Как так получилось?

После урока Гию не спешил выходить из класса. Он сидел, не поднимая головы, пока ряды пустели, а шум в коридоре нарастал, как прилив. Кто-то хлопнул дверью, кто-то засмеялся на весь этаж, и этот смех, звонкий и беззаботный, резанул по ушам. Гию медленно застегнул молнию на рюкзаке, будто это простое действие могло удержать на месте рассыпающиеся мысли.

Когда в кабинете остались только он и учительница, та наконец обернулась, скользнула по нему взглядом и сухо сказала:

— Не задерживайся тут. Тебе не нужно прятаться.

Гию кивнул, хотя она уже отвернулась к стопке тетрадей. Прятаться. Да. Именно это он и делал. И не собирался останавливаться.

В коридоре было шумно и тесно: ученики толкались у шкафчиков, кто-то кричал имя друга через весь этаж, кто-то спорил из-за забытой тетради. Гию старался держаться ближе к стене, идти по самому краю, где поток людей не такой плотный. Он почти дошёл до своего шкафчика, когда чья-то рука резко вынырнула и дёрнула его за рукав.

С— Эй, бродяга, стой.

Санеми стоял прямо перед ним, загораживая проход. Рядом, чуть позади, как всегда, маячил Обанай — спокойный, будто всё происходящее его вообще не касалось. Но в глазах у него мелькал тот же азарт, что и у Санеми.

Г— Чего тебе? — голос Гию прозвучал тише, чем хотелось бы, почти растворился в общем гуле.

Санеми усмехнулся, наклонился чуть вперёд, словно хотел заглянуть ему прямо в глаза, но Гию вовремя опустил взгляд.

С— Да ничего. Просто интересно, куда ты вечно исчезаешь. Как призрак. Или боишься, что кто-то увидит твои руки?

Он протянул руку и резко дёрнул край митенки, пытаясь стянуть её. Гию отшатнулся, прижал руку к себе, будто это могло защитить.

Г— Не трогай, — сказал он, и в этом коротком «не трогай» прозвучало больше, чем во всех его предыдущих молчаниях.

С— Ого, — Санеми приподнял бровь, будто услышал что-то новое и забавное. — А у призрака есть голос. И даже зубы.

Обанай хмыкнул, но на этот раз не так уверенно.

На секунду в коридоре будто стало тише. Даже гул голосов как будто приглушился, и все эти звуки — хлопанье дверей, смех, шаги — отодвинулись на задний план. Санеми медленно выпрямился, не торопясь, будто проверял, насколько далеко может зайти эта тишина.

Потом он снова посмотрел на Гию, но теперь в его взгляде было не столько злорадство, сколько раздражение — такое, которое появляется, когда что-то идёт не по плану.

С— Ладно, — процедил он. — Пусть прячется. Ему так спокойнее.

Он махнул рукой, будто стряхивал с себя ненужное, и пошёл дальше по коридору, расталкивая толпу плечом. Обанай последовал за ним, бросив на Гию короткий взгляд — не злой, скорее оценивающий.

Гию остался стоять у шкафчика. Пальцы всё ещё сжимали ткань митенки, будто она была единственным, что удерживало его на ногах. Он медленно открыл дверцу, положил внутрь тетрадь, закрыл. Каждое движение было простым, привычным, и именно это помогало не думать о том, что только что произошло.

Но когда он повернулся, чтобы уйти, он заметил, что Санеми остановился в конце коридора. Не оглядывался, не смотрел прямо, но будто замер на секунду, задержавшись там, где коридор поворачивал. На долю мгновения показалось, что он хотел что-то сказать. Или убедиться, что Гию всё ещё здесь.

А потом он резко шагнул за угол и исчез.

Гию вышел на школьный двор. Ветер тут был сильнее, он трепал волосы и забирался под одежду, но сейчас этот холод казался почти приятным — он напоминал, что Гию всё-таки жив, что он чувствует. Асфальт всё ещё был влажным после ночного дождя, и на нём блестели лужи, в которых отражалось серое небо.

Он остановился у края дорожки, посмотрел на свои руки — на митенки, которые стали для него чем-то вроде доспехов. И впервые подумал: а что, если однажды ему не придётся их носить, чтобы чувствовать себя в безопасности?

Но эта мысль была слишком большой, слишком неудобной, и он быстро загнал её обратно, туда, где ей было привычнее — в тёмный угол сознания, куда не хотелось заглядывать.

И пошёл дальше, стараясь не поднимать головы, но уже не потому, что боялся увидеть чьи-то насмешливые взгляды, а потому что не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, как сильно у него дрожат пальцы.

Гию шёл привычным маршрутом — через школьный двор, мимо автобусной остановки, по узкой улочке, где дома стояли вплотную друг к другу, а между ними тянулся потрескавшийся тротуар, местами покрытый мхом. Солнце уже низко висело над крышами, и тени от зданий ложились поперёк дороги длинными полосами, будто барьеры, которые нужно было пересечь.

Рюкзак оттягивал плечо. Внутри, кроме тетрадей, лежал пустой термос от кофе и скомканная записка, которую кто-то кинул ему в спину на уроке. Гию не стал её разворачивать. Он знал, что там написано. Вариантов было немного, и ни один не стоил того, чтобы тратить на него время.

Он свернул на тропинку, которая вела через пустырь между гаражами и старой детской площадкой. Здесь было тише. Качели скрипели на ветру, карусель заржавела и застыла в одной позе, будто забыла, как крутиться. Гию всегда шёл этим путём — здесь не было людей, и это было единственное место, где он мог опустить голову не потому, что прятался, а потому что просто устал.

Он не услышал шагов за спиной. Только хруст гравиля под чьими-то кроссовками — но слишком поздно, когда кто-то уже схватил его за рюкзак и дёрнул назад.

Гию споткнулся, потерял равновесие и упал на колено. Боль была резкой, мгновенной — но он успел подумать, что это привычная боль, та, которую можно перетерпеть.

— О, смотрите, призрак упал, — голос принадлежал Танэке. Гию знал его: крепкий, широкоплечий, всегда сидел на задней парте и смеялся громче всех, когда Санеми задирал его. Сегодня он был не один. Рядом стояли ещё двое — Рэнта и Сумао, которых Гию узнал не сразу. Они не были частью компании Санеми, скорее просто примыкали к числу тех, кому нравилось чувствовать себя сильнее за чужой счёт.

— Чего молчишь? — Танэка пнул рюкзак, и тот отлетел в сторону, ударившись о ржавый забор. — Может, поздороваться хочешь?

Гию поднялся. Медленно, не торопясь, будто это движение требовало от него больше усилий, чем было. Колено саднило, но он не посмотрел вниз. Не хотел давать им этого — видеть, что ему больно.

— Я ни чего вам не сделал, — сказал он. Голос ровный, тихий, лишённый всего, кроме усталости.

— А тебе и не надо ничего делать, — Танэка усмехнулся. — Ты просто есть. Этого достаточно.

Он толкнул Гию в плечо. Не сильно, скорее проверяя — даст ли тот отпор. Гию отступил на шаг, но устоял.

— Вот именно, — подал голос Рэнта, подойдя ближе. — Ты ходишь тут, как тебе всё равно. Как ты лучше всех. А ты никто. Даже Санеми это сказал.

Гию сжал челюсти. Санеми не говорил, что он никто. Санеми сказал хуже. Но повторять это вслух было незачем.

— Может, хватит? — бросил Сумао, но без уверенности. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы, и было видно, что ему не по себе — но не настолько, чтобы уйти.

Танэка не слушал. Он снова толкнул Гию, на этот раз сильнее, и когда тот отступил, Рэнта подставил ногу. Гию упал. На этот раз — на бок. Рука ударилась о бетонный край тропинки, и митенка задралась, обнажив запястье.

Гию мгновенно прижал руку к себе, но было поздно. Танэка уже увидел.

— Что это? — он присел, потянулся к руке Гию. — Чего ты прячешь? Покажи.

— Не трогай, — Гию рванул руку, но Танэка был сильнее. Он перехватил запястье и рванул митенку вверх.

Тишина.

Белые линии, тонкие, почти аккуратные, пересекали внутреннюю сторону запястья. Некоторые — старые, побелевшие. Некоторые — свежее, розоватые.

Танэка уставился на них. Потом поднял взгляд на Гию, и в его лице что-то изменилось — не жалость, не сочувствие, скорее недоумение, смешанное с чем-то, чему он не мог подобрать название.

— Ты чё, псих? — сказал он, и голос его дрогнул, будто он сам не ожидал, что прозвучит так.

Рэнта заглянул через плечо Танэки и отшатнулся.

— Бля… — он отступил на шаг. — Это что, серьёзно?

Сумао стоял в стороне и молчал. Но было видно: он не собирался вмешиваться. Просто стоял и смотрел, как на что-то, что его не касалось.

Гию медленно поднялся. Лицо его было абсолютно пустым — ни стыда, ни страха, ни злости. Только та особенная тишина, которая наступает, когда человеку нечего терять. Он поправил митенку, натянул её до запястья, расправил рукав.

Потом посмотрел на Танэку. Прямо, без вызова, без мольбы — просто посмотрел.

— Довольны? — спросил он.

Танэка разжал губу, потом сжал. Что-то в этом взгляде его остановило — не угроза, нет. Что-то другое. Может быть, то, что Гию не просил пощады. Не плакал. Не убегал. Просто стоял и ждал, когда они уйдут.

— Пойдём, — буркнул Танэка, отступая. — Он не стоит нашего времени.

Они ушли быстро — почти бежали, хотя никто за ними не гнался. Сумао оглянулся на ходу, поймал взгляд Гию и тут же отвернулся.

Гию остался один.

Он подобрал рюкзак, закинул его на плечо и пошёл дальше. Колено болело. Запястье горело там, где Танэка сжал слишком сильно. Но он не остановился, не замедлился, не обернулся.

Только когда он свернул за угол и пустырь остался позади, он позволил себе опустить голову. Не от боли. Не от стыда. Просто потому что устал держать её прямо.

По дороге домой...

Гию вышел из школы последним. Как обычно.

Рюкзак на одно плечо, взгляд — в асфальт. Октябрьский ветер швырнул ему под ноги охапку мокрых листьев, и Гию невольно подумал, что убирать школьный двор в эту погоду — наказание, а не обязанность. Хорошо хоть сегодня не его очередь.

Переулок за магазином «24 часа» был коротким срезом к его дому. Гию знал каждый выступ в стене, каждый подтёк на бетоне, каждую трещину. Он проходил здесь сотни раз. Но сегодня что-то было не так.

— Эй, Томиока.

Гию остановился. Не потому что испугался — просто так было проще. Если не бежать, то, может, обойдётся разговором.

Их было трое. Рэн — широкоплечий, с бычьей шеей, из тех, кто смеётся громче всех, когда кому-то больно. Такэда — худой, нервный, вечно крутил что-то в руках: то ручку, то зажигалку. И Хаяси — самый тихий, но именно он всегда начинал первым. (все эти лица будут только в этой главе и у них не будет обозначений)

— Ты чего вчера на физре учителю сказал? — Хаяси stepped ближе, заслоняя свет из-за поворота. — Что мы тебе мяч не отдали?

— Я сказал, что вы его забрали, — голос Гию звучал ровно. Слишком ровно для ситуации, в которой три человека стоят между ним и выходом из переулка.

— Ну вот и всё, — Рэн хрустнул пальцами. — А учитель нас отчитал. Из-за тебя.

— Это не моя проблема.

Первая мысль Гию была не о боли. Она была о рюкзаке. В нём лежал рисунок Сабито — единственный, который у него остался. Сабито нарисовал его в пятом классе, на обороте тетради по математике: кривого кота и подпись «Это ты, Гию. Тоже молчишь и смотришь недобро». Гию переложил рюкзак на оба плеча и застегнул грудной ремень.

Удар пришёл сбоку. Рэн бил неумело, но тяжело — кулак прошёлся по ребрам, и Гию качнуло к стене. Он выставил руки, чтобы не разбить лицо о бетон, и это было ошибкой: Хаяси поймал его за запястье и вывернул. Боль была тупой, ноющей — не та, от которой кричат, а та, от которой перехватывает дыхание.

— Скажи, что виноват, — Хаяси говорил тихо, почти ласково. — Скажи — и пойдёшь.

Гию молчал.

Не потому что гордый. Не потому что не боялся. А потому что слова застряли где-то между рёбрами, и он не мог их достать. Сабито когда-то сказал ему: «Ты не умеешь просить. Это не сила, Гию. Это просто тишина.»

Второй удар бросил его на колени. Такэда пнул ногой — не сильно, но в спину, и Гию упёрся ладонями в мокрый асфальт. Капли дождя смешивались с чем-то тёплым на верхней губе. Кровь. Скорее всего, рассечение от первого удара о стену.

— Бесполезный, — сказал Рэн. — Он даже не рыпается.

— Пошли, — Такэда дёрнул Рэна за рукав. — Кто-нибудь увидит.

Хаящи задержался ещё на секунду. Наклонился к Гию, так близко, что тот почувствовал запах жвачки.

— В следующий раз держи рот на замке, Томиока.

Шаги стихли. Гию остался на четвереньках в луже, и первое, что он сделал — не поднялся, а проверил рюкзак. Боль в рёбрах говорила, что грудной ремень спас от чего-то худшего. Рюкзак был цел. Рисунок Сабито был цел.

Он встал. Медленно, цепляясь за стену. Дождь усилился, и Гию подумал, что это даже хорошо — никто не увидит, что с ним что-то не так.

Дорога до дома заняла ещё минут пятнадцать. Гию шёл мимо одинаковых пятиэтажек, мимо маленького магазина с тусклой вывеской, мимо детской площадки, где уже никого не было. Вечер опускался на город мягко, постепенно, будто накрывал его серым одеялом.

Дома было пусто и тихо. Гию снял обувь у двери, прошёл в комнату, положил рюкзак на стул. Потом сел на край кровати и посмотрел на свои руки.

Медленно снял митенки. Положил их рядом.

На запястьях — старые и новые шрамы, тонкие, как линии на карте, которая ведёт в никуда. Гию провёл пальцем по самой свежей, чуть нажал. Не сильно. Просто чтобы почувствовать.

Потом надел митенки обратно, лёг, подтянув колени к груди, и закрыл глаза.

Потолок был серым. Стены были серыми. Всё вокруг было серым, и Гию подумал, что если бы его жизнь была цветом, она была бы этим серым — не тёмным, не светлым, просто — ничем.

Он не заплакал. Он разучился это делать давно, ещё когда сестра была рядом. Тогда, в семь лет, он понял, что слёзы ничего не меняют. Что мир не становится добрее от того, что ты плачешь. Что единственное, что остаётся — молчать и идти дальше.

И он шёл. Каждый день. По одной и той же дороге, мимо одних и тех же домов, через один и тот же серый город, который не знал о нём ничего и не хотел знать.

Конец 2 главы!

2269 слов!

Держите кушайте любимые мои!:🍒🍊🥥🍎🍏🥐🥐🥐🥐🥐🥐🥒🍟🍟🍟🍔🍔🍔🍔🥓🥓🥓🥓🥓🍗🍗🍗🍗🍗🍙🍙🍙🍙🍙🍙🍙🍤🍤🍤🍤🍤🍤🦪🦪🦪🦪🦪🦪🍥🍥🍥🍥🍥🍥🍫🍫🍫🍫🍫🍫🍬🍬🍬🍬🍬🍬🍵🍵🍵🍵🍵🍵🍵🍵🍵🎂🎂🎂🍪🍪🍪🍪🍪🍪🍮🍮🍮🍪🍪🍪🍪🍪🍪🍪🍮🍮🍮🍮🍮🍮🍮🍮🍮🍮🍮🍮🥧🥧🥧🥧