Наследница Хаоса

Тонущему нельзя хвататься за того, кто горит.

Тишина в палате давила на уши сильнее, чем грохот битвы.

Я стянула с плеч больничную сорочку — грубую, пропитанную запахом лекарств и чужой боли ткань. Она упала на пол бесформенной белой кучей, похожей на сброшенную змеиную кожу. Я перешагнула через неё, чувствуя странное, почти брезгливое удовлетворение. Я больше не хотела быть пациентом. Я не хотела быть жертвой, которую штопают и накачивают зельями, чтобы она могла дышать.

На стуле лежал свёрток, оставленный Самантой.

Я развернула платье. Тёмно-синий бархат, тяжёлый и мягкий, струился в руках, словно ночная вода. От ткани пахло лавандой и дорогим парфюмом — запахом другого мира. Мира, где главной проблемой был выбор туфель для бала, а не выбор между смертью и безумием.

Надевая его, я чувствовала себя самозванкой.

Ткань облегла тело идеально, но ощущалась чужой, словно я натягивала на себя чужую жизнь. Это была броня принцессы, а не воина. Но мне была жизненно необходима эта ложь. Хотя бы на час. Хотя бы на несколько минут.

Я подошла к зеркалу.

Взгляд тут же упал на левую руку. Рукав платья был ещё не опущен, обнажая работу Кристиана.

Серый, бугристый шрам, похожий на застывший поток серебра, опоясывал запястье и ладонь. Он не выглядел как человеческая плоть. Это была заплатка. Печать, сдерживающая распад. Я пошевелила пальцами — они отозвались с секундной задержкой, словно сигнал проходил сквозь толщу ледяной воды.

— Ты уродлива, — прошептала я своему отражению, но в этом не было жалости. Только констатация факта.

Я резко одёрнула рукав, скрывая мёртвое серебро под бархатом.

Вот так.

В зеркале снова стояла просто девушка. Бледная, с тенями под глазами, но внешне — целая. Человек, а не треснувший сосуд для Бога Хаоса. Это был самообман, но сейчас этот обман был тем единственным кислородом, который позволял мне не задохнуться.

Я накинула поверх платья длинную тёплую куртку с меховым воротником, тоже принадлежавшую Саманте, и застегнула её до самого подбородка, прячась в ней, как в коконе.

Щелчок замка прозвучал оглушительно.

Эдриан стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене. Он не спал. Казалось, он вообще перестал нуждаться в отдыхе, питаясь одной лишь тревогой и тенями.

Увидев меня, он выпрямился. Его взгляд скользнул по моему лицу, по одежде, задержался на спрятанных в карманы руках. Он всё понял. Ему не нужны были объяснения.

— Тебе нужно на воздух, — не спросил, а утвердил он.

— Здесь пахнет болезнью, — коротко ответила я. — И страхом. Я хочу почувствовать запах зимы.

Он кивнул, не говоря ни слова о безопасности, о рисках или о том, что я едва стою на ногах. Он знал, что некоторые вещи страшнее физической слабости. Например, запертая клетка собственного разума.

Мы шли по коридорам молча. Дворец казался вымершим. Слуги, встречавшиеся нам по пути, вжимались в стены и опускали глаза, стараясь стать невидимыми. Они чувствовали ауру Эдриана, чувствовали мою странную, изломанную энергетику. Мы были двумя призраками, блуждающими по руинам праздника.

У массивных дубовых дверей, ведущих во внутренний сад, Эдриан остановился.

Он толкнул тяжёлую створку, впуская внутрь поток ледяного воздуха, который ударил в лицо, выбивая слёзы.

— Я буду здесь, — произнёс он, отступая в густую тень арки.

Он не пошёл за мной. Он дал мне то, чего не мог дать ни Хантер со своей гиперопекой, ни врачи, ни даже Саманта. Он дал мне право побыть одной, оставаясь при этом под защитой. Право сделать шаг без посторонней помощи.

Я кивнула ему и переступила порог, оставляя за спиной тепло, которое больше не грело.

Вечер опустился на столицу тяжёлым, серым саваном. Солнце даже не пыталось пробиться сквозь плотную завесу облаков, оно просто растворилось в сумерках, оставив мир без теней и без надежды.

Едва я сделала шаг за порог, как холод вцепился в меня сотней ледяных иголок. Он пробирался под куртку, кусал открытое лицо, обжигал лёгкие при каждом вдохе. Но это была честная боль. В отличие от душной, сладковатой вони лазарета, пропитанной магией и гнилью, этот мороз был чистым. Он отрезвлял. Он заставлял чувствовать границы собственного тела.

Я шла по аллее, и снег под ногами скрипел сухо и жалобно, словно я ступала по битому стеклу.

Королевский сад, которым так гордилась Ванесса, был мёртв.

Здесь не было ни зимней сказки, ни волшебных огней, которые обычно зажигали для придворных. Магия ушла из этого места, оставив после себя только голую, неприглядную реальность. Деревья стояли чёрными, скрюченными скелетами, царапая низкое небо голыми ветвями. Кусты роз, укрытые на зиму, напоминали могильные холмики под грязным, слежавшимся снегом.

В этой тишине не было покоя. Это была тишина кладбища, где все звуки были поглощены землёй.

Впереди, у старого мраморного фонтана, который пересох ещё осенью, я заметила движение. Точнее, не движение, а нарушение статики. Тёмное пятно на сером фоне.

Я подошла ближе, стараясь ступать тише, хотя хруст наста выдавал каждый мой шаг.

На каменном бортике сидел Брайан.

Он выглядел пугающе неуместным в этом ледяном безмолвии. На нём не было ни куртки, ни плаща. Только форменная рубашка Академии, расстёгнутая на груди почти до середины, словно ему не хватало воздуха. Ветер трепал полы ткани, обнажая бледную кожу, но он этого не замечал.

Его плечи била крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы, должно быть, стучали, но он сжимал челюсти так сильно, что на скулах ходили желваки.

Он не пытался согреться. Он сидел, сгорбившись, уперевшись локтями в колени, и смотрел в пустоту каменной чаши фонтана.

В его пальцах, посиневших от холода, тлела сигарета. Крошечная оранжевая точка — единственный источник тепла и цвета во всём этом мёртвом саду. Дым поднимался вверх тонкой струйкой, мгновенно растворяясь в морозном воздухе, унося с собой остатки тепла его лёгких.

Я остановилась в паре шагов. Брайан — вечный шутник, душа компании, человек, который мог рассмешить даже статую, — сейчас выглядел как руина. Он был похож на солдата, который выжил после бомбёжки, но забыл, зачем ему теперь жить.

Я подошла вплотную. Снег под моими сапогами хрустел так громко, что в этой тишине звук казался выстрелом, но Брайан даже не дёрнулся. Он продолжал смотреть на серый камень фонтана, словно там, в пустой чаше, были написаны ответы на все вопросы мироздания.

Он сделал глубокую, жадную затяжку. Огонёк сигареты вспыхнул злым красным глазом, осветив его осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами. Он задержал дым в лёгких на секунду дольше, чем нужно, словно надеялся, что тот выжжет всё внутри, а затем медленно выдохнул густое сизое облако в морозное небо.

— Никогда не думал, что буду курить эту дрянь прямо во дворе королевского дворца, — произнёс он хрипло, не поворачивая головы. — Если бы ректор увидел, он бы испепелил меня на месте за нарушение устава.

— Ректор сейчас далеко, Брайан, — тихо ответила я, останавливаясь рядом. — И устав больше не имеет значения.

Он криво усмехнулся, стряхивая пепел на снег.

— Да. Ничего больше не имеет значения.

Я посмотрела на его расстёгнутую рубашку, на посиневшую кожу на шее.

— Ты замёрзнешь.

— Я не чувствую, — он пожал плечами, и этот жест был механическим, лишённым жизни. — Это странно, правда? Снаружи минус десять, а мне не холодно. Мне просто... никак.

Он наконец повернулся ко мне. В его глазах не было привычных искорок смеха. Там была мутная, стоячая вода. Он выглядел старше на десять лет. Не внешне, а тем тяжёлым, потухшим взглядом, которым смотрят люди, видевшие слишком много.

— Помнишь наш экзамен по боевой магии? — вдруг спросил он, глядя на мою куртку.

— Помню, — я кивнула, пряча руки в карманы. — Ты тогда чуть не спалил мантию преподавателя, пытаясь создать огненный щит. Мы думали, тебя отчислят.

Брайан издал короткий, сухой звук, отдалённо напоминающий смешок.

— Я тогда не спал три ночи. Меня трясло от ужаса. Мне казалось, что «неуд» в зачётке — это конец света. Что если меня выгонят, жизнь закончится.

Он снова затянулся, щурясь от едкого дыма.

— Господи, какими же мы были идиотами, Хэйли.

— Мы были детьми, — возразила я, но мой голос прозвучал неуверенно.

— Мы были слепыми котятами, — жестко перебил он. — Мы играли деревянными мечами и думали, что учимся войне. Мы боялись плохих оценок, строгих преподавателей и того, что кто-то не пригласит нас на осенний бал. Мы называли это «проблемами».

Он сплюнул на снег.

— А в это время настоящие монстры уже стояли у порога, а мы были слишком заняты, выбирая цвет галстуков.

Я молчала. Мне нечего было возразить. Я вспомнила свои переживания в Академии: ссоры с Самантой, взгляды Хантера, попытки быть лучшей на курсе. Всё это казалось теперь таким мелким, таким игрушечным. Словно я смотрела на кукольный домик, который раздавили сапогом.

— Экзамены были шуткой, — продолжил Брайан, глядя на тлеющую сигарету. — Нас учили ставить щиты от учебных заклинаний. Но никто не учил нас, как ставить щит от того, что твой друг превращается в чудовище. Или от того, что ты сам становишься пустым местом.

Он поднял на меня взгляд. В нём была не мольба, а требовательная, жестокая честность.

— Мы выросли, Хэйли. Только не так, как мечтали. Мы просто постарели за одну неделю.

Ветер усилился, швырнув в нас горсть колючего снега. Брайан поморщился, но не сделал попытки запахнуть рубашку. Казалось, он наказывает себя этим холодом, проверяет, осталось ли в нём хоть что-то живое.

Я смотрела на его руки. Они дрожали — мелкой, противной дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Пальцы, которые раньше так ловко тасовали карты или подкидывали монетки, теперь судорожно сжимали сигарету, словно это была единственная опора в мире, который потерял ось.

Вопрос висел в воздухе между нами. Тяжёлый, неизбежный, как приговор. Я знала ответ, но мне нужно было услышать его вслух, чтобы поставить точку.

— Где он? — спросила я. Мой голос прозвучал ровно, без надрыва.

Брайан замер. Он медленно поднёс сигарету к губам, затянулся до треска табака и так же медленно выдохнул, глядя, как дым растворяется в сумерках.

— Дома, — ответил он. И в том, как он произнёс это слово, не было ни уюта, ни тепла.

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Он вернулся в Ад, Хэйли. К нашему папочке. К трону, который он ненавидел всю свою жизнь.

— Зачем? — выдохнула я.

Брайан криво усмехнулся, бросив окурок под ноги и тут же придавив его ботинком, словно давил ядовитое насекомое.

— Потому что здесь ему больше нечего делать. Ты его прогнала. Академия — это песочница. А там... — он махнул рукой куда-то вниз, в сторону земли. — Там сейчас настоящая бойня.

Он полез в карман брюк за новой сигаретой. Его движения были нервными, рваными.

— Айзек добрался и туда, представляешь? Безумие твоего дяди заразно. Его люди, или просто сама эманация Хаоса... она просочилась через барьеры. В нижних кругах бунты. Демоны режут друг друга, иерархия рушится. Отец... скажем так, Люцифер не справляется. Или не хочет справляться.

Брайан щёлкнул зажигалкой. Пламя осветило его лицо — уставшее, осунувшееся, с залесшими тенями в уголках губ.

— Хантер вернулся не как блудный сын. Он вернулся как каратель. Я видел его перед отъездом. В нём не осталось ничего от того парня, который носил тебе учебники, Хэйли. Он стал... — Брайан запнулся, подбирая слово. — Эффективным. Жестоким. Холодным, как лёд, и яростным, как лесной пожар. Он готов сжигать целые города, чтобы навести порядок. Или просто чтобы заглушить то, что у него внутри.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Это была моя вина. Я толкнула его в эту бездну. Я отказалась быть его якорем, и теперь его несло в открытое море шторма.

— И что теперь? — спросила я тихо.

— Теперь война, — просто сказал Брайан. — На два фронта. Здесь — с Айзеком. Там — с хаосом и амбициями.

Он помолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты, а затем добавил тихо, почти буднично:

— Я уезжаю завтра на рассвете.

Я вскинула голову.

— Куда? В Академию?

Брайан покачал головой. Он посмотрел на меня с какой-то древней, всепонимающей тоской.

— Нет. Я еду за ним. В Ад. Я еду не воевать, — ответил он. Его голос стал твёрдым, стальным. — И мне плевать на политику Ада. Пусть они хоть перегрызут друг другу глотки.

Он подошёл ко мне ближе. Впервые за весь разговор он сократил дистанцию, и я увидела, насколько он на самом деле истощён.

— Я еду, потому что он мой брат. Он сходит с ума, Хэйли. Из-за тебя, из-за войны, из-за того дерьма, которое вешает на него Люцифер. Он на грани. Если его оставить одного, он превратится в чудовище, которого уже нельзя будет спасти. Он сожжёт себя дотла.

Брайан горько улыбнулся.

— Кто-то должен стоять у него за спиной и напоминать, кто он такой. Кто-то должен вовремя дать по морде, если он перегнёт палку. Кроме меня, некому. Все остальные его либо боятся, либо хотят использовать.

Я смотрела на него и видела не весельчака-студента, а мужчину, который добровольно подписывает себе приговор ради верности. Это было страшно. И это вызывало бесконечное уважение.

— Вот такие новости, Хэйли. Детство кончилось. Началась грязная работа.

Брайан замолчал, и тишина, наступившая после его слов, была тяжелее, чем весь этот мёртвый сад.

Он медленно разжал пальцы, позволяя окурку упасть в снег. Тлеющий кончик коротко шикнул и погас, оставив после себя крошечное чёрное пятно на серой корке наста. Брайан смотрел на это пятно так, словно это была точка в конце целой эпохи.

Затем он повернулся ко мне всем корпусом.

Ветер трепал полы его рубашки, но он стоял неподвижно, как изваяние. В его глазах, обычно таких живых и подвижных, сейчас застыла тупая, ноющая боль. И я поняла: это была боль не за себя. И даже не за Хантера.

Это была скорбь по тому, что мы все потеряли. По несбывшемуся.

— Он был готов убить за тебя, Хэйли, — произнёс Брайан тихо, но каждое слово падало в морозный воздух, как камень. — Он был готов сжечь города, если бы ты попросила. Он был готов пойти против отца, против королевы, против самого мироздания.

Брайан покачал головой, словно всё ещё не мог поверить в то, как всё обернулось.

— Я думал... я правда, чёрт возьми, думал, что между вами что-то есть. Что-то настоящее. Не просто студенческая интрижка, а... сила.

Он сделал шаг ко мне, заглядывая в глаза с отчаянной надеждой найти там ответ, которого уже не было.

— Я думал, что ты — это то, что спасёт его от... его самого.

Его слова резали без ножа. Он возлагал на меня ответственность за душу Принца Ада. Он хотел, чтобы я была той самой сказочной героиней, чья любовь исцеляет чудовищ.

Но сказки закончились в тот момент, когда Айзек вырезал руны на моей коже.

Я сунула руку глубже в карман куртки. Сквозь плотный бархат платья я нащупала своё запястье. Твёрдый, холодный, бугристый шрам. Моё персональное проклятие. Моё напоминание о том, кто я есть на самом деле.

— Я тоже так думала, Брайан, — ответила я. Мой голос был сухим, лишённым слёз. Слёзы остались в прошлом. — Я хотела верить в эту красивую историю. В то, что любви достаточно, чтобы победить тьму.

Я посмотрела на свои ботинки, утопающие в грязном снегу.

— Но правда в том, что я не героиня. И я не лекарство.

Я подняла взгляд на Брайана, позволяя ему увидеть всю ту пустоту, что поселилась во мне после ритуалов и пыток.

— Я не могу быть чьим-то спасательным кругом, когда сама иду ко дну.

Ветер взвыл в голых ветвях деревьев, словно подтверждая мои слова.

— Если я попытаюсь спасти его сейчас, я просто утащу его за собой, — продолжила я жёстко. — Или он сожжёт меня в попытке согреть. Мы оба — ходячие катастрофы, Брайан. И нам лучше держаться подальше друг от друга, пока взрывная волна не уничтожила всё вокруг.

Брайан смотрел на меня долго, изучающе. В его взгляде медленно гасла надежда, уступая место холодному, взрослому пониманию. Он увидел то, что отказывался видеть Хантер: я не была светом. Я была такой же сломленной, как и они.

— Значит, это всё? — спросил он едва слышно.

— Это всё, — подтвердила я. — Я не могу дать ему то, что ему нужно. А он не может дать мне покой.

Я сильнее сжала свою изувеченную руку в кармане, чувствуя, как холодный металл шрама отзывается тупой, привычной болью.

— Береги его, Брайан. Потому что я больше не смогу.

Брайан кивнул. Один раз. Коротко и сухо.

В этом движении не было ни осуждения, ни гнева. В нём было смирение человека, который видит, как рушится мост, и понимает, что у него нет инструментов, чтобы его починить. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то бесконечно печальное — невысказанное «жаль, что всё так вышло», — но он промолчал.

Слова закончились вместе с сигаретой.

Он плотнее запахнул на груди тонкую рубашку, развернулся и пошёл прочь по заснеженной аллее. Его фигура удалялась, сутулясь под тяжестью принятого решения, пока сумерки окончательно не поглотили его силуэт. Он растворился в темноте сада, став просто ещё одной тенью среди мёртвых деревьев.

Я осталась одна у пересохшего фонтана.

Вокруг звенела ледяная тишина. Ветер перестал выть, словно тоже затаил дыхание, наблюдая за финалом моей юности.

Я смотрела в ту сторону, куда ушёл Брайан, и чувствовала, как внутри образуется вакуум. Круг распался. Тот маленький, уютный мир Академии, где мы были неразлучной компанией, рассыпался в прах. Брайан уезжает. Саманта заперта в золотой клетке этикета. Хантер...

Хантера больше нет в моей жизни.

Меня накрыло волной горькой, удушливой тоски от глупости произошедшего. Я прогнала его, надеясь просто выиграть время. Я думала, что это пауза. Что мы остынем, отдышимся и поговорим, как взрослые люди.

Но я забыла, кто он такой.

Хантер — максималист. Сын пламени. Он не понимает полутонов, не умеет ставить жизнь на паузу. Для него моё «уходи» прозвучало не как просьба об одиночестве, а как окончательный приговор. Он воспринял это как точку.

Он не стал ломиться в закрытую дверь. Он просто принял мой выбор с той гордой, убийственной решимостью, которая присуща его крови, и отступил. Молча собрал вещи и уехал в свой личный Ад.

Разговора не будет. Прощания не будет. Всё закончилось не красивой драмой под дождём, а тихим стуком закрывшейся двери и следами копоти в коридоре.

Холод, который до этого лишь покусывал кожу, теперь, казалось, пробрался под самую куртку, вгрызаясь в рёбра. Иллюзия «нормальности», которую дарило платье Саманты, развеялась. Я снова чувствовала тяжесть шрама на руке и тяжесть Бога в голове.

Я медленно развернулась к дворцу.

У массивных дверей, в глубокой тени каменной арки, стоял неподвижный силуэт.

Эдриан.

Он не ушёл греться. Он не исчез, чтобы заняться своими делами. Он не сдвинулся с места ни на дюйм. Он стоял там, сливаясь с мраком, молчаливый и непоколебимый, как страж у входа в склеп.

Он ждал меня.

Я смотрела на него, и последнее облачко сигаретного дыма, оставленное Брайаном, окончательно растаяло в морозном воздухе. Вместе с ним растаяли и мои мечты о том, как всё могло бы быть, если бы я осталась обычной студенткой.

Сказка кончилась. Принц уехал, не обернувшись.

Осталась только реальность. Тёмная, опасная, искалеченная пытками и магией реальность, которая ждала меня у дверей с ничего не выражающим лицом.

И глядя на Эдриана, я поняла одну простую и страшную вещь: эта тьма — единственное, что у меня осталось. И единственное, что меня не предаст.

Я сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие ледяным воздухом, и пошла к нему навстречу.