он твёрдо, но хрипло, убирая мою руку от своего лица, но не выпуская её из своих пальцев. — Я вытащу тебя. Даже если мне придётся сжечь эту тьму вместе с собой.

Он сжал мои пальцы — крепко, до боли, словно давал клятву, которую нельзя нарушить.

— Мы разорвём связь. Я обещаю.

Он медленно выпрямился, разрывая наш кокон интимности. Воздух сразу стал холодным и пустым. Но искра, вспыхнувшая между нами, никуда не делась. Она просто ушла в глубину, затаилась, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть от малейшего дуновения ветра.

Я смотрела на него, чувствуя странную смесь разочарования и облегчения. Он не поцеловал меня. Он спас меня от ошибки. Или лишил единственного момента счастья?

Я не знала.

В этот момент в дверь постучали.

Стук повторился, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить копну серебристых волос и обеспокоенное лицо.

— Можно? — прошептал знакомый голос.

— Сэм! — выдохнула я, и моё сердце, измученное кошмарами и магией, вдруг забилось ровнее.

Саманта Лэнгфорд, принцесса Первого Королевства и моя единственная подруга со времён моей учёбы в Академии, скользнула в палату. Эдриан, увидев её, медленно выдохнул. Он понимал без слов: мне нужно было не только его мрачное плечо, но и что-то светлое, понятное, девичье.

— Я буду в гостиной, — тихо сказал он, поднимаясь. — Вам нужно поговорить.

Он кивнул Саманте — вежливо, но сухо, как солдат принцессе, — и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Его шаги стихли, и вместе с ним ушла тяжесть невысказанных слов.

Саманта тут же бросилась ко мне, но замерла в шаге от кровати, увидев мою руку.

— О, боги... — прошептала она, глядя на серый, бугристый шрам, который оставила мазь Кристиана.

Она не отвернулась. В её глазах не было отвращения, только искренняя боль.

— Это выглядит хуже, чем есть на самом деле, — соврала я, пытаясь улыбнуться. — По крайней мере, больше не болит.

Саманта шмыгнула носом, сбрасывая с себя королевскую маску, и села на край кровати, вываливая содержимое своих рук на одеяло.

— Я принесла тебе нормальные вещи, — затараторила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Эта больничная сорочка просто ужасна, она пахнет тоской. Вот... моё платье, оно свободное, не будет давить на руку. И расчёска. И шоколад с орехами, который ты любишь. Я украла его с кухни, пока повар не видел.

Я посмотрела на эту кучу «нормальности» — шёлк, гребень, сладости — и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от боли, а от благодарности.

— Спасибо, Сэм.

Она развернула плитку шоколада, отломила кусок и протянула мне.

— Я слышала, Хантер приехал, — сказала она, глядя, как я жую. — Слуги говорят, он разнёс половину западного крыла. Что у вас случилось?

Я кивнула, глотая сладкий шоколад, который казался сейчас вкуснее амброзии.

— Я прогнала его.

Саманта удивлённо приподняла бровь.

— Ты? Прогнала Хантера?

— Я больше не та девочка, Сэм, — тихо ответила я, глядя на свои руки. — Я не уверена... что вообще что-то к нему чувствую. Раньше он казался мне солнцем. А теперь... теперь мне кажется, что его огонь просто выжигает мне глаза. Он хочет спасти придуманный образ, а не меня настоящую.

Саманта вздохнула. Она взяла расчёску и жестом попросила меня повернуться спиной.

— Знаешь, — произнесла она, осторожно начиная распутывать мои волосы, сбившиеся после лихорадки. — Раньше я тебе завидовала. Ты была свободной, весёлой, у тебя были романы, тайны... А я была просто «Дочерью Ванессы». Куклой в золотой клетке.

Гребень мягко скользил по прядям, её движения были уверенными и успокаивающими. Это был простой бытовой ритуал, но в нём было больше магии, чем во всех заклинаниях мира.

— А теперь я смотрю на тебя, — продолжила она тише, — и понимаю, какая это тяжесть. Как глупо сейчас играть в любовь, стоя на пороге смерти. Ты несёшь мир на своих плечах, Хэйли. Неудивительно, что школьная влюблённость кажется тебе фальшивкой.

— Ты права, — я закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями подруги. — Всё стало слишком сложным.

— Кстати, о сложном, — Саманта сменила тему, стараясь разрядить обстановку. — Дворец пустеет. После того, что устроил Айзек, «высший свет» разбежался, как крысы с тонущего корабля. Послы, герцоги, советники... все вдруг вспомнили, что у них есть срочные дела в загородных поместьях. Мама в бешенстве, но сделать ничего не может.

— Значит, мы остались одни, — усмехнулась я. — Только мы и сумасшедшие. Вроде Кристиана.

При упоминании алхимика рука Саманты с расчёской на секунду замерла.

— Кристиан... он был здесь? — её голос дрогнул, став чуть выше.

— Был, — фыркнула я. — Этот садист чуть не заморозил мне руку насмерть. Он гениален, не спорю, но у него манеры мясника. Как Ванесса вообще его терпит?

— Он... он не такой плохой, когда узнаешь его лучше, — вдруг заступилась Саманта.

Я обернулась, рискуя выдернуть прядь.

На щеках принцессы цвёл отчётливый, нежный румянец. Она тут же отвела взгляд, делая вид, что очень занята распутыванием узелка на моих волосах.

— Сэм? — я хитро прищурилась. — Ты что, краснеешь?

— Ничего я не краснею! — возмутилась она, но её уши предательски полыхнули алым. — Просто здесь душно. И вообще... мы с Кристианом росли вместе, можно сказать. Он часто бывал во дворце, его отец был придворным лекарем.

— И? — надавила я.

Саманта тяжело вздохнула, опуская руки с расчёской. Её лицо стало грустным.

— И ничего, Хэйли. Да, он мне... нравится. Уже давно. Он единственный, кто никогда не смотрел на меня как на титул. Он всегда дерзил, шутил, давал мне читать запрещённые книги по алхимии.

Она горько улыбнулась.

— Но я — Принцесса. Наследница трона, если с мамой что-то случится. Я не могу связать свою жизнь с алхимиком, у которого даже нет дворянского титула. Протокол, долг, династические браки... Ты же знаешь маму. Она скорее скормит меня дракону, чем позволит выйти за «обслугу».

Я взяла её за руку — здоровую за здоровую.

— Мне жаль, Сэм.

— Не надо, — она тряхнула головой, отгоняя грусть. — Сейчас не время для романтики. Сейчас главное — выжить. И если мазь Кристиана помогла тебе, значит, он молодец. Даже если он ведёт себя как заносчивый индюк.

Мы рассмеялись. Впервые за эти дни мой смех был искренним, лёгким.

Мы просидели так ещё час, болтая ни о чём и обо всём сразу. Мы обсуждали платья, ели шоколад, вспоминали глупые шутки из Академии. За окном сгущались тучи, в коридоре уже дежурил мрачный Эдриан, а где-то далеко Айзек строил планы по уничтожению мира.

Но здесь, в этой маленькой палате, пахнущей какао и духами Саманты, я впервые за долгое время почувствовала настоящее, глубокое спокойствие.

Это было затишье. И я знала, что оно не продлится долго.