Девушки из Петроградской | Мода

— Выглядите расстроенными, — сказал Алексей, мой водитель, как только я открыла дверь и села в машину. — Что-то случилось?

Я захлопнула дверь и, подняв глаза, встретилась с ним взглядом в стекло заднего вида, на котором болтался брелок в виде лебедя и нежно-розового сердца, уже старый, немного испачканный в чем-то сером. Он был бабушкиным, именно она повесила его сюда пару лет назад.

— Все нормально, — ответила я тихо, отводя взгляд.

Алексей ничего не сказал, просто завел машину и начал крутить руль, но я все еще чувствовала его взгляд на себе.

— Вы всегда так говорите, — снова начал он, мягко улыбнувшись. — А что на самом деле?

Я замялась. Рука сама потянулась к сумке, пальцы нащупали твёрдый угол блокнота. Там, внутри, лежал эскиз, который тётя Роза забраковала, который бы продался трем женщинам — а не сотни, который она назвала «красивым, но не для нас».

— Тётя Роза не одобрила мой новый проект, — проговорила я сдавлено, пряча лицо в сером воротнике куртки. — Сказала, что он слишком дорогой и непрактичный.

Алексей кивнул, сворачивая на набережную.

— А вы думаете, что она не права?

— Я думаю, что мода — это не про «дорого и непрактично». Про эксклюзив и искусство не только на пресс-показах, но и для витрин бутиков.

— Все это красивые слова, — Алексей сухо усмехнулся, — а мода это еще и про бизнес.

Я недовольно, почти как ребенок, у которого забрали игрушку, хмыкнула и уперлась лбом в холодное стекло.

— Все вы про одно и то же. «Бизнес не про красоту», «доступная роскошь», «продавать сотням, а не трём». — Я сжала пальцами блокнот, чувствуя, как бумага давит на кожу через ткань сумки.

Алексей молчал несколько секунд, и в тишине салона было слышно только, как мерно гудит двигатель да мягко шуршат шины по мокрому асфальту. Когда машина остановилась на красный свет, он повернул голову чуть вбок, чтобы я могла видеть его отражение в зеркале.

— Лана Валентиновна, я не говорю, что вы неправы. Я говорю, что бизнес — это про то, чтобы оставаться на плаву. Тётя Роза — она не враг. Она просто знает, сколько стоят нитки и сколько аренда.

— Я знаю, — буркнула я, не отрывая лба от стекла. — Я не дура.

— Я и не говорю, что дура. — Сказал он с той мягкостью и терпением, которую я знала еще с детства. — Я говорю, что это нужно принять, а не дуться на Розу или вашего отца.

— Но бабушка же смогла! Она же стала одним из лучших российский дизайнеров, не продавая одни и те же розовые и серые пальто каждый сезон!

Машина тронулась с места. Алексей молчал так долго, что я уже решила — он не ответит. Но потом он тихо, почти задумчиво, произнёс:

— Бабушка ваша была другим человеком. Она была великим дизайнером, не спору, но не она основала модный дом. Все, даже «одни и те же розовые и серые пальто», сделал ваш отец.

Слова повисли в воздухе салона, тяжёлые и колючие. Я подняла голову от стекла и посмотрела на Алексея в зеркало заднего вида. Он встретил мой взгляд спокойно, без тени сожаления о сказанном.

— Ты хочешь сказать, что бабушка была никем? — спросила я, и голос дрогнул где-то в горле.

— Я хочу сказать, что бабушка была художницей, — ответил он без осуждения, только с усталой правдой. — А ваш отец — бизнесмен. Один без другого не живёт. Но если выбирать, кто из них сделал Valentine & Rose тем, что он есть сейчас — это ваш отец. И тётя Роза.

Я хотела возразить, но слова застряли где-то в груди комом. Алексей знал нашу семью дольше, чем я себя помнила. Он возил бабушку на примерки и показы, когда та ещё могла ходить. Он видел, как отец поднимал бренд из маленького ателье в Невском районе в империю, которую знала вся страна. Он имел право говорить так.

— Я не подначиваю тебя бросить рисовать, — продолжил он, сворачивая на знакомую улицу, где уже угадывался силуэт моего дома. — Твоя бабушка была гениальна, но она умерла в съёмной квартире, Лана Валентиновна. Ты знаешь это?

Я молчала. Потому что знала. Бабушка никогда не говорила об этом, но я слышала обрывки разговоров, которые взрослые вели за закрытыми дверями. Она выбрала искусство. Она проиграла. Её пальто носили на показах, но не покупали.

— Поэтому ваш отец построил империю, — тихо закончил Алексей. — Чтобы его мать больше никогда не считала копейки до зарплаты. И чтобы вы никогда не считали.

Машина остановилась у знакомого фасада. Я подняла глаза — мой дом, высотка с лепниной на фасаде и вечно мокрым от питерского дождя крыльцом. Свет в окнах горел тёплым, но я знала, что внутри никого нет. Как всегда.

— Спасибо, Алёша, — сказала я, открывая дверцу.

— Лана Валентиновна, — окликнул он, и я обернулась. В зеркале заднего вида я видела только часть его лица — глаза, внимательные и чуть уставшие. — Я не хотел вас расстраивать.

— Знаю. — Я выдавила улыбку, которая получилась кривой и совсем не хозяйской, и закрыла дверь машины.

Я быстрым шагом пошла к входной двери, пряча голову от мелкого дождика. Ступеньки крыльца привычно блестели под тусклым светом уличного фонаря — влажные, скользкие, с выщербленным краем на третьей, о который я споткнулась ещё в детстве и помнила об этом каждый раз, когда поднималась.

— Ланочка! — раздался голос из приоткрытой двери, и на пороге показалась Мария. — Ну что ж ты так долго, я уж думала, случилось что.

— Мария, я же говорила, что у меня бутик и встреча с тётей Розой, — я подошла ближе, позволив ей стряхнуть с моего плеча упавшие капли. — Могла и задержаться.

— Задержаться, — фыркнула она, но без злости, скорее по привычке. — У тебя задержаться — это как у меня пироги сжечь. Не бывает такого.

— Проходи давай, — Мария отступила в сторону, пропуская меня в прихожую, — а то стоишь на ветру, простудишься, а мне потом лечить тебя, как в прошлом году.

Я шагнула внутрь, и тепло квартиры накрыло меня с головы до ног. В нос ударил легкий аромат ванили от ароматических палочек, а из столовой тянулся шлейф из запаха свежей еды.

Мария уже снимала с меня куртку, ловко и привычно, как в детстве, когда я возвращалась из школы мокрая до нитки.

— Ты бы хоть плащ надела, а не эту куртку, — ворчала она, вешая её на крючок. — Смотри, воротник весь мокрый. И волосы. Боже, Лана, ну когда ты уже научишься одеваться по погоде?

— Тётя Роза сказала, что коллекция осень-зима — это про меланхолию, — улыбнулась я, стягивая сапоги. — Мокрые волосы — часть образа.

— Меланхолию, — передразнила Мария, но в голосе уже прорезалась та тёплая усмешка, которую я знала с детства. — Меланхолия — это когда в доме шаром покати, а у нас ужин на столе.

— Ну, для тети Розы меланхолия это туман над Невой, серые пальто и новая коллекция, — улыбнулась я.

Поправив слегка намокшие пряди челки, я пошла в сторону столовой.

Стол был накрыт так, будто ждали не меня одну, а как минимум человек пять. Белая скатерть, крахмальная, с вышитыми по краю васильками — бабушкина. Фарфоровые тарелки с тонким золотым ободком, хрустальные бокалы, которые обычно пылились в серванте, и в центре — тот самый яблочный пирог, который пах на всю квартиру.

— Мария, — сказала я, оборачиваясь, — ты что, решила, что ко мне приедет президент?

— Президент не приедет, — ответила она, появляясь в дверях с полотенцем в руках, — но вас и вашего отца нужно накормить по-человечески.

— Кстати, а где папа? — Спросила я, присаживаясь за стол.

— Ой, милая, ты не представляешь, — она по-доброму закатила глаза, легким движением перебрасывая полотенце через плечо. — Он не говорил вам, но меня спрашивал. О духах, а когда я спросила зачем ему это, ответил, что подумывает запустить линейку духов. Прямо как «Шанель».

Мария засмеялась, наливая мне в стакан воды с лимонными дольками и ставя его передо мной.

— Духи? — Я вскинула брови в изумлении. — Думала, что папа способен только на линейку новой офисной одежды.

— Значит, — громко и торжественно, будто звон бокалов во время тоста, сказала Мария, — вы ошибались. Ваш папа еще тот романтик, вспомните хотя бы свое имя.

Мария нежно тыкнула меня по кончику носа, как ребенка, и хихикнула.

— Вас хотели назвать Светланой, но отец настоял на более европейском, звучащем и подходящем для девочки с фамилией модного дома.

Я без особой радости усмехнулась, выводя узоры на фарфоровой тарелке кончиками вилки, которые мерзко поскрипывали, когда в нажимала слишком сильно.

— Лана, — сказала она, усаживаясь напротив и подпирая щёку рукой. — Мне кажется, это даже хорошо, что он ввязался в новую авантюру, духи — это что-то новое и свежее в Valentine & Rose.

— Или просто очередная попытка заработать ещё больше денег, — буркнула я, пряча глаза в тарелку.

Мария вздохнула. С ее лица медленно сползла теплая, домашняя улыбка.

— Если твой отец хотел бы просто денег, он бы продал бренд еще лет десять назад. Ему предлагали, между прочим. Французы, англичане, даже итальянцы приезжали. — Она наклонила голову, ловя мой взгляд.

Я хотела что-то ответить, слова уже вертелись на языке, но тут в коридоре послышались четкие шаги. Мария резко встала, поправляя за собой стул и салфетку, которую она нечаянно свезла своим локтем, и отошла от стола.

Шаги приближались — ритмичные, с четким ударом каблука мужских туфель о пол. Через пару секунд в дверях появился отец. Он выглядел так, будто сошел с обложки делового журнала. Был собран, уверен, с легкой улыбкой которая не касалась глаз, с легкой сединой на висках.

— Валентин Петрович, — сказала Мария, но голос её звучал не так тепло, как со мной, скорее сдержанно, почти официально. — А мы уж думали, вы сегодня не приедете.

— Мария, здравствуй. — Ответил он с бархатистой ноткой, которую я слышала на всех его интервью и презентациях. — Как я мог пропустить ужин, когда из кухни пахнет на весь дом?

Он улыбнулся чуть теплее и, проходя в столовую, снял свой темно-синий пиджак, повесив его на спинку стула.

— Это комплимент еде нашей кухарки? — Мария мягко улыбнулась, взяв у него пустую тарелку, и начала накладывать туда еду. — Если да — я обязательно передам.

В коридоре снова раздались шаги, но на этот раз они были тише, не такими ритмичными и звонкими. Силуэт младшего брата появлялся в дверях, на нем была немного мятая рубашка с воротником, а сам он пытался пригладить пушистые, темно-пшеничные кудри. Я наклонила голову, чтобы пряди моих волос закрыли лицо от папы, и высунула язык. Он улыбнулся мне и уже собирался показать язык в ответ или средний палец, но отец, оторвавшийся от беседы с Марией о меню на следующую неделю, повернулся в его сторону.

Отец перевёл взгляд с Марии на брата, и лёгкая тень недовольства скользнула по его лицу.

— Кирилл, — сказал он, и в голосе послышалась та же бархатистая нота, что и с Марией, но с лёгким холодком. — Ты что, только проснулся?

Кирилл замер на пороге, его рука застыла на полпути к волосам.

— Нет, я...

—А вид у тебя такой, будто ты вовсе спать не ложился, — начал отец, взяв вилку в руки, но есть не начал. — Странно, не правда?

— Я ложился, — ответил он, пряча руки за спину, будто нашкодивший котенок, — просто...

— Просто не приехал на встречу с поставщиками в десять утра?

Кирилл опустил глаза и начал рассматривать носики своих туфель, так и не ответив отцу, просто стоял и ждал, когда ему можно будет пройти к столу. Тринадцатилетний мальчик действительно мог забыть о встрече, но обычно он просто не хотел ехать, делая все возможное для того, чтобы не является на деловые встречи.

— Я не забыл, — тихо сказал он, — я просто...

— Ты просто не пришёл. — Отец отложил вилку и повернулся к нему полностью. — Это уже третья встреча за последний месяц. Я понимаю, что ты молод и хочешь жить своей жизнью, но у тебя есть обязательства. Ты наследник, Кирилл.

Отец говорил это ровно, даже без тени злости или угрозы в голосе, но с особой тяжестью, которая возникала, когда он начинал нас воспитывать. Я сжала вилку в руке, чувствуя, как пальцы начинают звенеть от напряжения.

Брат ничего не ответил. Через пару секунд, после того, как папа затих, он быстро, казалось, даже приподнявшись на носки, чтобы не создавать своими шагами лишний шум, опустился на стул рядом со мной.

— Я знаю, пап, — ответил наконец Кирилл, будто не выдержал на себе взгляд отца, — но я... — он осекся, сжав собственную штанину под столом, —... не хочу проводить все дни в офисе и обсуждать ткани и фурнитуру. Я...

— А чего ты хочешь, Кирилл? — Перебил отец, начав легко перебирать пальцами край ткани. Сейчас в его голосе не было той холодной выдержанности — он звучал резче, острее. — Кататься на лошадях или играть в приставку? Это всё хорошо, но когда у тебя за спиной модный дом, от тебя ждут ответственности.

Я хотела вмешаться, как-то выгородить брата, а может просто устала от их вечных перепалок. Губы приоткрылись, чтобы сказать что-то, но брат опередил меня.

— А Лана? — Кирилл резко вскинул голову, и я почувствовала, как его взгляд переметнулся на меня, словно я была его последним аргументом в этой войне. — Она тоже наследница, но я не вижу её на складах с утра до ночи. Вы её целуете в лоб и называете «нашим талантом», а меня заставляете нюхать образцы тканей.

— Прекратите, — резко и громче, чем хотелось бы, вырвалось у меня от того, что они снова на грани ссоры, — пожалуйста, — добавила уже еле слышно, пряча глаза в тарелку с едой. — Может, отец, лучше расскажешь о новой линии духов?
Отец перевел взгляд на меня, и я заметила, как напряжение в его плечах чуть спало. Бархатистая улыбка, которую он надевал для интервью и переговоров, снова скользнула на лицо.

— Духи, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Мария уже успела тебе рассказать?

— Только то, что ты хочешь сделать из Valentine & Rose новую Chanel, — я позволила себе легкую усмешку, чувствуя, как атмосфера за столом начинает разряжаться.

— Не новую Chanel, — поправил он, беря в руки бокал с водой, — а первую Valentine & Rose. Это совсем другое.

Кирилл фыркнул, но ничего не сказал, уткнувшись в тарелку. Мария бесшумно поставила перед ним тарелку с супом, и он начал есть с таким видом, будто его заставляли проглотить что-то несъедобное. Я легонько ударила его носиком своей лодочки в ногу, искоса посмотрев, а он, в свою очередь, намек понял и попытался смягчить лицо.

— Мы уже нашли парфюмера, — продолжал отец, и в его голосе появился тот самый деловой азарт, который я так хорошо знала. — Француз, работает с Guerlain, но хочет попробовать что-то новое. Я предложил ему Петербург.

— Петербург в бутылочке? — спросила я, откидываясь на спинку стула. — Это же банально. Все делают ароматы про Париж, про Нью-Йорк и Москву. А про дожди и мосты сделали уже все, кому не лень.

— Вот именно, — отец поднял палец, словно я сказала что-то важное, — все делают. Поэтому мы будем делать не про дождь. Мы будем делать про девушек, которые гуляют под этим дождем и не боятся промокнуть.

— И как называется этот аромат? — Спросил Кирилл, поднимая голову от тарелки. В его голосе слышалось любопытство, но он старался его скрыть.

— Пока не придумали. — Отец посмотрел на Марию, которая стояла у двери, сложив руки в карманах передника. — Название решили доверить фокус-группе.

— Я бы назвала его «Лебедь», — неожиданно сказала я, и тут же пожалела, потому что все за столом повернулись ко мне.

— Почему «Лебедь»?

Я пожала плечами, чувствуя, как щеки начинают предательски розоветь.

— Ну... Лебедь — это символ Петербурга. — Язык начал заплетаться, проговаривая слова слившем быстро и проглатывая окончания. — И он красивый, но вроде бы обычный. Его все видят, но никто не замечает, пока он не расправит крылья. Твоя новая линейка — она же должна быть для женщин, которые устали быть просто «милыми»?

Отец долго смотрел на меня. Так долго, что я уже начала нервно крутить вилку в пальцах, а Кирилл прыснул в кулак.

— Знаешь... — он на секунду замолчал, но это секунда для меня была вечностью, —... звучит. На днях надо будет заехать в офис и обсудить эти с фокус-группой.

— А можно я поеду с тобой? — Скромно спросила я, чувствуя, как розовые пятна на щеках начинают исчезать.

— Неужели кто-то из моих детей проявляет интерес к делам модного дома? — Хмыкнул он, бросив взгляд на Кирилла.

Я положила брату ногу на колено, поддерживающие погладив по нему.

— Просто хочу встретится с тем французом, который работает с Guerlain, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно. — Интересно, что он думает о Петербурге.

Отец снова посмотрел на меня с той смесью удивления и одобрения, которая всегда появлялась, когда я вдруг проявляла деловую хватку. Но в этот раз что-то в его взгляде заставило меня насторожиться.

— Поедешь, — сказал он, и в голосе появилась та самая бархатистость, которой он пользовался на переговорах. — Только при одном условии.

Я замерла. Кирилл под столом сжал мою руку, будто предупреждая: «осторожнее».

— Ты появляешься на мероприятии в «Астории» в следующую пятницу.

Бокал с водой застыл у моих губ. Я медленно поставила его обратно на стол, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Пап, я не...

— Ты не хочешь, я знаю, — перебил он спокойно, без тени раздражения. — Ты никогда не хочешь на такие мероприятия. Но твоя подруга Елизавета уже подтвердила своё участие, и я слышал, что ты обещала ей составить компанию.

Я бросила взгляд на Кирилла. Он смотрел на меня с немым вопросом, но я не могла сейчас объяснять ему про «золотых детей», про Бетси и её отчаянную попытку влезть в высшее общество.

— Хорошо, — выдавила я, чувствуя, как слова встают поперёк горла. — Но я хочу встретиться с французом до этого.

Отец улыбнулся — той самой улыбкой победителя, которая появлялась, когда он получал своё. Я видела её на десятках деловых встреч, когда партнёры подписывали контракты. Но сейчас она была направлена на меня.

— В среду, — сказал он, поднимая бокал. — В десять утра, в главном офисе. Покажешь ему свои эскизы, если хочешь.

Кирилл снова фыркнул, но на этот раз громче. Отец бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал, только отпил из бокала.

Мария бесшумно появилась в дверях с тарелкой жаркого. Запах мяса и пряностей поплыл по столовой, перебивая ваниль и выпечку. Я смотрела, как она ставит тарелку перед отцом, как наливает подливку, как её руки двигаются с той привычной мягкостью, с которой она всё делала в этом доме. А внутри меня кипело.

Я взяла вилку и начала ковырять еду, хотя аппетит пропал почти мгновенно. Запах жаркого теперь казался слишком резким, слишком жирным, а еда вязкой тяжестью оседала на языке, как сырость на коже.

Мария заметила, конечно. Она видела всё, даже когда опускала глаза.

— Лана, — сказала она мягко, ставя передо мной тарелку с салатом, — ужин стынет. А у тебя завтра трудный день.

Я выдохнула, заталкивая в себя очередную вилку с жаркое.