Глава II
Демон
25 июня. 2002 год.
Я иду по длинному-длинному коридору. Моя тень прыгает по стенам – то становится огромной, как гора, то совсем крохотной, как наш домик. Стены здесь серые и злые, из холодного камня, который кусается, если к нему прижаться плечом. Я шмыгаю носом и вытираю сопли рукавом кофты, размазывая их по вышитой ромашке.
— Пап! Папа! – кричу я.
И останаливаюсь. Стены отвечают мне тем же голосом, только тише, будто в коридоре спряталась еще одна злая девочка и передразнивает меня. Мой чемоданчик кажется ужасно тяжёлым, руки от него болят. Но я всё равно иду вперед, зовя его снова и снова:
— Пап! Папа!
Вдруг я ахнула и прижала ладошку к груди – прямо туда, где стучит, как делал папа, когда хотел меня насмешить и притворялся напуганным. Я посмотрела вниз. Там, где лесенка уходит в темноту, кто-то смеялся. Смех был нехороший. Громкий и резкий, как у той гиены Эд из мультика про льва. Мне стало немножко страшно, но во мне любопытно защекотало:
«Вдруг там показывают мультики?»
Я бросила чемодан и на цыпочках пошла к ступенькам. Здесь было очень темно, а пахло так, будто кто-то забыл помыть горшок. Папа бы точно их отругал, как всегда – нахмурил бы седые бровки и погрозил пальцем, а потом бы сам всё вымыл. Я села на корточки и просунула голову между холодными палками. Они пахло старыми монетами из папиной копилки. Смех внизу становился всё громче, и к нему добавился странный звук.
Шлеп-шлеп-шлеп.
Будто кто-то быстро хлопал ладошкой по мокрой коже.
— Давай! Давай, шмара! – прохрипел чей-то злой голос, низкий и хриплый, как у гиены Банзая.
И снова этот хохот гиены Эда. Я так сильно испугалась, что захотела убежать назад, к своему чемоданчику, но не смогла. Прямо надо мной выросла огромная тень. Она была выше, чем наш старый шкаф в домике. Мои губы задрожали. Я сразу узнала его – это был тот самый страшный палач в черном капюшоне из мультика про Робин Гуда, который всегда ходил с топором!
Черный Капюшон вдруг спросил:
— Новенькая?
И сделал шаг вниз, прямо на меня. Я вскрикнула, попятилась и не удержалась – кубарем покатилась по ступенькам в самую темноту.
— Ай!
Я больно ударилась локтем о грязный пол. Он был твердым и совсем голым. Почему здесь нет мягкого ковра, как в нашем домике?
В голове всё закружилось, как на карусели. Я сразу прижала руку к шее, проверяя, не порвалась ли ниточка с бусинкой, которую мне подарил папа. Бусинка была на месте. А Капюшон уже спускался следом, тяжело топая сапогами.
— Откуда ты такая неуклюжая взялась? – снова спросил он, наклоняясь так низко, что вместо лица я увидела только черную пустоту внутри капюшона.
Я задрожала. А когда сзади раздался резкий хохот, то ахнула и попятилась назад, шурша по грязному полу своими чистыми белыми штанишками.
— Линда! Иди к нам! Глянь, как Раксу разносит от «Гречки»! – выкрикнул из темноты голос гиены Эда.
Капюшон резко наклонился, и его огромная ладонь обхватила мою шею сзади, как будто я была нашкодившим котенком. Он потянул меня вверх.
«Так нельзя поднимать! Папа говорил, что это очень больно, что шейка хрупкая и может сломаться!» – промелькнуло в голове, но я не могла вымолвить ни слова, только дрыгала ножками в воздухе.
Он поставил меня на пол, и я тут же вжалась в холодную стену. В углу, в стеклянной банке, что-то шевелилось и тихо шипело. Это была змея, но не такая, как на озере – с добрыми желтыми пятнышками. Эта была тонкая, ярко-зеленая, как недозрелое яблоко, и очень злая. Она извивалась, и её чешуя блестела, как фантик от конфеты.
— Эт чё за мелочь? – спросила девочка противным голосом точь-в-точь, как у гиены Эда из мультика.
Она сидела на полу, и у неё были почти такие же кудряшки, как у меня, только рыжие. Но они совсем не блестели. Они были похожи на старую мочалку, которой папа моет жирные сковородки – тусклые, спутавшиеся и грязные. Я вжала подбородок в грудь, когда эта девочка-гиена ткнула в мою сторону чем-то острым и блестящим. А капюшон тяжело рухнул на грязный матрас.
— На входе нашла, – буркнул он, выуживая из кармана железную коробочку. – На, быстрее, Маргарет.
Рыжая девочка встала и подошла к капюшону. Я сжалась, когда увидела длинную тонкую иглу – не такую, какой папа зашивал мой порванный мячик. Я видела, как эта девочка с голосом Эда начала дразнить иголкой зеленую змею через какой-то мешочек, которой была затянута банка. Змея со злостью бросалась на стекло, оставляя на нем мутные капельки. Мне хотелосб закричать, что змей нельзя дразнить, но не смогла. Эта девочка что-то сделала и отдала иголочку капюшону, а потом посмотрела на меня.
Её глаза напугали меня больше змеи – огромные, с черными дырками вместо зрачков. Казалось, она смотрит не на меня, а на кого-то страшного и веселого прямо у меня за спиной.
— Как зовут, мелочь?
Я не ответила. Я только сильнее вжалась в стену и смотрела на Капюшона. Он засучил рукав своей кофты и подставил голую руку под эту иголочку. Прозрачная штучка была наполнена той змеиной жидкостью, которая смешно булькала, а потом медленно исчезла прямо у него под кожей.
Девочка с голосом гиены Эда громко щелкнула пальцами прямо перед моим носом.
— Алё, гараж! Как зовут, спрашиваю?
Я подняла на неё глаза и, дрожа, ответила:
— Папа... сказал не говорить моё имя чужим.
Эта девочка выпрямилась и медленно обернулась на другую девочку – ту, что лежала на матрасе и очень тяжело, громко дышала. Мне стало ее жалко.
— Ей плохо? У неё болит вот здесь? – я прижала ладошку к своему сердцу, прямо над ромашкой. – У папы тоже там болит. Он привез меня сюда и сказал, что заберет, как только подлечится.
Капюшон и обе девочки вдруг замолчали. В подвале стало так тихо, что было слышно, как змея скребется чешуей о стекло. Я смотрела на них, вжимаясь в колючую стену позади. Вдруг Капюшон вытащил иглу из своей кожи и сказал:
— Ракса, ты еще жива? Тут работа для тебя.
Девочка на матрасе начала медленно вставать. Она была совсем лысая, как коленка, и двигалась странно, будто её кости стали мягкими. Я вжалась в стену еще сильнее, когда она пошла на меня.
— Как никогда прежде, – прохрипела она низким голосом Банзая.
Лысая девочка встала рядом и улыбнулась мне. Я смотрела на нее и на девушку с рыжими кудряшками – она тоже улыбалась. Но их улыбки не были добрыми, как у папы. Они скалились! Прямо как те гиены из мультика, когда они загоняли львенка в угол!
— Как ты сказала? «Папа»? – лысая девочка наклонилась ко мне.
Я, дрожа, кивнула.
— Так вот, запомни... Папы твоего больше нет. А раз он запретил тебе говорить имя, мы дадим тебе новое.
Я посмотрела на них и рассердилась, сжав кулаки.
— Папа приедет! Он всегда! Всегда приезжает!
Я от обиды побежала к лестнице – там, наверху, еще было светло.
— Ну, раз так... – протянул голос Банзая прямо за моей спиной.
Я ухватилась за холодную палку в лестнице, но тут же вскрикнула:
— АЙ! БОЛЬНО!
Они схватили меня за руки и потащили назад, к банке, где была зеленая змея.
— Папа! Папа!!! – закричала я, надеясь, что он услышит меня там, наверху.
— Смотри, бракованная. Смотри... и запоминай, – прошипела девочка с голосом Эда, удерживая мою голову.
Меня крепко сжали, впиваясь пальцами в плечи. Лысая девочка достала такую же блестящую иглу, как у Капюшона, и нависла надо мной.
— Никогда больше не произноси это слово. Это будет твой первый урок.
Я почувствовала резкий, злой укол в шею, прямо рядом с моей бусинкой, и закричала во всё горло:
— ПАПА!!!!!!!!
꧁༺༻꧂
Я распахнула глаза и тяжело задышала. Собственный пульс бил по перепонкам, а моя ладонь сама по себе впилась в шею – ногти вошли в кожу как раз там, где судорожно толкалась сонная артерия. Досчитав до десяти, я заставила себя выдохнуть и зарылась пальцами в колтуны на затылке, с силой оттягивая волосы назад.
Жива. Какая досада.
Веки зажмурились с силой несколько раз, чтобы отклеить образ нулевого этажа. Я не желала смотреть в углы – казалось, оттуда вот-вот выскользнет что-то мерзкое, извивающееся и ядовитое. Как и всё в моей памяти. Стоило шевельнуться, как я тут же закусила губу: затекшую ногу прошило тысячей раскаленных иголок. Я морщилась и тупо пялилась на щель в шторах, откуда на пыльные доски падала тонкая полоска света. А когда окончательно пришла в себя, то нащупала на коленях пиджак, сумку и, наконец, вцепилась в телефон.
Палец с силой вдавил кнопку разблокировки – связи по-прежнему ноль, зато время показывало половину девятого утра. Уже двадцать шестое число. Я шумно выдохнула и без усилий приложила себя корпусом смартфона по лбу.
Блестяще, Баркли. Ты всю ночь сторожила полярную волчицу и вырубилась в самый «подходящий» для этого момент. Повезло, что тебя не сожрали прямо в этом углу.
Я откинула голову и стукнулась затылком о стену. Какого черта я вообще сюда притащилась? Приложилась еще раз, сильнее, от мысли, что нужно было просто выкинуть всё это дерьмо в первый же мусорный бак у дороги. Но нет, Элен, ты же не можешь не выпендриться. И вот до чего докатился твой драматизм.
Моя голова застыла, так и не ударившись в третий раз. Я прислушалась, пялясь в темноту второго этажа. Тут было так тихо... только старое дерево изредка скрипело под порывами ветра, да мокрые ветки шиповника скреблись о стекло. Стараясь не отрывать затекших коленей от пола, я подтянулась к подоконнику и прильнула к щели в шторах.
— Боже... – выдохнула я, на секунду прижавшись лбом к прохладному стеклу.
Я не видела ни этого шляпника, – чтоб он подавился собственным свистом, – ни его клыкастую подружку. Вокруг стояла только промокшая чаща и редкие блики солнца, застрявшие в хвое. Вообще-то я ждала, что меня прикончат еще во сне. Если бы это сделали быстро и безболезненно – я бы даже спасибо сказала. Боли в моей жизни итак с избытком. Но, видимо, пока что, лимит смертей исчерпан, и меня решили помиловать.
Глаза снова зажмурились, и я мотнула головой, понимая простую истину своей жизни. Раз выжила – расслабляться нельзя. Если этот шляпник не вломился в дом ночью, это еще не значит, что он убрался насовсем. Нужно валить отсюда, да поскорее.
Почти не дыша, я поползла к лестнице. Пиджак, телефон и сумка – всё это добро я прижимала к груди, обдирая свободную ладонь о пыльные доски. Каждая половица скрипела под моим весом, и я почти до крови закусывала язык. А добравшись до края лестницы, и вовсе замерла. Ступеньки казались бесконечными, уходящими в темноту.
Я сползала по ступеням на карачках, выверяя каждый дюйм. Главное – не шуметь, не привлечь это клыкастое создание. Понятия не имею, какой слух у полярных хищниц, но воображение услужливо рисовало перед глазами зайца с откусанной башкой. От волков не жди пощады, а от голодных – и подавно.
Нужно добраться до кейса. Взять скальпель. Хотя бы его. Иначе я чувствовала себя той шестилетней девочкой, у которой когда-то отобрали всё, даже настоящее имя. И мне нужно было выйти на свет. Включать здесь электричество было бы верхом идиотизма, да и счета в этом доме вряд ли оплачивались – ни моим отцом, ни той холеной семейкой, что так оперативно его вчера похоронила.
Стоило мне доползти до чемодана и тихо щелкнуть замками, пальцы тут же нырнули внутрь и сомкнулись на рукояти скальпеля. В тот же миг снаружи грохнул натужный рев мотора. И мою грудь сдавило так, что я боялась сделать даже маленький вдох. Я уставилась на дверь и вскочила на ноги, до боли сжимая скальпель в правой руке.
— Да ты, сука, издеваешься... – выдохнула я в пустую комнату.
Машина. Была совсем рядом, прямо под окнами. Я слышала, как кузов скребет по кустам шиповника, пока кто-то яростно выкручивал руль. Глухо прозвучал скрип тормозов, затянулась тишина, а следом за ним раздался тяжелый хлопок двери. Этот звук ударил в виски, и я на мгновение растерялась, оглядывая гостиную в поисках хоть какой-то защиты.
В домике не было почти ничего, так что мне осталось только вцепиться в спинку колченогого стула, на котором когда-то рассказывались стишки. Я выставила его перед собой и застыла посреди комнаты, не сводя глаз с двери и гадая, хватит ли мне сил ударить первой. Я была уверена на все сто – это он.
Снаружи раздались шаги по хлипкому крыльцу. Топ. Топ. Топ.
Рука перехватила скальпель, впиваясь пальцами в рукоять и примеряясь к яремной вене врага так четко, будто уже делала надрез. Внутри всё тряслось, зубы судорожно стучали, сдерживая вырывающийся крик раньше времени.
Я больше не Хэлен. Никогда.
В дверь настойчиво ударили плечом, пытаясь преодолеть сопротивление кочерги, и в следующую секунду она резко распахнулась внутрь. Дневной свет полоснул по моим привыкшим к полумраку глазам, но я даже не моргнула. Металлический лязг упавшей кочерги стал последней каплей.
Я заорала.
Лезвие уже пошло по дуге, готовое вскрыть любую глотку, но вместо мужского баса дом заполнил тонкий женский визг. Я замерла, широко раскрыв глаза, и скальпель сам выскользнул из моих онемевших пальцев, со звоном ударившись о гнилые доски пола.
Твою мать. Лучше бы это был шляпник.
— Кара? – прошептала я, пока моя рука бессильно опустилась вместе со стулом.
— Элен... – выдохнула она.
Я онемело разглядывала её худощавое лицо, сглатывая собственный пульс в пересохшем горле. И нет, не из-за того, что я чуть не вскрыла человека. Хотя эту мразь я бы не назвала «человеком» даже под присягой.
— Ты что здесь забыла? – рыкнула я.
Кару трясло от пяток до её курносого носа. Ветер с крыльца растрепал ее пепельные волосы, закидывая пряди на лицо, но Кара даже не шевельнулась. Только пальцы судорожно впились в ручку дорогой сумки из крокодиловой кожи.
— Кроха... – еле выдавила она, делая шаг в дом. – Ты хоть понимаешь, сколько лет я тебя искала?
Она оперлась о рассохшуюся дверь, тяжело дыша. Но я даже не снизошла до того, чтобы удержать эту крашенную суку.
— Искала? – я сдвинула бровь вверх, мгновенно отметая вопрос, как она меня нашла. – По-моему, в прошлый раз мы ясно дали понять, что мы – никто друг другу. Что изме...
Я заткнулась на полуслове. Кара, тяжело сжимая серый пиджак в зоне сердца своей пятерней, медленно прошла на узкую кухню. Её рука открыла верхний ящик старого буфета и безошибочно выудила оттуда надколотую кружку. Я почувствовала, как на затылке зашевелились волосы.
Откуда она знает, что чашки стоят именно там?
Кара крутанула кран. Я ошарашенно переводила взгляд с неё на излив, откуда под сильным напором хлынула вода – сначала ржавая, но с каждой секундой становящаяся всё чище. Кара наполнила кружку до краев и выпила её залпом, а затем подставила её под струю снова.
Откуда в доме, который стоял заброшенным двадцать лет, взялась вода?
Дверь была открыта. Я могла сорваться с места и бежать, пока не сдохну. Но вместо этого я шагнула к раковине и с силой крутанула вентиль, обрывая поток. Ледяные брызги прилетели прямо на рукав её серого пиджака, но та даже не шевельнулась. Она медленно поставила кружку на столешницу – точно в то место, где она всегда стояла у отца.
— Кара, – я процедила это сквозь зубы, чувствуя, как внутри всё кричит от неправильности происходящего. – Я задала вопрос. Какого хрена ты забыла в Колорадо? В этом конкретном лесу?
Я бы всецело хотела растрясти её и понять, как она нашла координаты, которых не существовало ни в одном реестре? Или отец врал мне про «секретность» так же виртуозно, как про всё остальное?
Она молча продолжала сверлить взглядом пустую полку перед собой, и только сейчас я разглядела её лицо. Темные и слегка надутые мешки под глазами не мог скрыть даже плотный слой консилера, а румяна не исправили ужасающую бледность и явную анорексию её лица. Я никогда не видела её такой... подержанной.
Хотя все мы носим маски. А этой змее я не хотела верить сейчас ни грамму.
— Слушай сюда, – снова рыкнула я и с силой припечатала ладонь к столешнице. – Свои сказки про поиски оставь для прессы. Говори правду.
Кара резко обернулась. В её зеленых глазах полыхнуло такое бешенство, что я инстинктивно отступила, прижавшись поясницей к рыжей столешнице, покрытой слоем пыли.
— Да как ты смеешь... – выплюнула она и с грохотом швырнула кружку в раковину. Керамика противно грохнулась, но не разбилась.
И снова отвернулась, начиная мерить кухню шагами. Я сглотнула, бегая зрачками за её худощавой фигурой. Не верилось, что мой цирк с чемоданом притащил за собой ещё одно... худшее, что случилось со мной «до».
— Я объездила половину Штатов, – заговорила она, глотая слова. – Подняла на уши всех, до кого дотянулась. Столько лет без сна из-за твоей неблагодарности...
Кара застыла в кухонном проеме, не сводя с меня глаз. А я застыла на месте, приковавшись к этой столешнице, и не верила. Я не верила ни единому её слову.
— А ты, оказывается... здесь? – её руки бессильно упали на бедра, обтянутые серой костюмной тканью в полоску.
Мои руки сложились на груди сами по себе, стараясь не выдать дрожь. «Объездила половину Штатов»? Ложь. Если бы она искала, она бы нашла меня в Денвере за неделю.
— Здесь, – я живо кивнула, и голос от чего-то сел, – Твои игры в мамашу за два года меня знатно утомили. Я просто свалила, и неважно куда. И, поверь, не жалею.
— Элен Мэрриэйдж... – прошипела она, качая головой.
И сделала шаг ко мне, угрожающе вскинув руку с безупречным алым маникюром, словно я – причина всех бед на ее крашеную голову. Я смотрела на нее, понимая, что Хэлен сейчас бы закрыла себя руками, зажмурилась и кричала. Но стоило её пальцам оказаться у моего лица, как я наотмашь отбила её ладонь.
— Элен Баркли, – невозмутимо поправила я, глядя в эти змеиные глаза.
Кара медленно перевела свой взгляд на свою отбитую руку, зависшую в воздухе. И также медленно, даже язвительно, выдохнула. Её голова качнулась вместе с ровной линией пепельных прядей, сорвавшись на сухой смех.
— Как-как? – она играюче наклонила голову, приставляя ладонь к уху. – Баркли?
— Именно так. – тут же ответила я. – Мне до блевотни надоела фамилия, которую я слишком долго носила против своей воли. – я отвесила издевательский полупоклон. – Искреннее спасибо штату Колорадо за помощь. С восемнадцати лет я – Элен Баркли. И этим всё сказано.
Я развернулась и ушла в гостиную. Быть в одном помещении с этой змеёй было всё равно что добровольно запереться на нулевом этаже. Плевать, что она здесь забыла – это место само по себе притягивает всё самое дерьмовое. На ходу я сгребла с пола брошенный пиджак, сумку и телефон, но Кара мгновенно выросла передо мной, перекрывая единственный выход. Она двигалась слишком быстро для человека, который «случайно» нашел меня и который только что хватался за сердце.
— Кроха, ты, кажется, забыла... А я напомню, – она широко заулыбалась, и это лишь усилило вздувшуюся венку на её тощем лбу. – Я твой опекун. По закону я несу за тебя полную юридическую ответственность.
— Единственное, за что ты несешь ответственность – это за кресло в совете директоров «Си-пи-эс», – я монотонно вбивала слова ей в лицо, пока пальцы яростно дрочили кнопку авиарежима. Бесполезно, связи нет. – На меня тебе всегда было насрать, Кара.
Я глянула через её плечо на дверь. Мне нужно было наружу. Подальше от прошлого, всяких шляпников с волками и этой змеи в сером. Я начала натягивать влажный пиджак, но Кара буквально вросла в проход, не давая мне сделать и шага.
— Что еще?! – я не выдержала и сорвалась на крик. – Я тебе нихрена не должна! Понятия не имею, зачем ты притащила сюда свой зад, но этот номер не пройдет! Свали с дороги!
Глаза Кары сощурились, но она филигранно взяла себя в руки. Выдохнула, расправила плечи и ткнула пальцем в сторону лестницы.
— Я не уйду, пока ты мне не объяснишь, почему я нахожу тебя в этой дыре? – в её гнусавом голосе прорезалось то самое хозяйское любопытство, от которого у меня всегда чесались кулаки.
Кара Мэрриэйдж в чистом виде. Змея в дорогой обертке. А я ненавижу змей.
— Люди осточертели. И ты возглавляешь список. – язвительно улыбнулась я, вешая сумочку на плечо. – Что у тебя на этот раз, Кара? Решила, что я окончательно сдохла под забором и нюхом сюда приехала?! Сдать мои почки на органы?
Кара молчала. Она стояла так близко, что я невольно кривила нос от приторного запаха лилий и дорогой пудры. Она буравила меня взглядом, явно пытаясь прощупать под моей кожей хоть что-то от прежней Элен-Хэлен. И зря. Там давно мертвая зона, где теперь не приживется ни одна её манипуляция.
— Или что?! – я театрально расширила глаза и обошла её, намеренно задев плечом. – У меня тут зарыт клад, о котором ты узнала и теперь приехала за долей? Не обольщайся. Здесь нет ничего. Как и в твоих «честных» глазах.
Проходя мимо, я незаметно смахнула с пола скальпель – в лесу со сталью в кулаке дышится легче. Моя рука с силой толкнула дверь, и я наконец вышла на крыльцо, бегая глазами по округе. Кроме леса и кустов, прямо перед ступенями припаркован её белоснежный крузак.
— Для двадцатичетырехлетней леди ты ведешь себя, как девиантный подросток. Недопустимая потеря самоконтроля, – прилетело мне в спину.
Я закатила глаза от этого невыносимо поучительного тона из папок «Си-пи-эс». Она даже не заметила, что я выросла, и всё еще пытается натянуть на меня смирительную рубашку своего опекунства.
— Мне двадцать шесть, – поправила я, не оборачиваясь.
Засучила рукава пиджака и сошла на землю, уже поставив точку в разговоре, но позади раздалось её цоканье каблуков.
— Куда намылилась, принцесса?! Я с тобой не договорила!
Кара моментально спустилась следом, пытаясь перехватить мою руку своим «материнским» захватом. А мой инстинкт сработал быстрее мысли. Я оттолкнула её так, что она едва не плюхнулась в кусты, и попёрла напролом через шиповник.
— Я тебе не принцесса, – огрызнулась я, не сбавляя шага.
— А кто ты тогда?! – голос Кары снова сорвался на визг, – Безродный щенок, ощетинившийся на любого, кто протянет ему даже кость?!
Мои руки, раздвинувшие кроны шиповника, замерли и сжали, не боясь колючих шипов. Я медленно обернулась и посмотрела на неё. Кара наклонила голову с улыбкой, складывая руки на груди. Она ударила метко, по больному, как била всегда до этого. Но не учла одного: за все годы бегства от самой себя я научилась не только терпеть и огрызаться.
Я неспеша подошла к её белоснежной «Тойоте» и провела пальцами по теплому лаку крыла. Машина пахла городом, деньгами и Карой.
— Хорошая тачка, – ровным, почти ласковым тоном проговорила я, глядя на переднее колесо. – Но чего-то ей не хватает...
Я перехватила скальпель поудобнее, уперлась большим пальцем в обух и с коротким усилием вогнала сталь в боковину покрышки.
П-с-с-с-с.
Моя ладонь медленно провернула лезвие в резине и с наслаждением расширила дыру. Крузак начал заваливаться на левый бок, и я подняла взгляд на Кару. Её лицо пошло некрасивыми багровыми пятнами, выступившими даже сквозь дорогой тон. Идеально очерченные губы мелко задрожали, а в зеленых глазах вспыхнула неконтролируемая жажда придушить меня прямо здесь.
— Прощайте, тётенька. – я сложила скальпель в карман пиджака и, не дожидаясь, пока её яд выплеснется в крик, развернулась и пошла прочь по примятому шиповнику.
Говорят, месть – это блюдо, которое подают холодным. Вранье. Месть – это блестящий надрез там, где противник меньше всего его ждет. Оставить её одну в этой глуши, на трех колесах – это был лишь скромный аванс. Маленькая сдача за тот яд, что она вливала в меня под видом «заботы», пока я два года задыхалась в её чешуйчатых кольцах, которые медленно выдавливали из меня саму жизнь.
Раньше я умела только задыхаться в этом захвате. Теперь-то я научилась душить сама.
Я скрылась в шиповнике и пошла по той тропинке, по своим же следам. Шла, едва не рыча на саму себя. И на Фокстон, который притянул всё самое дерьмовое из моего прошлого. Видать, папаша даже из могилы ухитрился мне поднасрать. Я перла вперед, не осматриваясь назад. Нужно было возвращаться в Денвер, где единственная сложность — вовремя нацепить маску Баркли и не забыть слова песни.
Без понятия сколько – час или два, я карабкалась на холм, продираясь сквозь колючую зелень. Ноги гудели, во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Я готова была материализоваться в открытом космосе, лишь бы подальше от этого дома, от шляпника и этой клыкастой твари. Пардон, двух клыкастых тварей.
На вершине я вскинула телефон к небу. Экран мигнул, выцепил жалкое деление связи – и тут же сдох.
— Сука, – прошипела я, щурясь от солнца.
Попытка вызвать подмогу провалилась. По спине катилась капля пота, под пиджаком всё чесалось, пока я складывала телефон в карман и смотрела вниз, щурясь ещё больше. Спуск по следам чьих-то шин казался тяжелее подъема, но я рискну – роль зайца в волчьей пасти мне решительно не подходила.
Солнце палило нещадно, и мне хотелось пить, есть, смыть с себя эту грязь. Ноги тряслись, едва я «доползла» до хайвей. На ровном месте нога поехала, и я взмахнула руками, едва не впечатавшись лицом в раскаленный, пахнущий нефтью гудрон. Выругалась, сплюнула пыль и выпрямилась, упирая руки в бока. Я стояла посреди пустой трассы, пытаясь понять, в какой стороне цивилизация.
Справа трасса казалась вымершей, зато слева, у самой кромки асфальта, застыл до боли знакомый силуэт. Я задрала голову к ослепительному небу, едва сдерживаясь, чтобы не завыть на солнце.
— Господи, ну почему ты наказываешь только меня...
Белоснежная туша «Лэнд-Крузера» двинулась и плавно затормозила в метре от моих ног. Стекло опустилось с едва слышным жужжанием. Я прищурилась, глядя на новенькую докатку, и демонстративно вскинула скальпель в руке.
— Удивлена, что ты своими тощими пальцами вообще смогла открутить гайки. – я взвесила инструмент на ладони. – Значит могу пробить все четыре...
Кара даже не повернула головы. Щелкнула центральным замком и небрежно кивнула на пассажирское сиденье – так подзывают породистую, но непослушную собаку.
— Сядь в машину, Элен. Живо.
Вместо ответа я перехватила рукоять обратным хватом. Одно движение – и я вскрою ей покрышку, а если повезет, то и лакированную дверь. Я видела, как побелели её пальцы на руле, как судорожно вздымается грудь. На мгновение мне померещилось, что она в панике. Может, волчица успела её припугнуть? Если так, то жаль, что не сожрала вместе с костями.
— Элен, я прошу тебя, просто сядь.
Я вскинула брови, глядя на неё. Не знала, что змеи умеют так жалобно шипеть.
— А что будет, если я откажусь? – я спросила это почти ласково, складывая скальпель в кулаке так, чтобы лезвие имитировало запредельно вежливый «фак».
Кара застонала и ударилась затылком о подголовник. Мы никогда не ладили. И уже не поладим.
— Я просто тебя подвезу! Включи ты наконец мозг, Элен! Ты стоишь посреди трассы в чертовом нигде. Будь хоть раз в жизни рациональной!
Я склонила голову набок, продолжая демонстрировать ей стальной фак. Приятно смотреть на гадюку, яд которой теперь на меня никак не влияют.
— Знаешь, я скорее прошагаю все сорок миль до Денвера на своих двоих, чем сяду...
Договорить я не успела. Мимо, едва не задев мои локти, вихрем пронесся автомобиль. Ударная волна была такой силы, что меня качнуло вперед, а скальпель вылетел из руки, звякнув об асфальт. Веки мелко задрожали. Я медленно обернулась, провожая взглядом удаляющиеся габариты, и готова была поклясться... все мои слова, сказанные секунду назад, аннулированы.
Не дожидаясь повторного приглашения, я обошла крузак и запрыгнула на переднее сиденье. Пальцы намертво впились в дверную ручку.
— Ладно, – выдавила я, пытаясь унять чечетку зубов. – Вези меня в Денвер.
Кара какое-то время смотрела вслед той чёрной машине, а потом перевела тяжелый взгляд на меня, но, вопреки моим ожиданиям, лишь молча кивнула и плавно нажала на газ. Я прижала ладонь к шраму на шее, который вдруг сильно запульсировал.
Это была машина, чей кузов почти до самой крыши был облеплен Фокстонской грязью холма.
꧁༺༻꧂
Чем ближе мы подбирались к центру, тем сильнее улицы Денвера утопали в бордовых и синих флагах «Эвеланш», а гул толпы пробивался даже сквозь закрытые стекла и работающий кондиционер.
Всю дорогу мы не проронили ни слова. Я искоса поглядывала на Кару и подмечала, как она пялится на стоп-сигналы впереди с какой-то болезненной фиксацией. Моя некогда идеальная опекунша из кожи вон лезла, чтобы казаться спокойной, но постоянно поправляла ровно подстриженные пряди волос, и этот жест выдавал её с потрохами. Я слишком хорошо знала, каково это – казаться нормальной. Но так и не могла понять, что именно довело её до такого состояния прямо сейчас.
Я отвернулась к окну, разглядывая весь этот хоккейный сброд, и Кара вконец нарушила тишину:
— Элен, нам в любом случае придется поговорить.
Я лишь безразлично вздохнула, наблюдая за тем, как капли конденсата медленно ползут по стеклу. Господи, просто рассоси эту пробку, дай мне выйти и больше никогда не видеть это лицо.
— Решила поиграть в молчанку? – Кара горько усмехнулась и качнула пепельным каре. – Что ж, знакомая тактика.
Я не удостоила её даже взглядом, и она продолжила:
— Хорошо, допустим, ты мне не веришь. Думаешь, мне всегда было на тебя плевать, и я возникла из ниоткуда только сейчас... Но я в курсе, чем ты занимаешься на самом деле, Элен.
Моя бровь едва заметно поднялась, собирая складку на лбу. Я изучала свое отражение в боковом стекле, подмечая, что болющий прыщ на щеке воспалился ещё пуще. Иначе зачем тратить на неё слова? Кара никогда не понимала, что такое личное пространство, и куда не стоит лезть. Она всегда была чужой. И всегда ею останется.
— Кем ты там числишься в своем театре? – якобы невзначай спросила та снова.
А вот тут мои брови свелись к переносице. Меня задело не само разоблачение, а скорее то, что она всё-таки копала информацию под меня.
— Играю Дюймовочку, – наконец равнодушно бросила я, лениво повернув к ней голову.
— Правда? – она притворно улыбнулась, но глаза оставались злыми. – А могла бы поступить в приличный колледж, сделать карьеру, стать кем-то действительно значимым. А ты...
Она сделала неопределенный жест рукой, будто смахивала невидимую крошку с приборной панели. В этом мимолетном движении было столько пренебрежения ко всей моей жизни, что я, не раздумывая, провела грязной ладонью по безупречно белому кожаному салону, оставляя отчетливый серый след.
— Разве взрослые люди начинают разговор с обесценивания? – я тянула слова, как делают в беседах с душевнобольными.
Или так, как когда-то, давным-давно, разговаривали со мной.
Хотя внутри меня трясло от всего сразу: от запаха лилий, что источался даже в её пахучке, от последних, просто кошмарных, суток. Но я из последних сил заставляла себя держать лицо. И пока моя рука пачкала её дорогую обивку, я пристально смотрела на неё, ловя каждое изменение в лице.
— Я хотела сказать, что ты могла стать блестящим врачом, – выдохнула она сквозь стиснутые зубы, поглядывая на грязь. Не то на меня, не то на сиденье.
Я подавила дикое желание сжать грязный кулак и вмазать ей. Вместо этого я судорожно сглотнула и вперилась взглядом в забитую машинами дорогу. Тряска мгновенно прекратилась, уступив место старой доброй ненависти ко всему, что связано с медициной и белыми халатами.
— Открой дверь, – мой голос прозвучал тихо.
Кара на мгновение накрыла лицо ладонью и тяжело, натруженно выдохнула:
— Элен...
— Открой. Чертову. Дверь, – я с силой рванула ручку на себя, хотя прекрасно знала, что автоматическая блокировка не поддастся.
Знаете, в чем главная черта змей? Они никогда не прогибаются. А если прижать их к земле, они будут извиваться и шипеть, пока не найдут лазейку, чтобы ужалить побольнее.
Кара коротко выжала газ, заставляя двигатель «Крузера» мощно рыкнуть на месте, когда пробка впереди наконец освобождала узкий коридор. Она коротким, почти брезгливым жестом нажала на кнопку центрального замка.
— Что ж, я надеялась на здоровый диалог, – она даже не повернула головы в мою сторону, её пальцы на руле расслабились, уверенно перехватывая управление. – Рано или поздно ты сама прибежишь ко мне, Элен. Я это знаю.
Я буквально вывалилась из вылизанного, прохладного нутра машины прямо в раскаленное марево Денвера. Прежде чем захлопнуть дверь, я низко наклонилась к окну, вглядываясь в её холеный, застывший профиль:
— Неужели ты всерьез думаешь, что я прибегу мириться к чужой тетке, которая появлялась в моей жизни... сколько там? Раз в месяц?
Кара замерла, её нижняя челюсть едва заметно дрогнула, а взгляд остекленел, уставившись на меня.
— Я пыталась помочь тебе.
Мои ладони шлепнули пару раз, и я живо качнула головой, когда голос приобрел характерный хрип:
— А вот тут ошибка. Ты просто лживая сука, которая два года загребала бабки, а меня сдала в психушку, чтобы я не путалась под ногами.
Я с силой захлопнула дверь и пошла прочь, не оглядываясь. Раскаленный асфальт виадука Спир пружинил под подошвами моих лоферов, а в лицо бил горячий ветер, пропитанный праздничным потом города. Денвер стоял на ушах в ожидании финала Кубка Стэнли, а я «праздновала» то, что до сих пор дышу.
На меня орали водители, зажатые в пробке, фанаты, свесившиеся из окон пикапов с пивными банками. Грязная, в измятом твиде, перепачканная вязкой фокстонской глиной, я пробиралась сквозь этот шумный карнавал, словно выжившая в авиакатастрофе. Кто-то вроде пытался меня остановить, кто-то выкрикивал предложения о помощи, но я лишь прибавляла шаг, мечтая только об одном – добраться до своей квартиры. Я знала Кэпитол-Хилл как свои пять пальцев. Это и помогло мне срезать углы, миновать основные заторы и ввалиться в прохладу своего подъезда прежде, чем ноги окончательно отказались служить.
Я тяжело оперлась плечом о стену лифта и до боли вжала палец в кнопку вызова. Где-то наверху, на восьмом, кто-то надрывно что-то орал, но звук доходил до меня как сквозь слой ваты. На мне сказывались сутки без нормального сна, еды и воды. И дикого стресса, чего уж там таить.
— Сука... – в очередной раз застонала я, увидев, как на табло тускло мигала единица, и кабина не собиралась двигаться с места.
Рядом на стене висела криво приклеенная картонка с надписью «НЕ РАБОТАЕТ», намалеванной жирным маркером. Ремонт в Денвере – штука неспешная, особенно в таких клоповниках. Я от досады пнула стальную дверь и, пошатываясь, потащилась по лестнице. Брела на восьмой, зажмурившись, наощупь выуживая ключи из недр сумочки, пока крик сверху не стал отчетливым и знакомым. Стоило мне преодолеть последнюю ступень, как в глаза врезалась ярко-красная башка.
— Ах так, Элен?! Клянусь своей задницей, я вскрою эту чертову дверь болгаркой! Ты меня слышишь?!
Я замерла, привалившись спиной к перилам, и едва не застонала ещё раз. Фанни Сибайя собственной персоной стояла прямо перед моей квартирой и вдохновенно скандалила с закрытой дверью. То есть, по её логике – со мной.
— Я не шучу! – Фанни с торжествующим видом ткнула пальцем в экран телефона, и по этажу разнесся звук работающей болгарки.
Она так увлеченно «пилила» мою дверь аудиозаписью из интернета, что даже не заметила, как за её спиной стояло измотанное, покрытое грязью чудовище. Я молча наблюдала за этим, чувствуя, как остатки сил покидают меня вместе с коротким смешком.
— Чего уж там, – сипло выдавила я, – Сразу ОМОН вызывай.
Фанни подпрыгнула на месте, едва не выронив телефон. Он всё ещё визжал в её руке, разбавляя тишину этажа, пока она судорожно тыкала в экран, пытаясь заткнуть запись. И едва все стихло, как Фанни застыла и медленно развернулась. Её рот медленно открылся, но вместо очередного вопля из него вылетел лишь сухой хрип.
— Матерь божья, кудрявая... – прошептала она, оглядывая меня с ног до головы так, будто я только что восстала из мертвых.
Хотя так оно почти и было. Я в ответ лишь устало махнула рукой, требуя освободить проход, и Фанни послушно отошла, провожая меня ошарашенным взглядом.
— Стесняюсь спросить, – я вставила ключ в замок, чувствуя, как мелкая дрожь в пальцах мешает попасть в скважину. – Ты реально думала, что я подорвалась бы открывать тебе под звуки стройки? У тебя совсем крыша поехала от своих тряпок?
Фанни наконец обрела дар речи и замахала руками, звякнув связкой золотых браслетов на её темнокожей кисти:
— Эй! Я тут, между прочим, за тебя переживала, коза ты драная! Ты не отвечала ни на звонки, ни на чертовы СМС! Я думала, ты там кони двинула!
— Не дождешься, – выдохнула я и выдернула ключ, прищурившись на скважину. – Но тебе я сейчас навечно организую тишину. Что с замком, Сибайя?
Я перевела на неё взгляд, и мои прозрачно-голубые глаза не обещали ничего доброго. Фанни тут же надула щеки, как хомяк, и покрепче прижала к себе сумку.
— Ну-у... – протянула она, старательно изучая облупившуюся краску на потолке.
Я склонила голову набок, не сводя с неё глаз. С демонстративным спокойствием снова вставила ключ. Металл вошел в пазы, но проворачиваться отказался наотрез. Внутри что-то мешало. Будто кто-то уже поработал там «отмычкой» из подручных средств.
— Скажи мне, – я сделала паузу, чувствуя, как пульсирует вена на виске. – Сколько у тебя извилин в башке? Или там от твоей краски нихрена не осталось?
Фанни шмыгнула носом и виновато пискнула:
— Слушай, я просто хотела проверить, не заперлась ли ты изнутри... Ну, знаешь, как в кино, шпилькой так – чик-чик! Но она там как-то... хрустнула.
Я с силой надавила на ключ, но замок даже не шелохнулся. Обломок шпильки, видимо, засел там плотно. Привалившись лбом к холодной стали двери, я едва сдерживала стон.
— Зашибись, – глухо отозвалась я, не оборачиваясь.
Фанни вдруг схватила меня за плечо и резко развернула к себе. Я ударилась спиной о дверь, чувствуя, как внутри всё ломит от усталости. Но если она тронет меня еще раз, я найду в себе остатки злости, чтобы просто ударить её по рукам.
— Погоди, так ты реально была в Фокстоне?! – выпалила она, сужая свои карие глаза.
Я тяжело приложилась затылком о дверь и с трудом сглотнула. Смысла отпираться не было – сейчас Фанни не купится на сказку про шоппинг или внезапный поход на хоккей, пока я стою перед ней в грязи.
— Только не говори, что тебя там скалолазы так отодрали, – Фанни нагло выгнула бровь.
Моя голова медленно наклонилась, а плечи опали. Я посмотрела на неё сквозь мутные стекла очков.
— Сибайя, а ты не охренела устраивать мне тут допросы? Может, лучше расскажешь, с хера ли ты решила достать меня звуками болгарки? – я кивнула на её телефон.
Фанни фыркнула, закинув на плечо ремень своей огромной сумки из ядовито-желтой замши, увешанной брелоками. Один – в виде игрушечного плюшевого пениса.
— Надо будет – я принесу настоящую. Даже не сомневайся, кудрявая.
Я смотрела на неё, и в груди шевельнулось что-то странное. Мучительно захотелось улыбнуться, но я сдержалась и только сильнее сжала челюсти.
— Так, – она решительно выхватила ключи из моих обмякших пальцев. – Мой косяк, я и разгребу. Но ты расскажешь мне всё, где тебя черти носили.
Я зажмурилась не только от того, что её пухленькое бедро в джинсах пихнуло меня, и я покачнулась вправо, но и от лязга металла. Фанни нещадно начала насиловать замок, ковыряя в нем ключом поверх своей застрявшей шпильки.
— Ты её не откроешь, – хрипло выдохнула я. – Дай телефон, я наберу арендодателю. Пусть пришлет слесаря.
Фанни в ответ только рыкнула и напоследок от души пнула дверь носком своего ярко-красного конверса. Тяжело дыша, она повернулась ко мне со словами:
— На. Держи.
Она небрежно кинула мне свою сумку, и я, не найдя сил сопротивляться, просто медленно сползла спиной по стене. Села прямо на пыльный ковролин коридора.
— Фанни, ну что ты творишь?.. – тихо спросила я, глядя на неё снизу вверх.
Она проигнорировала вопрос. Отбросила назад алые пряди и своей фирменной походкой «от бедра» направилась к соседней двери. На восьмом этаже их было всего две – моя и эта, обычно вечно шумная, но сейчас подозрительно тихая.
— Тут кто живет? – бросила Фанни через плечо, не замедляя шага.
— Понятия не имею, – выдохнула я, стянув пыльные очки на лоб.
Потолок плыл перед глазами, а красные, лопнувшие капилляры на белках жгло, будто в них насыпали песка. Я, конечно, не ждала от неё ничего другого. Фанни начала колотить кулаками в чужую дверь. Грохот стоял такой, будто она вышибала долги из притона, а не просила помощи в десять утра.
Я хмурилась отчасти от этого невыносимого звука, но больше – чтобы она не заметила в моем взгляде жалкую тень благодарности, которую я сейчас испытывала. Просто за то, что она здесь.
— Алё, дядя! – рявкнула Фанни, когда ей, разумеется, никто не открыл.
На секунду она затихла. Прижалась ухом к соседской двери, выжидая хоть какой-то звук внутри, как заправский ищейка.
— Фанни, если тебя сейчас пришибут этой дверью и спустят с лестницы, я просто притворюсь мертвой, – прохрипела я, закрывая глаза.
В ответ донесся воинственный рык и новая серия ударов, от которых, казалось, посыпалась штукатурка.
— Подъём!!! Тут дамы в беде! – Фанни развернулась спиной к двери и принялась колотить по дереву пяткой своего высокого кеда.
Я прижалась щекой к плечу, уже чувствуя, как сознание уплывает в сладкую темноту. Грохот стал глуше, а на закрытые веки упала тяжелая тень. В нос ударил густой, уютный запах корицы. Я решила, что окончательно проваливаюсь в голодный бред, где Сибайя тащит мне гору горячих синнабонов.
— Заткнись, Фанни... – едва слышно протянула я. – Ты пахнешь как булочная. Имей совесть.
Но в следующую секунду я с трудом разлепила веки и застыла. Прямо передо мной, почти касаясь коленями моих ног, на корточках сидел мужчина. Мои прозрачно-голубые глаза, мутные от усталости, впились в его – угольно-черные.
Он слегка склонил бритую «под ежик» голову, рассматривая меня в упор. Его губы разошлись в улыбке, но в ней не было ни капли тепла – углы рта взлетели слишком высоко, почти к самым скулам, превращая лицо в застывшую маску. Я сонно щурилась на этот оскал, напоминающий мне Скаргарда из колодца.
— Ну привет, соседка, – произнес он.
В его голосе мягко рокотало «r» – низкое, породистое, абсолютно не здешнее. Я сморщилась, пытаясь сопоставить чистый английский с английским в Америке.
— О, так это ваша хата? – Фанни мгновенно подняла ладони, – ТЫЩА ИЗВИНЕНИЙ!
Она небрежно подмела ладонью дверь, которую только что едва не вынесла, и подскочила к нам.
— У нас тут Чэ-пэ. Поможете с замком?
Фанни начала соловьем заливать про то, как «кто-то» случайно вогнал шпильку в скважину, но этот тип её будто не слышал. Он медленно поднялся, возвышаясь надо мной. Я так и осталась сидеть у его ног, устало откинув голову на стену. С такого ракурса открывался вид лишь на его четко очерченный подбородок и шею. Две верхние пуговицы белой рубашки были расстегнуты, открывая полоску кожи с мелкими красными крапинками – свежим раздражением после бритья.
Он сделал вид, что принял версию Фанни к сведению, медленно опустил голову и прищурил на меня один глаз.
— Попрошу на пару шагов назад. А то зашибу.
Фанни, обычно не знающая слова «послушание», беззвучно открыла рот и мертвой хваткой вцепилась в мой локоть, заставляя подняться. Я попыталась вырваться, но подруга вжалась в меня всем телом и горячо зашептала прямо в ухо:
— Ты почему мне раньше не говорила, что у тебя за стеной мачо-мены живут?
Я не отвечала. Смотрела, как он склонил голову над моим замком, и сжимала челюсти так, что зубы ныли.
— Сибайя, замолчи, – выдохнула я, не в силах оторвать взгляда от его спины.
— Ты вообще видишь, во что он одет? – не унималась она, обжигая мне ухо дыханием. – Рубашка стоит как твой гонорар за год, а он ковыряется в твоем ржавом замке.
Мужчина перехватил ручку и с такой силой рванул дверь на себя, что по этажу разнесся сухой треск ломающегося металла. Дверь распахнулась настежь, обнажая мою стерильную прихожую.
— А-пу-петь! – Фанни, отцепившись от меня, звонко хлопнула в ладоши. – Вот это я понимаю! Сервис по-мужски!
Я нахмурилась только сильнее. То ли от того, что он просто вынес механизм с мясом, то ли от того, что при всей своей любви к деталям я никогда не видела этого человека в доме раньше. Его «офисный» лоск никак не вязался с толпой хоккейных фанатов, что обычно вываливались из этой квартиры с криками и дешевым пивом.
— Ломать было необязательно, – буркнула я.
Он небрежно оперся плечом о стену, рассматривая содеянное с таким видом, будто только что не дверь вскрыл, а открыл банку колы.
— Зато эффективно, – отозвался он.
Я молчала, чувствуя, как Фанни рядом со мной буквально вибрирует от желания задать ему миллион вопросов. Она подалась вперед и нацепила свою самую ослепительную улыбку.
— Слушай, супермен, – Фанни игриво качнула головой, звякнув серьгами-кольцами. – Как тя звать-то, чтобы не орать в следующий раз «эй, ты, за стеной»?
Он выпрямился, поправляя манжеты рубашки, которые остались девственно белыми даже после этой грубой работы.
— Ави. Просто Ави.
Он даже не посмотрел на Фанни – его взгляд снова замер на мне, пялясь в мои красные глаза и грязный пиджак с какой-то дотошностью.
— Могу накинуть пару сотен на новый замок, – произнес он, небрежно уронив руки в карманы брюк. – А заодно и на химчистку.
Я провела языком по деснам от нарастающего раздражения. Запах корицы, исходивший от него, сводил с ума мой пустой желудок, а сам этот «пингвин» в накрахмаленной сорочке выбесил до дрожи в руках. Не удостоив его ответом, я прошла мимо в квартиру.
— «Спасибо, Ави», – послышался за спиной его голос. Ровный, поучающий, от которого захотелось что-нибудь разбить.
Я резко обернулась и швырнула Фанни в грудь её сумку. Подруга едва успела поймать этот снаряд, охнув от неожиданности. Спасибо ей, конечно, за всё это дерьмо со шпилькой.
— Я не просила вас помогать, – бросила я, стягивая грязные лоферы прямо на светлый ковролин прихожей. Плевать, буду отмывать его неделями.
Фанни, разумеется, не могла упустить такой шанс. Она тут же перегородила дверной проем, буквально лучась дружелюбием, которое обычно приберегала для новеньких танцоров в нашем театре.
— Ой, да ладно тебе, Элен! Мужчина просто проявил инициативу, – Фанни снова стрельнула глазами в сторону соседа.
Я видела боковым зрением, как этот тип лениво размял бледную шею, будто после долгого перелета.
— Надо же, – подал он голос, и в его нездешнем рокоте прорезалась холодная усмешка. – Не знал, что в Денвере стервы идут в комплекте с арендой жилья.
Фанни навалилась голым, темнокожим плечом на косяк и пальцем оттянула лямку красной майки в обтяг.
— Не обращай внимания, сладкий, у неё просто выдался паршивый денек.
Я стаскивала с себя мокрый пиджак, оставаясь в пропотевшей черной водолазке. Брюки окончательно потеряли вид, облепив ноги грязной тряпкой. Обернувшись, я поджала губы и от души пнула Фанни по её круглой заднице в джинсах-клеш. Подруга взвизгнула, отскочила в сторону и пристроилась в аккурат рядом с этим Ави.
— Ты – вали давай за новым замком, – кивнула я ей, игнорируя её возмущенный вид.
Затем я перевела взгляд на своего соседа. Тот стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и пялился мне в глаза.
— А вас «попрошу» отсюда, – я выделила это слово ядом. – И к моей двери больше не подходить. Ясно?
Уголок его губ дернулся в той самой «пеннивайзовской» ухмылке. Он плавно повернул голову к Фанни и, к моему полному оцепенению, галантно предложил ей локоть.
— Персик, – мягко произнес он. –...не подскажешь, где в этом городе можно отведать вкусной рыбы на углях? Желательно, горной форели.
Фанни, которая обычно сама строила мужиков в шеренгу, на секунду превратилась в восковую фигуру. А затем расплылась в широкой улыбке и жадно вцепилась в его локоть.
— Вы обратились по адресу! – пропела она, уже увлекая его к лестнице. – Я знаю одно место, там рыбу готовят так, что вы забудете, как вас зовут...
— Это вряд ли, – донесся его голос прежде, чем шаги на лестнице начали стихать.
Я выдохнула и схватилась за край раскуроченной двери. С силой, на которую только была способна, захлопнула её. Пальцы дрожали, но тянулись к внутренней щеколде – то, что уцелело. Она с тихим щелчком встала на место. Я привалилась лбом к зеркалу на двери, чувствуя, как по ногам тянет судорога усталости. В квартире стояла мертвая тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием.
Шатаясь, я пошла в ванную. Вещи летели на пол тяжелыми комьями. И когда последняя тряпка нижнего белья коснулась кафеля, я шагнула в поддон и включила кран. Кипяток ударил по голым плечам, мгновенно заполняя тесную каморку плотным белым паром. Я не стала ждать, пока вода станет терпимой. Выкрутила ручку на максимум и в полной темноте сползла вниз по скользкой плитке, обхватывая колени руками.
Вода смывала всё. По белой эмали поползли мутные ручьи, уходя в слив. Я подставила лицо под обжигающий поток, сжимая зубы и до боли прижимая бедра к груди. Закинула голову еще сильнее, прижавшись затылком к кафелю, чтобы кипяток рушился прямо на шрам. Кожу там стянуло, она горела, но мне этого было мало.
Вода смывала всё. Все прикосновения. Но не могла смыть всё то, что было «до».