Глава I
Демон
Штат Колорадо. Денвер.
Bсё началось ещё до того, когда я носила яркие цвета и верила, что мир – это безопасное место. Тупость. Смертельная, как оказалось. С годами эта вера гаснет почти у каждого, и я не стала исключением. А сегодня этот «безопасный» мир впечатал меня назад, в самую гущу прошлого.
Я смотрела в зеркало, пытаясь отыскать в отражении ту девчонку, что жила «до». Но не нашла. Из отражения на меня смотрела та, что притворялась живой «после».
— Ай... – я дернулась, едва ватный диск зацепил воспаленный бугорок на щеке.
«Спасибо», мать вашу, гримерам. Умудрились забить поры, что в двадцать шесть я выгляжу как подросток, которого не обошло стороной акне пубертата.
Я шумно выдохнула, отправила грязную вату в урну и потянулась к стакану – вода была ледяной. То, что нужно для разодранного горла. В Денвере воздух сухой, и после ночи на сцене связки дико першили. Такова уж моя работенка в этой дыре под названием «Денвер Модерн» – выйти, отпеть, не сдохнуть. Но я не жалуюсь. Здесь почти никто не лезет мне в душу, а публика приходит только за дозой дофамина. И я им это обеспечиваю. За бабки, разумеется.
Я медленно пила воду, не отрывая взгляда от зеркала. Лампочки мигали, выхватывая из полумрака стены с эскизами костюмов и криво приклеенными афишами старых мюзиклов. За дверью гремели тяжелые басы, кто-то что-то с грохотом перекатывал, и я спокойно поставила стакан на столик, надеясь, что весь гам обойдет меня стороной.
Ага, щас.
Дверь распахнулась с пятки, ударившись обшарпанным краем о стену. Я даже не обернулась – этот грохот мог издать только главный костюмер этого театра, который плевать хотел на мои границы.
— А поаккуратнее, Фанни? – выдохнула я, пропитывая свежий диск мицелляркой.
В зеркале отразилось, как моя... подруга, прости господи, пятится задом, затаскивая в гримерку гору астр. Огромная корзина скрежетала по линолеуму так, что зубы сводило. Но бесил даже не звук, а этот цвет лепестков. Ублюдский розовый.
— Матерь божья! – взревела Фанни, застыв в позе раком. – Спина!
Она тяжело выпрямилась, кряхтя, и бесцеремонно пихнула моё плечо бедром. Кресло на колесиках вместе со мной покорно откатилось в сторону.
— Клянусь, кудрявая, с тебя сотка за ущерб! – она скорчилась, с силой хрустнув поясницей. – Или сколько там эти костоправы дерут за то, чтобы вправить бабе диски?
Я молчала, не меняя выражения лица, но как только Фанни отвернулась к зеркалу, я незаметно прижалась локтем к жесткому краю спинки. С силой провела по нему кожей, сдирая любое напоминание о чужом прикосновении.
— Забирай, – я кивнула на корзину, закрывая один глаз и промакивая веко. – Считай, оплатила тебе весь курс разом.
Фанни выдохнула и принялась поправлять в зеркале свою ярко-алую шевелюру.
— Чё, так сразу? Даже не чмокнешь этого бедолагу в лысину? Парень явно слил всю заначку на этот веник, – она едко улыбнулась и облизала губы в блеске. – Ах, да... поцелуи, горячий, благодарный с-е-е-екс в гримерке... это явно не про нашу Элен Баркли.
Я медленно тёрла закрытый глаз. А вторым, прозрачно-голубым, смотрела на стену позади её крашеной башки в упор. Сегодня мне особенно плевать на её остроумие.
Фанни поправила свой светло-джинсовый комбинезон, заложила руки в бока и, наткнувшись на мой немигающий взгляд, прыснула:
— Ну всё-всё. Убери этот взгляд серийного убийцы. Я ж любя.
Я медленно отправила ватный диск в урну к остальным.
— Обхохочешься, Сибайя, – равнодушно выдохнула я.
Фанни выпятила губы, густо мазанные алой помадой, и пристроила зад на край моего столика.
— О-о-о... Кто-то опять не в духе, – она выдала идеальную интонацию Тони Старка и скрестила руки на груди. – Чё такая кислая? Торн же пообещал выбить неделю отпуска после премьеры.
Фанни вскинула палец, указывая на корзину розовых астр.
— Предлагаю загнать этот веник баксов за триста в лавку за углом и укатить в Фокстон! – она игриво подмигнула, качнув пухлой грудью в вырезе. – Там сейчас сезон скалолазов...
От одного слова «Фокстон» моя рука с диском медленно опустилась на подлокотник. Пока Фанни продолжала что-то щебетать про горячих парней в альпинистских обвязках, я смотрела на это розовое пятно посреди гримерки и сжимала кулак так, что мицеллярка брызнула между пальцев.
Не сегодня, только не сегодня.
Я резко отправила мокрый комок в урну, и Фанни, застыв ладонями в воздухе, наконец заткнулась.
— Делай что хочешь, – отрезала я, отворачиваясь к зеркалу. – Только без меня.
Фанни перевела взгляд на корзину с цветами, потом на меня, и на урну. Её медово-карие глаза сузились, и она оторвалась от столика, нависнув сзади спинки кресла надо мной.
— Так, – она нагло опустила обе ладони в кольцах на спинку кресла. – Колись давай, что у тебя стряслось?
От этой навязчивой близости, от её запаха лака и напора я поднялась с кресла. Пальцы невзначай поправили складки чёрного твидового пиджака. Он отлично прятал всё, что сегодня заболело.
— Ничего, – безучастно пожала я плечами и открыла ящик столика. – Просто устала.
— Устала? – она выдала смешок и перегнулась через спинку кресла, заглядывая мне в лицо снизу вверх. – Кудрявая, я эту чушь слышу каждый раз, когда у тебя физиономия киснет. Кончай гнать, выкладывай.
Я, игнорируя её пытливый взгляд, достала из пачки спиртовую салфетку и протерла свои руки.
— Ну, че молчишь!
Я цыкнула языком, отправляя салфетку вслед за диском.
— Фанни, я отпахала ночь на сцене. Я могу просто хотеть отдохнуть в тишине или это теперь платная услуга?
Делиться с ней болью не входило в мои планы, как и всегда. Хотя, если бы Сибайя знала то, что я в себе храню годами, и если не учитывать её склонность к болтовству, то оставила бы меня в покое. Но я сразу бы наткнулась на непозволительную для себя роскошь – жалость.
Моя рука потянулась к краю столика, где лежали солнцезащитные очки. Пальцы сомкнулись на дужках, и я машинально протерла тёмные стекла чистой салфеткой.
— Эл-е-ен! – Фанни боднула меня лбом в бок пиджака, как настырный щенок. – Ну, раз не горы, погнали хоть хряпнем по пивку! У нас там, между прочим, финал Кубка Стэнли на экранах! Я ни черта не смыслю в хоккее, но там стопроцентно будут горяченькие парни...
От её навязчивых боданий в мой бок я глубоко вздохнула, подавляя желание вылить на себя литр антисептика, и надела очки. Мир в зеркале ещё больше потускнел. И теперь я видела Фанни, но она больше не видела меня.
— Не сегодня.
Фанни тут же раскрыла рот, чтобы выдать новую порцию уговоров, но я не дала ей шанса. Перекинула ремень своей чёрной сумочки через плечо со словами:
— И на этом всё, Сибайя. Я ухожу.
Я подошла и рывком распахнула дверь. Гул басов с репетиции мгновенно заполнил гримерку, заглушая цоканье языка Фанни позади. Я итак знала, как она кривляется, пародируя мою походку, но мне было плевать. Хлопнув дверью, на ходу взглянула на часы – 9:43 – и прибавила шаг, почти бегом проносясь через технические коридоры к черному ходу.
Но едва не впечаталась в толпу наших танцоров. Пришлось пропустить их – те даже не стеснялись, вываливались полуголыми, кто в одних штанах, кто в растянутых спортивках. Последний, кто выходил из репетиционного зала, вскинул татуированную руку:
— О, Бранко[1], дай пять.
— Ага, – я вскинула средний палец. – Всё, чего ты достоин, Эйс.
Толпа заулюлюкала, и Эйс картинно повалился на руки парней, хватаясь за голую грудь:
— Я ранен, сучка! Спаси меня своим прокуренным голосом!
Моя рука рывком открыла тяжелую стальную дверь, и я наконец вышла в пустой задний двор. Двигаясь между мусорными баками, миновала навес дебаркадера и прибавила шагу. На линзы очков сразу упало несколько тяжелых капель. Я задрала голову, перешагивая через растерзанную картонную коробку, и увидела, как в грязно-сером небе беззвучно моргнула молния.
Ноги в лоферах на секунду притормозили, а из груди вырвался насмешливый фырк:
— Серьезно, Денвер? Гроза в десять утра?
Словно в отместку, раздался гром прямо над моей головой. И тут же, в паре метров, завыла сигнализация. Я свернула на звук, в щель между кирпичными зданиями, где был выход на стоянку. Водитель, скорчившись у капота, судорожно тыкал в кнопки брелока, пытаясь утихомирить свой серебристый «Приус» с характерной наклейкой такси.
Я облегченно выдохнула, поправляя ремешок сумки. Хотя бы здесь повезло – не придется торчать под ливнем в ожидании Убера. И, подойдя ближе, накрыла ладонью влажную ручку задней двери.
— Капитолийский холм, – бросила я, едва он запрыгнул на водительское сиденье, наконец-то усмирив сигналку. – Едем?
Таксист, отряхивая темную бейсболку с обтрепанным козырьком о колено, глянул на меня через плечо.
— Едем... это громко сказано. – он кивком указал вдаль, на толпу фанатов в джерси, которые в обнимку с пивными банками перегораживали перекресток, забиваясь под козырьки пабов. – Бродвей сегодня колом стоит.
Я уперлась левой рукой во влажную крышу и нагнулась к приоткрытому окну:
— А если накину сверху?
Услышав о деньгах, таксист перестал хмуриться. Его губы разошлись в довольной ухмылке, оголяя слёгка желтоватый налёт зубов.
— В таком случае, через Линкольн долетим за десять минут.
Я молча нырнула в салон и захлопнула дверь, отсекая гул толпы. Откинувшись на сиденье, прижалась лбом к прохладному стеклу, по которому вовсю начали полосовать струи дождя. Машина тронулась, объезжая забитый фанатами Бродвей. Я видела, как порывом ветра по асфальту тянет мокрые бордовые газеты с лицами игроков «Эвеланш» и пустые пластиковые стаканы с синей эмблемой клуба.
И прикрыла глаза, чтобы не видеть этого. В Денвере праздник, но мне было плевать на него, а на людей – и подавно. И дело вовсе не в социофобии. Хотя страхов во мне накоплено столько, что хватит на десяток диагнозов. Просто сегодня, 25 июня 2022 года, у меня свой «праздник».
Сегодня хоронят моего отца.
꧁༺༻꧂
— Ждите здесь, – бросила я водителю.
Тот уже не слушал. Одной рукой лениво махнул, а другой увлеченно пересчитывал купюры, облизывая большой палец.
Я вышла из машины, и ливень мгновенно ударил по плечам, пропитывая твид пиджака. Плевать. Ноги спокойным шагом донесли меня до высотки из темного кирпича, рука потянула на себя массивную дверь с потускневшей бронзовой ручкой, и я шагнула в гулкую прохладу холла. Здесь, как и везде зачастую в этом городе, пахло марихуаной.
Поморщившись от запаха, который, казалось, въелся даже в эти тёмно-серые стены, я нажала кнопку вызова и вошла в кабину, ткнув в «восьмерку». Откинулась затылком на металлическую панель и пялилась на табло: «1... 2... 3...». Пока лифт нехотя поднимался, в кармане брюк настойчиво завибрировал телефон. Рука нехотя достала графитовый корпус, а глаза прищурились на экран:
Сибайя (не брать трубку): «Кудрявая, не забудь про примерку костюма! На носу моя премьера, сволочи! – цитирую Аркана :D Завтра увидимся?»
Я закатила глаза и заблокировала экран, пряча мобильник в глубокий карман широких брюк. Как будто меня хоть на йоту волнуют её тряпки, заскоки Торна или наш сценарист-самодур со своей премьерой...
Лифт наконец-то дополз до моего этажа и распахнул двери. Я вышла на площадку, на ходу выуживая ключи из сумочки, и тут же поморщилась. Кто-то из соседей начал праздновать финал Кубка Стэнли с самого утра, судя по доносившемуся из-за чьей-то двери: «Go Avs Go!».
— С ума посходили со своим хоккеем, – прошипела я себе под нос, открывая дверь ключом.
И, шагнув в свою съёмную квартиру, хлопком двери отсекла этот спортивный бред. Нос тут же вдохнул нормальный воздух с запахом лимонного моющего средства. Рука бросила сумку на консоль, а очки перекочевали с переносицы на лоб. Я скользнула взглядом по идеально белым стенам, минималистичной мебели и безупречно расставленным книгам.
Всё на своих местах. И сегодня я это исправлю.
Я аккуратно стянула мокрые лоферы и прошла в гостиную. Останавливаясь у шкафа из белого дерева, потянула за ручку дверцы, слушая скрип петли в тишине. Среди аккуратных рядов черных вещей и лакированной чёрной гитары сиротливо прятался он. Тот самый чемодан. Мягкий, потрепанный, размером чуть больше ноутбука.
— Ну, привет, – пусто бросила я, сжимая пальцами ручку.
И, швырнув его на темный паркет прямо к книжному стеллажу, добавила:
— И пока.
Я начала сгребать книги с полок. «Анатомия сердца», «Патологическая кардиология», «Электрофизиология миокарда» и остальное медицинское чтиво, от которого у нормальных людей болит голова, полетело прямиком вниз. На полках остались только «Тысяча и одна ночь» в старом переплете, пара трудов по суфийской философии, и Кафка. Всё, что помогало не сойти с ума.
Ноги торопливо поднесли меня к рабочему столу, такому же безупречно белому. Я выдвинула ящик, где царил идеальный порядок из стопок со счетами, сценария к премьере и набросок песен, которые я вряд ли когда-то выпущу. Мой взгляд остановился на муляже человеческого сердца в коробочке и стальном кейсике с инструментами.
Это была часть той жизни, которую я замуровала в себе. И прямое напоминание о человеке, который сейчас лежит в гробу и, наверняка, ждет, когда его засыплют окончательно.
Я не хотела туда ехать ни за какие коврижки, но придется. Пора перестать обманывать себя, оправдывая это барахло «баксами», которыми нельзя разбрасываться. Годами я надеялась, что однажды проснусь и ничего не почувствую, глядя на всю эту врачебную хрень... а сегодня поняла.
Нельзя вылечить перелом, просто не глядя на сломанную кость. Чтобы она срослась правильно, её нужно вскрыть и зачистить.
Швырнув кейс и муляж сердца в чемодан, я опустилась на корточки и потянула замок. Собачка молнии съела открытый проём, ставя точку. Ведь всё сложилось иначе. Теперь я исполняю песни, а не копаюсь в чужих сердцах на операционном столе.
Выпрямившись, я перевела взгляд на окно, где по стеклу стекала сплошная стена воды. Там, внизу, я очень на это надеялась, меня всё еще ждал водитель. Чтобы отвезти в место, где всё началось и закончилось.
Я взяла чемодан, небрежным толчком бедра задвинула ящик стола и направилась к выходу. У порога обратно втиснула ступни в мокрую кожу лоферов и закинула сумку на плечо, поправляя очки перед зеркалом. И в последний раз окинула взглядом свою стерильную квартиру в поисках хоть каких-то напоминаний об отце.
Горько усмехаюсь, качая головой и поправляя свои кудрявые волосы:
— Как же я могла забыть...
Здесь нет ни фотографий, ни банальной вазы из какого-нибудь Египта, которую привозят из семейного отпуска. Осталось лишь одно. Кулон на моей шее – маленькая стеклянная бусинка на тонкой, почти невидимой цепочке. Очередной самообман из тех книг, что учат «нести свое прошлое с достоинством». Сегодня я наконец поняла, какая же это чушь.
Я смотрела на бусинку в отражении зеркала, и рука сама потянулась к подарку на моё пятилетие. Пальцы перекатила его, сжала в кулак и... сорвала. Металл цепочки резанул кожу, но я даже не поморщилась.
— Подавись этим хламом, ублюдок. Теперь он снова твой.
Я взглянула на рваную сталь, застывшую на ладони, и запихнула её в боковой кармашек чемодана. Надеюсь, больше никогда его не увижу.
Выйдя из квартиры, я закрыла дверь на все три оборота замка и шагнула в лифт, который всё ещё ждал на восьмом этаже. Пока кабина ползла вниз, рука достала телефон. Пальцы привычно смахнули остальные сообщения Фанни и пролистали историю браузера мимо хвалебных статей о нём, прямиком к сухой ссылке на некролог.
Я вглядывалась в экран, выискивая мелкий шрифт с адресом кладбища, и сама не заметила, как вышла из подъезда. Таксист всё еще стоял у обочины, дворники его машины бешено молотили по стеклу. Стоило мне дернуть ручку двери, как он тут же потянулся к рычагу передач.
— Я уж грешным делом подумал, вы решили там зазимовать, – решил пошутить он, изучая мой потрёпанный чемодан в зеркале заднего вида. – Куда теперь?
Чемодан с глухим стуком ударился о сиденье. Я нырнула в салон и откинулась на спинку, глядя прямо перед собой сквозь тёмные линзы.
— В Фокстон. На кладбище Медвежьего ручья.
꧁༺༻꧂
Денвер постепенно исчезал в зеркалах заднего вида. Как только мы выскочили на двести восемьдесят пятый хайвей, за стеной дождя замелькали крутые склоны и рыжие скалы предгорий. Таксист то и дело щелкал кнопками, пытаясь поймать чистую волну, где ведущие до хрипоты мусолили шансы «Эвеланш» в предматчевом шоу.
— Ставлю на Маккиннона, – подал голос водитель, шумно прихлебывая диетический кофе из помятого бумажного стакана. – А вы за кого?
Я промолчала, игнорируя попытки водителя завязать разговор. У меня сегодня, повторюсь, был свой «праздник».
Возвращение в Фокстон спустя двадцать лет.
Я слегка выгнула затекшую спину, чувствуя, как промокший твид липнет к лопаткам. Машина неслась быстро, но дорога всё равно казалась бесконечной. Чтобы хоть как-то отгородиться от навязчивого радио и хлюпанья таксиста, я прижалась виском к холодному стеклу. Взгляд бессмысленно цеплялся за размытые полосы дорожной разметки, навязывая мысль, что я не была здесь с того дня, когда всё закончилось билетом в один конец.
В интернат.
И чем ближе мы были к Фокстону, тем паршивее становилось на душе. Это было даже хуже, чем вспоминать всю грязь, что творилась со мной на нулевом этаже. То место меня и убило, но Фокстон... Фокстон был началом конца.
Опустив взгляд на колени, я заметила, что пальцы начали мелко дрожать. Я нахмурилась и сжала кулаки, внушая себе, что это просто водила выкрутил кондиционер на полную мощность. Это холод, а не паника. Я повторяла это про себя, отгоняя ощущение, что меня начинает накрывать по-настоящему.
Мы въехали в тоннель. В отражении на стекле моё лицо разделилось надвое: одна половина ушла в тень, а вторая ритмично вспыхивала желтым светом ламп.
Одна – бесчувственная маска Баркли, другая – настоящая я.
Сегодня я поняла, что время не лечит. Это всё чушь, придуманная теми, кто никогда не терял себя. На деле оно просто затягивает рану грубым, некрасивым рубцом.
Моя рука машинально поправила высокий воротник водолазки, касаясь кончиками пальцев неровной кожи на шее. А когда машина выкатилась из тоннеля, мой взгляд упёрся в ту сторону Колорадо, которую я надеялась забыть навсегда. Под подушечкой пальца бешено заколотилась жилка.
Живая. Всё еще притворяюсь живой. Но прежней уже никогда не буду.
Машину резко подбросило на глубокой выбоине. Я вцепилась в дверную ручку, едва не впечатавшись макушкой в низкий потолок «Приуса», и уставилась на водителя. Тот чертыхнулся – стакан с остатками кофе подпрыгнул в подстаканнике, плеснув коричневой жижей прямо ему на джинсы.
— Мать твою... – проворчал он, одной рукой удерживая руль, а другой пытаясь стряхнуть капли с колена.
Я сдавила переносицу двумя пальцами и прикрыла глаза. Идиот. Лететь сто двадцать по разбитому серпантину в ливень – это верный способ оказаться на кладбище раньше срока и в качестве главного героя церемонии.
— Сбавьте скорость, пока мы не вылетели в кювет. – выдохнула я, откидываясь на спинку и снова уставившись в окно.
Водитель что-то невнятно буркнул, но всё же притормозил. Такси медленно поползло в самую чащу, и я наклонилась к стеклу. За двадцать лет лес так разросся... даже грохот ливня по крыше стих, запутавшись где-то в верхушках деревьев. Стало темно и слишком тихо.
— Черт... – пробормотал таксист, постучав пальцем по застывшему экрану навигатора.
Я оторвалась от леса за окном и медленно достала телефон, нажав на кнопку блокировки. В верхнем углу горело равнодушное «No Service». Хм, чего еще можно было ожидать от Фокстона?
Чтобы сэкономить заряд, я привычным жестом свайпнула вверх, закрывая лишние приложения. Но над вкладкой браузера с некрологом палец на секунду замер, и губы непроизвольно поджались. Годами вся моя жизнь сводилась к этому – я, сама вроде бы не желая, но отслеживала каждое его упоминание. Странно, но в сети так и не появилось ни одной его фотографии. Только имя и какая-то странная фамилия, обрамленная в золотые рамки хвалебных статей.
Машина плавно остановилась на развилке.
— Вы не подскажете? Направо или налево? – спросил водитель, разглядывая меня в зеркало заднего вида.
Я равнодушно смахнула вкладку с текстом, который и привел меня сюда сегодня, и подняла взгляд на лобовое стекло. Две дороги. И я прекрасно знала, куда ведет та, что уходит вправо.
— О-оу... – вдруг протянул водитель, глядя в зеркало заднего вида и резко крутанув руль вправо. – А вот это уже серьезно.
Моя голова медленно повернулась к боковому окну. Издали выплывала целая кавалькада черных тонированных внедорожников – штук десять, не меньше. Таксист робко прижался к самой обочине, освобождая путь.
— Ваши? – кивнул он на проплывающие бока машин.
Я смотрела, как мимо проезжает последняя машина – массивный катафалк.
«Помни наше правило. Никто и никогда не должен узнать, что ты – это ты.»
От эха жесткого отцовского голоса в голове сердце ухнуло куда-то вниз. Не знаю, что из всего заставило меня до боли сжать кошелек: вид этой траурной махины, эти слова или короткое «Ваши?», приписавшее меня к людям, которых в моей жизни не было и в помине.
— Понятия не имею, кто это, – отрезала я.
Стараясь не выдать дрожь в пальцах, я щелкнула замком кошелька и, не считая, вытянула несколько купюр. Бросила их на переднее сиденье.
— Дальше я сама.
Таксист глянул на деньги, и его лицо мгновенно разгладилось. Лишний полтинник – лучший способ купить чью-то амнезию. Он тут же принялся слюнявить пальцы, пересчитывая банкноты. Было ясно, что после такого куша он и пальцем не пошевелит, чтобы заметить мою панику. Мне это было только на руку.
Я вышла из машины, нагнулась и рывком вытянула свой маленький чемодан. Стоило мне хлопнуть дверью, как «Приус» тут же сдал задом и начал разворачиваться. Я проводила его взглядом, пока он не скрылся в лесу, и огляделась. Вдали уже темнела кучка людей в черном. Я видела, как они начали вытаскивать гроб – издалека он казался просто длинным темным ящиком.
Нужно найти другой вход. И спрятать этот чёртов чемодан, пока меня кто-нибудь не заметил. Как ни крути, его правило научило меня главному. Не давать повода связать моё лицо с его фамилией.
Я развернулась и пошла в обход по правой дороге. Медвежий ручей оправдывал своё название – кладбище располагалось на крутом склоне, и его тыльная сторона давно поросла диким малинником и колючим кустарником. Протащив чемодан еще ярдов двадцать, я впихнула его в самую гущу колючих ветвей – вытащу попозже. Шип слегка царапнул ладонь, но мне было плевать. Теперь я была налегке и вне любопытных взглядов.
Ноги повели меня вдоль ограды, а глаза высматривали лазейку... и нашли – старая секция решетки давно подгнила и держалась на честном слове. Я ловко протиснулась внутрь.
— Отлично, – шепнула я, поправляя ремешок сумки.
Я шла неторопливо, изображая скорбящую, которая ищет нужную плиту. Но глаза под темными линзами неотрывно следили за толпой у края склона. Гроб уже стоял на подставках, могильщики начинали свою работу, а пастор раскрывал свою книжицу. Я подавила желание фыркнуть.
Отец и религия были вещами несовместимыми.
Остановившись возле случайного надгробия, я прищурилась. На нём выгравировано «Лайла...» – и всё. Остальные буквы съел грибок, оставив на камне глубокие выбоины. Я встала к ней лицом, сложив руки на груди.
Что ж, Лайла, выручай. Побудь сегодня моим прикрытием.
Я стояла всё это время, пока рыли яму, и слушала приглушенный ропот голосов и чей-то надрывный плач. В воздухе стоял густой замес из ладана, гвоздик и свежеразрытой мокрой земли. Этот душный запах нагло лез в ноздри, навязывая мне чужую скорбь.
— Надо же, сколько слез... – прошептала я и сухо хмыкнула.
Глядя на надгробие Лайлы, я невольно попыталась вспомнить, когда сама плакала в последний раз. Так же надрывно, до хрипа, до физической боли. И память мгновенно выплюнула картинку из 2002-го.
Маленькая девочка в дурацкой кофте в ромашку. Она кричит, вцепляется в руки отца, виснет на его предплечье и захлебывается в слезах, умоляя оставить её в «домике». А он... он просто скидывал её вещи в тот самый чемодан. Спокойно. Словно эта девочка была не его дочерью, а каким-то хламом, который нужно поскорее упаковать и вышвырнуть вон.
Я замерла, почти не дыша. Горло сдавило так, что стало больно – от ярости за ту маленькую девчонку «до», которую никто не защитил «после». Дождь почти стих, превратившись в едва заметную морось. Я закинула голову назад, подставляя лицо холодному небу.
Надо же, веки закололо. Должно быть, это просто водичка попала под очки.
Слегка приоткрыв рот, я сделала медленный вдох и выдох. Никогда в жизни я ничего не ждала с таким нетерпением, как момента, когда этот чертов гроб закопают.
Отца больше нет. Отца больше нет. Отца. Больше. Нет.
Хотя, кого я обманываю? Моя жизнь не изменится от того, что источник моей боли наконец-то сдох. Куда тяжелее признавать то, что вместе с ним сдохла и ненависть, которая двадцать лет связывала нас прочнее любых объятий.
Этой цепи на моей шее больше нет. И я понятия не имею, как стоять прямо, когда она перестала меня душить.
— Вы кое-что обронили, – раздался голос совсем рядом.
Я резко дернула головой, и, к счастью, темные линзы скрыли мои бешенные зрачки от испуга. Справа от меня стоял мужчина и небрежно протягивал мне мой собственный чемодан на своем указательном пальце. Сигарета в его губах медленно тлела, свисая из угла рта так свободно, будто он совсем её не держал.
— Это не моё, – отрезала я, даже не взглянув на чемодан. – Вы ошиблись.
Под защитой тёмных линз я лихорадочно сканировала его взглядом, надеясь, что он этого не замечает. Мужчина медленно выпустил струйку дыма, даже не вынимая сигарету изо рта. Низко надвинутая шляпа и очки-авиаторы полностью скрывали лицо, оставляя на виду лишь густую тёмную бороду и влажные пряди волос, спускавшиеся до плеч.
Клянусь, я заставила себя дышать ровно, когда он потянулся свободной рукой в карман плаща. Но вместо ожидаемого мной какого-нибудь ножа или чего хуже... он достал крошечную штучку телесного цвета и плавно вставил это в своё правое ухо.
— Простите, не расслышал, – протянул он, подкручивая что-то в ухе, пока что-то в ухе не издало едва уловимый писк. – Так, что вы там сказали про «ошибся»?
Мужчина настойчиво удерживал чемодан одним пальцем, продолжая протягивать его мне. Я поняла, что дальше врать бессмысленно. Медленно разжала руки, стараясь не выдать дрожь, и приняла ношу.
— Да. Это моё. Спасибо.
И кивнула, надеясь, что на этом всё закончится. Но мужчина так и не двинулся с места. Он слегка наклонил голову, скосив взгляд на заброшенный камень, у которого я так пафосно замерла. Из-под полей шляпы невозможно было разобрать ни одну черту его лица, и это нервировало. Как и вся ситуация в целом.
— Вы знали Лайлу? – невозмутимо спросил он.
Я взялась обеими руками в ручку чемодана и вперилась взглядом в надгробие. Прямо туда, куда и он. На дату смерти.
Святое. Дерьмо.
Надо же было так облажаться. «Скорбеть» по женщине, дата смерти которой наступила до того, как я научилась ходить. Между нами была целая пропасть лет, а я стою тут с таким видом, будто мы вместе пили чай в прошлый четверг.
Впрочем, я быстро вернула маску Баркли. Тяжело вздохнула, демонстрируя высшую степень досады от того, что этот разговор вообще начался. Обернулась к нему, стараясь говорить ровно, хотя всё в этом человеке кричало о том, что расслабляться нельзя.
— Спасибо, что вернули вещь, – отчеканила я. – А теперь... я бы хотела побыть одна.
Мужчина медленно наклонил голову вбок, наконец вытаскивая сигарету изо рта и стряхивая пепел прямо на мокрый сапог. Он разглядывал меня дольше, чем позволяют любые приличия, а затем едва заметно улыбнулся в густую бороду. В этой улыбке не было ни капли доброжелательности. А если и была, то хорошо сыгранная.
— Н-да? – его голос был низким, с какой-то царапающей хрипотцой.
Незнакомец снова зажал сигарету зубами и засунул руку в карман плаща. Меня затрясло внутри - что на этот раз? Нож? Пистолет? Я была готова огреть его этим же чемоданом, но когда он вытащил ладонь, на ней глухо стукнулись... игральные кости. У меня чуть челюсть не упала.
Мужчина посмотрел на выпавшее число и кивнул каким-то своим мыслям.
— И правда... здесь я лишний.
Он официально склонил голову и медленно прошел мимо, обдав меня запахом ментолового табака. Тяжелый подол его плаща едва задел мои икры, и я проводила его взглядом, мысленно перекрестившись. Последнее правило отца зажгло меня изнутри сильнее всего.
Потому что этот незнакомец дошел до края свежеразрытой ямы и, не глядя, бросил горсть мокрой земли прямо на крышку гроба моего отца. Этот гребанный шляпник как-то связан с моим отцом.
Бз-з-з.
Телефон завибрировал о бедро, заставив меня оторвать взгляд от его фигуры и перехватить чемодан поудобнее. Я вытащила мобильник из кармана брюк, щурясь на экран. Сеть каким-то чудом пробилась сквозь густые ветви Фокстона, выдав ещё одну пачку уведомлений:
Три пропущенных от «Сибайя (не брать трубку)».
Я раздраженно смахнула звонки и спрятала телефон обратно. Меня словно магнитом потянуло вслед за этим человеком, и я снова вскинула голову. Заметила, что толпа уже начала рассасываться. Я лихорадочно бегала глазами по морю черных одежд, пытаясь выцепить высокую фигуру в шляпе.
Но его среди скорбящих уже не было.
Все эти незнакомые лица потянулись к главному выходу – совсем не туда, где заходила я. Кто-то прятал лицо в платок, кто-то тяжело опирался на соседа. Это были «его» люди. Те, кого отец считал достойными своего времени. А меня – нет. Они похоронили своего человека, в своём кругу, на родной земле. А я похоронила незнакомца.
Мы просто закопали разных людей в одну и ту же яму.
Я выдохнула, прикрывая глаза, всё ещё стоя у могилы Лайлы и старательно поддерживая легенду. Ведь уйти сейчас, когда толпа хлынула к выходу, будет слишком рискованно после такого. Да и лишние взгляды мне больше ни к чему.
И в ушах, словно в подтверждение моей мысли, снова прозвучали его слова из того дня:
«Сохрани свою личность в секрете, сотри свою прежнюю жизнь и стань сильнее. Ты – моя дочь, у тебя это получится. И ты гораздо сильнее меня, бусинка.»
Я открыла глаза и посмотрела на свежий холм земли. Рука на ручке чемодана сжалась, зубы застучали, а нос прерывисто выдыхал горячий воздух.
Сильнее. Вот только нулевой этаж навсегда меня прикончил. И всё из-за тебя.
꧁༺༻꧂
Я перелезла обратно через проржавевшую секцию ограды, едва не зацепившись полой пиджака за острый прут. И замерла в тени елей, наблюдая, как вдали черная колонна медленно выползает в чащу леса.
Мне нужно было дождаться, пока последний звук двигателя заглохнет в лесу, прежде чем я рискну выйти на хайвей. Попробую поймать попутку. Ведь явно про Uber в этой глуши даже не слышали, судя по тому, что полоски связи исчезли, как только таксист свернул с хайвея. Здесь, в каменном мешке Фокстона, цивилизация всегда заканчивалась раньше, чем здравый смысл.
Телефон снова завибрировал в кармане. Я вытащила его и, не глядя, приняла вызов.
— Чего тебе, Сибайя? – шикнула я, отступая глубже в колючие заросли.
— В смысле «чего»?! Я тут типа для мебели распинаюсь с твоим костюмом?! – затараторила Фанни, пропуская мой тон мимо ушей. – Аркан с Торном орут, что черный надо мешать с красным. «Роскошная пошлость», «адский шик»... вся эта дичь. И знаешь что, кудрявая? Я на их стороне! Сбросишь наконец свои монашеские тряпки! Так что имей в виду...
Я почти не слушала. Отвела телефон от уха, прислушиваясь к звукам извне. Дождь окончательно стих, оставив после себя лишь тяжелую капель с хвойных лап, а рокот двигателей растворился вдали.
Всё вокруг снова стало пугающе тихим. По-настоящему мертвым.
— ЭЛЕН БАРКЛИ! – гаркнуло из динамика так, что звук, кажется, отрикошетил от каждого мокрого ствола в этом лесу.
Я судорожно прижала телефон к уху, в панике вжимая кнопку громкости до минимума, и зашипела прямо в микрофон:
— Да тихо ты, идиотка!
Я не стала больше ждать и двинулась к развилке.
— Где ты есть вообще?! – теперь трубка вопила тише, но всё так же напористо и с каким-то шуршанием.
Прижав телефон плечом к уху, я на ходу поправила ремешок сумки и перехватила чемодан, который теперь казался набитым камнями.
— В чистилище, Фанни. Тут как раз освободилось место для одной болтливой подруги, – тихо говорила я, перешагивая через вывернутый корень ели.
— Чего?!! – возмутилась трубка. – Алё, нихрена не слышно!
Голос Фанни начал заикаться и дробиться на цифровые помехи, но я её не слушала. Я замерла на развилке и закусила губу, переводя взгляд с одной пустой тропы на другую. И не понимала теперь, в какой стороне хайвей.
— Алло-о-о! – голос в трубке превратился в рваное кваканье.
Я уже готова была сделать шаг на правую дорогу, доверившись слепой интуиции, но так и не сдвинулась с места.
Хруст.
Короткий, отчетливый звук ломающейся ветки послышался где-то позади. И в этот миг до меня дошло. Тот человек в плаще... я ведь так и не видела, как он садится в машину. Значит он не уехал с остальными?
Насрать.
Я сорвалась с места, как ненормальная и пошла вперед, сама не зная куда. Главное – не останавливаться. В фильмах ужасов вся хрень начинается именно так, с глупой остановки.
Трубка стихла в руке, и я про неё просто забыла. Меня дико трясло. И дело было явно не в сырости. Ледяной пот мгновенно пропитал водолазку, мышцы свело судорогой. Пока я почти бежала мимо исполинских сосен, меня затопило ощущением, что...
Кто-то наблюдает.
Я, перешагивая через гнилой ствол поваленной сосны, внушала себе, что привыкла к вниманию на сцене. Но здесь, мать твою, не театр. И на мне нет грима. В этом невидимом взгляде, сверлящем мой затылок, было что-то...
Опасное.
— Так, я сейчас собираюсь и еду к тебе! – снова четко прогремела трубка, поймав случайный сигнал. –У меня, между прочим, теч-вик горит! И мне Торн голову откусит, если я не подгоню корсет!
Я уже почти бежала прочь, пытаясь стряхнуть со спины этот давящий взгляд.
— Что взять по пути? – Фанни в трубке всё ещё чем-то шуршала, но внезапно затихла, поймав моё загнанное дыхание. – Элен? Ты где там шляешься?
Подошвы лоферов резко затормозили посреди зарослей дикого шиповника. Маленький чемодан в руке больно оттягивал плечо, сумочка сползла на локоть, мешая двигаться, а в легких нещадно жгло. Согнувшись пополам и уперев свободную руку в колено, я необдуманно выдохнула в трубку:
— В Фокстоне.
И тут же зажмурилась, проклиная себя за тупость. Со злостью пнула скрюченный корень шиповника, который под моим лофером рассыпался в труху. Зачем я это ляпнула? Фанни – последняя, кому стоит об этом знать.
— Где?! В Фокстоне?! Так ты всё-таки поехала к этим скалолазам без меня?! Эгоистка! Я между прочим...
Пип-пип-пип.
Я оторвала экран от уха и посмотрела на поле в углу, где снова высветилось «No Service».
— Черт... – выдохнула я в пустоту.
Резко сунула телефон в карман и с размаху бросила чемодан прямо под ноги. Я уперла руки в боки, вздергивая полы пиджака, и сплюнула. Пыталась выровнять дыхание, осматриваясь то в одну сторону, то в другую. Но стоило мне посмотреть прямо перед собой, как рот непроизвольно приоткрылся, а рваное дыхание и вовсе стихло. Сквозь перепутанные ветви шиповника проглядывал острый край крыши. До боли знакомой.
Вот он. Родной «домик». Конкретное место, где всё началось и закончилось.
— Охренеть... – в неверии прошептала я, запуская пальцы в свои кудрявые шоколадные волосы и до боли оттягивая их у корней.
Конечно, уже называть «домиком» эту груду гнилых досок стало ошибкой. За двадцать лет дикий кустарник сожрал всё до самого крыльца, превратив это место в свалку, забытую всеми, у кого хватило мозгов уйти и не оглядываться.
Но я не просто оглядывалась. Я вернулась. И сделала это по какой-то мистической случайности.
Я наклонила голову, горько усмехаясь мысли о том, что в моей жизни случайности подозрительно часто перестают быть таковыми. Подхватила чемодан и двинулась вперед. Шла медленно, продираясь сквозь колючий шиповник. Кусты цеплялись за полы пиджака, но я упрямо лезла напролом, пока не выплыли очертания «домика».
Два этажа под косой крышей и маленькая, уже обшарпанная терраса. Дом казался ниже, чем в моих воспоминаниях – он словно осел, уходя в землю под тяжестью прожитых лет. Проржавевший металл кровли так сильно покосился, что, казалось, вот-вот оторвется и с грохотом рухнет.
Но «домик» стоял. Намертво вросший в землю, как и в моих худших снах.
— Ну, здравствуй, – выдохнула я.
И с размаху швырнула чемодан через ступени прямо на террасу. Вскинула брови, когда дерево половиц даже не провалилось. Надо же, так значит, тебя тоже не сломать?
— Да мы с тобой два сапога пара, – усмехнулась я, глубоко зарывая руки в карманы брюк.
Я смотрела на этот остов, закусывая губу от горького осознания. Оба брошены, оба изувечены временем, но до последнего делаем вид, что всё еще целы.
Бабах.
Гром раздался прямо над головой. Я задрала подбородок, ловя лицом тяжелые капли. Дождь, взявший короткую передышку, припустил с новой силой. Я мотнула головой, стряхивая воду с мокрых волос.
— Да ты издеваешься... – процедила я сквозь плотно сжатые зубы.
Раскаты грома меня не пугали, а вот перспектива остаться под этим ливнем и заболеть – да. Нужно было хотя бы войти под крышу, и как можно быстрее вызвать хоть кого-то сюда. Даже Фанни. Лишь бы избавиться от ощущения, что я здесь не одна. Ведь здесь не Денвер. Здесь не встретишь заплутавший трейлер или туриста с камерой. В эти дебри лезут либо те, кому нечего терять, либо те, кому нужно что-то спрятать.
И мне ничего не осталось, как сделать первый. Тяжелый шаг. В почти раскинутые объятия своего прошлого.
Я поднялась по скрипучим ступеням на террасу, которая слегка просела под моим весом. Заколоченные окна, паутина и запах мокрой трухи вместо отцовского ужина – это всё, что осталось. Я уставилась на массивный амбарный замок. Старый, изъеденный ржавчиной кусок железа висел на толстой цепи, и я на мгновение отвернулась, не в силах на него смотреть.
Время не добило этот дом, просто оставило его умирать в одиночестве. А ведь когда-то здесь была жизнь. Моя жизнь.
Я смотрела на чемодан, который, без сомнения, вполне мог помочь мне вскрыть это прошлое. Вскрыть прошлое – прошлым. Опустившись на корточки, я рванула молнию и достала крошечный стальной кейс. Замки щелкнули, и мои пальцы коснулись холодного металла. Я вытащила медицинский зажим с долотом и поднялась на ноги, удерживая их в обеих руках, как хирург перед надрезом.
— Что ж, – прошептала я, – Вскроем.
Металл замка за двадцать лет истончился от горной влаги настолько, что стал хрупким, а медицинская сталь была прочнее любого старого железа – я была в этом уверена. И вставила долото в петлю, используя его как рычаг, навалившись всем телом. Металл заскрежетал, сопротивляясь, а потом лопнул с сухим, коротким хрустом.
Почти так же ломается берцовая кость.
Дужка поддалась, и замок с глухим звоном отлетел в сторону, ударившись о доски. Цепь соскользнула вниз, змеей прошелестев по дереву.
Путь был свободен.
Скинув «отработанные» инструменты в чемодан, я выпрямилась и медленно толкнула дверь. Она поддалась со скрежетом, тут же наткнувшись на что-то тяжелое. Я надавила сильнее, и изнутри донесся металлический лязг – старая кочерга, некогда стоявшая у камина, с грохотом повалилась на деревянный пол прихожей. Я замерла, инстинктивно втягивая воздух ноздрями.
Здесь пахло сосной, пылью и едкой плесенью. И никакой надежды на тот самый отцовский ужин.
Поморщившись, я нагнулась и рывком втащила чемодан внутрь. Швырнула его так, что он с сухим шелестом проскользил по деревянному полу и упёрся прямиком во внутренние стеллажи в стене. Ничего не обвалилось, полки даже не шелохнулись. Значит, можно идти дальше.
Я сделала один осторожный шаг, затем второй, перешагнув через кочергу. И всё. Я внутри. В самом эпицентре того, что годами пыталась забыть.
Моя пятка слабым пинком закрыла дверь, отсекая меня от ливня и того ощущения взгляда в спину. На мгновение я задрала голову, ожидая, что потолок вот-вот рухнет мне на плечи, но старые балки лишь глухо скрипнули. Нащупав на полу тяжелую кочергу, я подняла её и намертво подпёрла дверную ручку. Глупая затея, но так мне казалось, что я хотя бы на время в безопасности. Хотя о безопасности здесь речи и не шло с самого детства.
Я достала телефон и смахнула шторку из правого угла вниз, начиная щелкать иконкой «авиарежима». В этой глуши я надеялась поймать хотя бы одну жалкую палочку связи. Прошла чуть вглубь гостиной, и мокрый твидовый пиджак полетел на спинку дивана – тяжелый и бесполезный. Я буквально рухнула на сиденье, на мгновение забыв, что я не у себя в Денвере. Обивка просела до самого каркаса, выплюнув в лицо облако едкой пыли, но мне было плевать.
«No Service» на экране заставляло меня молиться о чуде. Стоило мне прикрыть глаза, как голоса из прошлого зазвучали так ясно, будто стены дома всё это время хранили их в записи.
— Это что, наш новый домик?
— Это наше секретное местечко...
— Здесь никто тебя не найдёт...
— Ты же помнишь наше правило?
— Никому и никогда не рассказывать, что я – это я.
— Умница, бусинка.
Я зажмурилась до цветных пятен перед глазами, но «запись» в голове не унималась, прокручивая прошлое дальше.
— Папа! Папа! Смотри, что я поймала!
— Элен, выбрось! Это же змея, а не рыба.
— У неё желтенькие пятнышки!
— Лондонский мост падает... падает... падает...
Я с силой зажала уши ладонями, и телефон упал мне на колени. Я давила так сильно, что пальцы едва не проломили перепонки, но мне было плевать на эту боль. Я давно с ней сроднилась, а та боль, что жила всегда внутри, была куда сильнее физической.
Очередной раскат грома, прогремевший там, за дверью, заставил голоса в голове окончательно стихнуть. Я открыла глаза и медленно огляделась. Взгляд сам собой зацепился за выцветшие пятна на обоях — след от томатного соуса, который ни он, ни я так и не смогли оттереть двадцать лет назад. Камин из грубого речного камня с той самой, последней охапкой дров в сетке. Массивный комод из темного дуба, из которого он когда-то вышвыривал мои вещи. Такой же журнальный столик с коробочкой домино. Темный шкаф, покрытый слоем серой пыли и резьбой... И рыжая гитара, всё так же сиротливо стоявшая у стены.
На мгновение я даже почувствовала на языке вкус той форели, зажаренной до углей на костре. Рот тут же наполнился вязкой слюной, а в животе неприятно екнуло. Этот «домик»...
Здесь мы не притворялись нормальными. Здесь мы действительно жили.
Я сжала трясущиеся руки на коленях, лихорадочно сглатывая и не отрывая взгляда от голых стен. Ни одной фотографии... Ни одного вещественного доказательства, что наше прошлое существовало на самом деле. Всё осталось только в моей голове.
— Боже... – я запустила пальцы в волосы и с силой потянула за корни, стараясь переключиться на физическую боль.
Нужно завязывать с этим. Переждать ливень, поймать сеть и свалить к чертям. Но...
Я спрятала лицо в сгибах локтей, упёршись лбом в колени. Почему я не чувствовала злости? Откуда эта тошнотворная, щемящая тоска? Почему в этой гнилой хибаре мне спокойнее, чем в моей стерильной, идеальной жизни в Денвере?
Ответ на поверхности, Элен. Ты дома.
Я яростно замотала головой, отметая собственную правду. Вскинулась и уставилась на чемодан.
Оставь его здесь и гони до самого Капитолийского холма – разве не за этим ты приехала?
Я с силой растёрла виски и перевела взгляд на заколоченное окно, за которым неистовствовал ливень. Гром сотрясал стены, и я понимала, что дорогу из Фокстона, скорее всего, размоет к чертям. Ехать сейчас – значит гарантированно улететь в кювет. Да и кто вообще сюда попрётся в такой шторм? Здесь ведь никого не...
Ж-ж-ж. Ж-ж-ж.
Я резко подскочила, что телефон выскользнул с колен и ударился о пыльный ковёр. Я слышу звук двигателя. Тяжёлый, натруженный рёв. Кто-то буксовал совсем рядом.
Вот она. Возможность свалить.
Рука хватает пиджак, телефон и сумочку, наплевав на чемодан – пусть гниет здесь вместе с остальным барахлом. Я бросилась к двери, уже занесла руку над кочергой, чтобы отбросить её в сторону, но...
«Никто и никогда не должен узнать, что ты – это ты».
Его голос снова прозвучал в голове. Да так четко, что моя рука застыла над деревянной ручкой, и я медленно сделала пару шагов назад. Смотрю на дверь и понимаю, что в такой глуши так не бывает. Машина, вгрызающаяся в грязь где-то совсем рядом – это явно не возможность свалить. Это, мать его, вполне может стать проблемой.
Особенно сейчас, когда гул мотора стал четче, тяжелее, злее. Кто бы там ни был, он либо прорывался сквозь шиповник к крыльцу, либо...
— Чёрт! – выдохнула я и вместе с вещами бросилась в самую гущу темноты.
К лестнице, зажатой между стеной и дверью в ванную. Я взлетела на первые ступени, обитые старым ковролином, который глушил мои шаги, и яростно задышала носом, пытаясь унять пульс. На связь я больше не надеялась – дрожащим пальцем активировала фонарик на телефоне и светила себе под ноги, лишь бы споткнуться и не наделать шуму.
Переступив последнюю ступень, я на секунду зажмурилась. Бок прошило острой колющей болью от такой атлетики, заставив меня с силой упереться ладонью в ребра. Но я, прищурившись, двинулась по узкому коридору второго этажа к маленькому окну в конце. Тонкая щель между тяжелыми пыльными шторами пропускала скудный серый свет. Видимо, это окно было единственным не заколоченным, и сейчас оно дарило мне крошечный шанс понять, кто там, внизу, приехал... надеюсь, не по мою душу.
Я вырубила фонарик. Перехватила вещи поудобнее, прижав их к груди одной рукой, и замерла, прильнув глазом к узкой щели между шторами. Высокий шиповник не доставал до второго этажа, так что обзор был чистым, но...
— Что за хрень? – едва шевельнув губами, прошептала я.
Лихорадочно водя зрачком, я пыталась понять, куда исчезла машина. Но видела лишь сплошную стену ливня, рваные серые тучи и этот гадский шиповник, обступивший дом. Я задержала дыхание, прислушиваясь к шуму дождя, и в ту же секунду мои брови взлетели вверх.
Свист.
Кто-то внизу беззаботно, почти весело насвистывал мелодию. До боли знакомый мотив, от которого по позвоночнику пополз ледяной холод.
«Лондонский мост падает... падает... падает...»
Та самая песенка, которую отец напевал мне в детстве на гитаре. Но этот ублюдок был в земле, а свист – здесь, прямо под моими ногами. Я же не могла сойти с ума?
Я мгновенно отпрянула от окна и вжалась лопатками в деревянную стену.
— Успокойся, – приказала я себе шепотом. – Всё хорошо.
Трясущейся рукой я до боли вжимала вещи в грудь. Свист не прекращался, и мне казалось, я физически чувствую, как этот человек ходит. Прямо вокруг дома. Медленно. По-хозяйски.
Дрожащими пальцами я подняла телефон, первым делом проверяя беззвучный режим и выкручивая яркость на минимум. Нужно было стать тише воды, ниже травы. Я кусала губу, глядя на тусклый экран, и молила только об одном – чтобы связь появилась хотя бы на секунду. Просто чтобы я успела вызвать «911».
— А-а, вот ты где, – донеслось сквозь пелену дождя.
Я зажмурилась, вцепившись ладонью в собственный рот. Он это мне? Он знает, что я здесь? Я затравленно оглянулась на лестницу, лихорадочно соображая, успею ли добежать вниз и выхватить хотя бы скальпель из кейса...
— Хорошая девочка, – снова послышался этот хриплый, одобряющий голос.
Я замерла, почти приседая к полу, и снова прильнула к щели. Но то, что я увидела... Клянусь, если я выберусь, я отдам все свои деньги лучшим психологам Денвера.
Прямо у крыльца стоял он. Я узнала его по шляпе, тяжелому плащу и этому чертовому дыму сигареты, которая, казалось, тлела назло ливню. Но то, как он заботливо трепал по загривку... Я сглотнула, вглядываясь в щель.
Это же пес, да?
Я отчаянно надеялась, что это пес. Вот только существо у его ног не виляло хвостом и не просило ласки. Собаки не бывают такими огромными, а в их глазах не горит этот дикий, первобытный голод. Это, мать вашу, волк. Огромная полярная волчица.
Она покорно лежала на мокрой траве и с глухим хрустом рвала зубами плоть мертвого зайца.
— Зима... запачкаешься ведь, – снова донесся его ровный голос.
Я едва не вскрикнула, зажав рот ладонью. С каких пор люди в двадцать первом веке приручают полярных волков?! Я старалась дышать очень тихо и не могла заставить себя отвернуться, наблюдая, как хищница одним рывком отделяет атланто-аксиальный сустав, окончательно отрывая голову добыче. Меня трясло всё сильнее.
И я прикусила ладонь, едва этот шляпник внизу лениво достал телефон, что-то проверяя в экране.
— Ладно, развлекайся, – бросил он и неспешно зашагал через шиповник в сторону дороги.
Я следила за ним, до боли сжимая вещи в руках, пока он не растворился в чаще. А вскоре донесся натужный рокот двигателя, который стремительно стихал где-то там, вдали леса.
Я осталась одна. Я и волчица, которая теперь расслабленно обгладывала кости прямо под дождем. Путь был отрезан.
Я в полной заднице.
⊱━━━━━━━━━━━━━━━━⊰
[1] В английском языке Bronco означает дикую, необъезженную лошадь.