Девушки из Петроградской | Мода

Фонари на петербургской улочке светили холодным, ярким светом, словно вспышки камер, не хватало только щелчков. Но свет фонарей всё равно был приятен — он освещал дорогу, а не ослеплял и жадно не пытался выцепить кадр, чтобы дорого потом продать. Сейчас репортажа не было, но я всё равно, уже по привычке, поправила воротник серой шерстяной куртки, на котором был вышит узорчатый логотип Valentine & Rose, модного дома моего отца, в один из бутиков которого мы направлялись. Оставалось ещё несколько минут, поэтому я просто шла, пиная камни тонким носиком лодочки, и хотела провести остаток пути в тишине.

— Лан, — раздался голос Бетси, звучащий так, будто она боялась, что может спугнуть меня, как уличную кошку, — ты в порядке?

Я не ответила сразу. Только через пару секунд, убрав шерстяной воротник с губ, тихо заговорила:

— Да... даже наоборот. Хорошо.

Мысли не вязались в слова, и те звучали странно. Мне бы не удалось объяснить, какие чувства у меня вызывает лёгкий холодок под курткой, сумерки на улице и тишина, нарушаемая лишь дыханием и гулом редко проезжающих рядом машин, поэтому я не собиралась пытаться. Вместо этого я перевела взгляд на разводные, горящие тёплым светом мосты, которые любила так, как в Париже, наверное, любят Эйфелеву башню. Они были будто маяком моей маленькой Вселенной — на них я постоянно смотрела из балкона своей квартиры, их я рисовала на полях блокнотов и писем, к ним возвращалась, когда внутри было пусто. И сейчас я смотрела именно на мосты.

— Всё точно в порядке? — бросила Бетси, скептически поворачиваясь ко мне.

— Точно, — я старалась сказать это как можно уверенней, даже с показным раздражением, желая дать понять, что эта тема мне неприятна, но голос всё равно сорвался на тихий хрип, — просто люблю тишину, для меня такую редкую.

— Иногда я тебя совсем не понимаю, — бросила Бетси, первая отводя взгляд в сторону.

— Просто после показа новой женской линейки одежды на осень я очень устала. СМИ, внимание, дорожки... — я не договорила, закончив фразу обрывистым вздохом.

— Я бы радовалась, что модный дом моего отца так популярен, а я попадаю на обложки журналов! — Она мечтательно сцепила руки в замок, слегка склоняя голову влево.

— Знаешь, — я свела брови в домик, отводя от неё глаза, ибо смотреть, как Бетси пускает слюни на мои проблемы, пускай и казавшиеся высосанными из пальца, было невозможно, — иногда я тебя тоже совсем не понимаю.

Мои коричневатые лодочки стали отбивать ритм по плитке особенно слышно, пока Аннет хмурила лоб в непонимании.

— Тебе же невероятно повезло! — резко выдала она, на секунду складки на её лбу исчезли. — Твоя путёвка в будущее гарантирована, что только стоят твоё наследство. Модный дом и связи в мире красоты и элегантности!

— Ты ведь сама не дочь рабочего.

— Мой отец — банкир, его относительно легко заменить. — Она разочарованно вздохнула, отводя глаза и заканчивая разговор, словно положение её семьи так её ранило.

Мы не сговариваясь повернули в сторону знакомого фасада — того самого бутика, к которому мы шли.

На секунду я остановилась у витрины, словно у европейского ателье, вглядываясь в неё. На строгих деревянных манекенах висели несколько строгих серых пальто с чёрными пуговицами и нежно-розовые шерстяные куртки с воротником, на парочке из которых висел шарф с вышитым названием на кончике. Вещи были такими же нежными, что даже грустными, как и сам Петербург. Модный дом специализировался и был популярен благодаря женской верхней одежде, поэтому витрина и была украшена главными товарами. И среди всех роскошных одежд и тканей своё лицо я рассмотреть не могла — оно размывалось между манекенами и логотипом модного дома.

— Эй! — Бетси резко, но не больно, дёрнула меня за локоть.

— Извини, задумалась.

Она отпустила мою руку, и мы вошли внутрь бутика.

Тёплый свет люстр, отражаясь в хрустальных подвесках, разливался по залу бутика мягким, медовым сиянием. Пахло дорогим деревом, шерстью и едва уловимыми духами, которые я не могла узнать. В воздухе висела та особенная, почти торжественная тишина, которая бывает только в местах, где вещи стоят целое состояние.

— Здравствуйте, Лана Валентиновна, — раздался из-за стойки звонкий, как колокольчик, голос. Из-за резной деревянной перегородки выпорхнула высокая девушка в идеально сидящем чёрном платье-футляре. Её тёмные волосы были собраны в тугой пучок, а на шее красовался тонкий платок с тем самым узорчатым логотипом Valentine & Rose. — А мы вас уже заждались! Отец звонил десять минут назад, спрашивал, доехали ли.

— Передайте ему, что всё хорошо, — ответила я голосом более женственным и приятным, даже мурлыкающим — таким, который появлялся только при разговоре с персоналом, когда нужно было превращаться из рассеянной девчонки в хозяйку этого места.

— Конечно, — девушка кивнула, а после повернула голову в сторону Бетси, — и вас, Елизавета Михайловна, ваше платье готово, пойдёмте на примерку.

Бетси, которая всегда просила называть себя именно так, потому что это «по-западному и круче, чем просто Лиза», вдруг заулыбалась и важно выпрямила спину, будто политик на переговорах, и пошла за девушкой на второй этаж к примерочным.

Я осталась стоять одна, оперевшись о стену, пока за спиной не раздался голос.

— Ланочка, девочка моя, привет.

Резко обернувшись, я увидела тётушку Розу, для всех она была самой настоящей сиреной и одним из главных дизайнеров модного дома, а для меня — просто тётушкой, не по крови, конечно.

— Тётя Роза! — я выдохнула с искренним облегчением, позволяя себе расслабить плечи. Она была единственным человеком, рядом с которым можно было не играть роль наследницы империи Valentine & Rose. — А я и не знала, что ты здесь.

Она рассмеялась — низко, с хрипотцой, той самой, что сводила с ума мужчин и заставляла женщин тайком копировать её манеры. Тётя Роза была уже далеко за пятьдесят, но выглядела на сорок с небольшим: точёная фигура, идеальный макияж, седые волосы, собранные в небрежный, но продуманный пучок. Её глаза, тёмно-карие с золотыми искрами, смотрели на меня с той особенной теплотой, которая бывает только у людей, знающих тебя с пелёнок.

— Я ненадолго заскочила проверить, успели ли поставить наши журнальчики. Это новый ход по подъёму продаж твоего папы и отдела маркетинга, который решили протестировать на этом и ещё паре бутиков.

Она подошла ближе, протягивая мне этот журнальчик, на обложке которого была какая-то шатенка в нашей серой шерстяной куртке и нежно-розовом шарфе на фоне одной из петербургских улочек и название модного дома. Он был тоненьким и куда меньше, чем настоящие журналы, но в руках красивой девушки точно смотрелся бы так же элегантно.

— И зачем?

— Наши покупатели будут получать его в подарок к покупке, читать про новую коллекцию и возвращаться за ней — если совсем кратко и без подробностей.

Я провела пальцем по глянцевой обложке, чувствуя под подушечкой холодок типографской краски. Шатенка на фото смотрела куда-то вдаль, и в этом взгляде было столько знакомой тоски, что я на мгновение зажмурилась.

— Красиво, — сказала я, возвращая журнал тёте Розе. — Но модель выбрали грустную. Смотри, она же не улыбается совсем.

— В том и суть, солнышко. — Тётя Роза хитро прищурилась, забирая журнал и кладя его обратно на стойку. — Петербург не терпит фальшивых улыбок. А наша новая коллекция — она про меланхолию. Про то самое чувство, когда внутри пустота, а снаружи — холодный питерский ветер. Знаешь, сколько женщин сейчас хотят именно этого?

— Нескольких знаю точно... — тихо ответила я, переводя взгляд с лица Розы на свою нежно-розовую сумочку.

— Ладно, — она мягко коснулась моего плеча, и я почувствовала тепло её ладони даже через плотную ткань куртки. — Не буду тебя грузить своими маркетинговыми штучками.

Она потрепала меня по плечу и уже собиралась уходить, как вдруг я окликнула её, достав из сумки блокнот.

— Мне нужно тебе кое-что показать! Я совсем недавно сделала новый эскиз!

— Ой, ну-ка покажи! — Тётя Роза тут же замерла на месте, развернулась и сделала шаг ко мне с таким видом, будто я достала не блокнот, а билет в другой мир.

Я раскрыла блокнот на той странице, которую берегла последние три дня, как самую большую тайну. На шершавой бумаге карандашом был набросан силуэт пальто — длинного, почти до щиколотки, с широкими рукавами-колоколами и высоким воротником-стойкой. Но главное, что я изменила, — это ткань. Вместо привычной шерсти я нарисовала фактуру, похожую на плотный бархат, и по подолу пустила тонкую вышивку, которая на эскизе выглядела как застывшие капли дождя.

— Ого, — выдохнула тётя Роза, и в её голосе мелькнула та особая, профессиональная жадность, которую я привыкла слышать только на закрытых показах. — А это что за новшество? Отец знает?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается волна робкой гордости. — Хочу сначала показать тебе.

Тётя Роза взяла блокнот в руки, поднесла поближе к свету хрустальной люстры. Её пальцы, длинные и тонкие, с идеальным маникюром, осторожно провели по карандашным линиям, словно она боялась стереть их.

— Вышивка... — она прищурилась. — Это что, ручная работа? Ты представляешь, сколько это будет стоить?

— Знаю, — твёрдо ответила я, хотя внутри всё сжалось от страха, что она сейчас скажет «нет». — Но это же Valentine & Rose.

— Именно, детка, это бренд, который делает из женщины главную героиню собственной жизни вне зависимости от её веса, фигуры и кошелька. Доступная роскошь.

— Только как это связано с вышивкой?

— Самое прямое, солнышко. — Тётя Роза вернула мне блокнот, но взгляд её всё ещё был прикован к эскизу, словно она пыталась запомнить каждую линию. — Ручная вышивка — это эксклюзив, история, которую покупатель уносит с собой. Но главное — про деньги. Про нули на ценниках, которые делают доступную роскошь недоступной.

Тётя Роза перехватила мой взгляд, когда я прятала блокнот, и что-то в её лице дрогнуло — будто она прочитала мои мысли быстрее, чем я успела их додумать.

— Солнышко, — сказала она, и голос её стал чуть тише, словно она доверяла мне тайну, — ты знаешь, почему наш бренд до сих пор жив?

— Потому что папа — гениальный бизнесмен? — Я пожала плечами, пытаясь скрыть лёгкую обиду от того, что она так быстро списала мой эскиз.

— Нет, — Роза мягко усмехнулась и села в соседнее кресло, поправив на коленях идеально отутюженную юбку. — Потому что он понял главное правило ещё двадцать лет назад, когда мы только открывались. Модный дом не строится на богатых. Богатые — это витрина. Это картинка, которая продаёт мечту. А платят за мечту — обычные люди.

Она выдержала паузу, давая мне осмыслить услышанное.

— Люди, — продолжила она, — которые приходят в бутик в выходной, потому что купили на сэкономленные деньги то самое пальто, о котором мечтали весь год. И когда они его надевают, они чувствуют себя не женщиной из метро, а героиней фильма. Вот что такое Valentine & Rose. Доступная роскошь. Не дешёвая, не масс-маркет, но такая, чтобы женщина с зарплатой чуть выше средней могла откладывать и позволить себе это.

— И мой эскиз с ручной вышивкой... — начала я, уже догадываясь, куда она клонит.

— Сделает это пальто недоступным для девяноста процентов наших покупательниц, — закончила она мою мысль. — Оно будет стоить как две, а то и три обычные модели. И продастся — да. Трём-пяти женщинам, которые могут себе это позволить. Но это не наш бренд. Это гала-показы. Это эксклюзив для избранных. Мы можем выпустить такую модель в лимитированной серии, повесить на неё ценник с четырьмя нулями и отдать на закрытый показ для постоянных клиенток с золотыми картами. Но в основной коллекции — нет.

Я опустила глаза. Слова были резкими, но в них была правда, которую я не хотела признавать.

— То есть, — тихо сказала я, — всё, что я нарисовала, просто...

— Просто красиво, — перебила меня Роза, и её голос стал мягче, почти материнским. — Очень красиво. И это талант, Лан. Ты чувствуешь форму, фактуру, настроение. Но бизнес — это не только красота. Это ещё и цифры. И если ты хочешь однажды управлять этим всем, ты должна научиться смотреть на свои эскизы глазами покупательницы. У которой зарплата, ипотека и двое детей. Она — наша главная клиентка. И она заслуживает быть красивой не только в гала-вечер.

Я медленно перевела взгляд с лица тёти Розы на витрину, где на деревянных манекенах висели наши серые пальто. Простые. Идеально скроенные. Без вышивки, без бархата. Но в каждом из них была та самая магия, из-за которой женщины откладывали деньги месяцами.

— Я поняла.

— И не обижайся, — Роза коснулась моей руки. — Ты — дизайнер. Ты рождена для красоты. Но мы, старые лисы, родились для того, чтобы эта красота продавалась.

Роза встала с кресла, отряхивая юбку, и взяла из моих рук блокнот. Открыв его, она быстро, но ровно, выдернула листок с эскизом.

— А это, — она потрясла листом в руке, — я пока возьму себе. И, может быть, через год-два, когда мы запустим капсульную линию для бутиков в центре Москвы, мы вспомним о нём.

Когда она ушла, я осталась стоять у витрины. Правда, долго побыть одной мне не удалось — консультантка, что помогала Бетси с выбором платья, окликнула меня.

— Лана Валентиновна, ваша подруга вас зовёт, оценить платье.

— Иду, — ответила я, пряча блокнот обратно в сумку.

Я оттолкнулась от стены и пошла к лестнице.

На втором этаже, в просторной примерочной, Бетси уже крутилась перед высоким зеркалом в обрамлении лампочек. Казалось, она даже приподняла подбородок, чтобы показать линию шеи. На ней было платье — тёмно-изумрудное, с открытыми плечами и юбкой, расходившейся мягкими волнами до середины икры.

— Ну как? — спросила она, и в голосе проскользнула та неуверенность, которую она тщательно скрывала от посторонних. — Ты представляешь, как я буду в этом выглядеть?

Я подошла ближе, обошла её по кругу, поправляя пальцами ткань на талии. Платье сидело идеально — оно скрадывало те пару сантиметров, которые Бетси вечно стеснялась, и выгодно подчёркивало плечи.

— Хорошо, — кивнула я.

— И это всё? — усмехнулась Бетси. — Я думала, ты будешь более щедра на комплименты.

— Ну прости, — буркнула я, — а, кстати, зачем тебе это платье?

Бетси вдруг резко замерла, смотря на меня через отражение в зеркале.

— Ты же знаешь Киру Герцен? По-моему, вы пересекались на паре мероприятий.

— Что?

— Я просто хочу с ней познакомиться.

— Нет, я с ней не знакома, — чуть не закатив глаза, пробубнила я, — зачем тебе вообще с ней общаться, она же пустышка с красивой улыбкой.

— Она участвует в клубе аристократов, то есть золотых детей.

Я закатила глаза.

— Ты серьёзно? Мы не в Париже в тысяча девятьсотом году, чтобы играть в тайные общества.

— Пожалуйста, мне очень нужно быть с ними! — Она сложила руки вместе, продолжая упрашивать. — Отец настаивает, чтобы я нашла себе влиятельных друзей, мне не нужны игры в тайные общества. А ты — не дочь какого-то банкира, а наследница модного дома, тебя они точно примут. И меня вместе с тобой!

— Бетси, это... — слова застыли в горле.

Она не дала мне закончить, хватая меня за руки.

— Лана, пожалуйста! Мы же подруги, помоги мне!

— Ладно, — неожиданно для себя выпалила я и одёрнула руки, — помогу.

— Спасибо! — Бетси шлёпнула в ладоши, словно маленький ребенок, которому разрешили шоколад, и закрыла шторку гримёрки, оставляя меня один на один со своим решением.

Повернув голову, я стала всматриваться в далёкий и размытый силуэт разводных мостов, в его оранжево-золотые огни. В голове была полная буря эмоций, а мои глаза пристали именно к огонькам, будто в этом шторме это — маяк моей вселенной. Я ещё не понимала, во что я вляпалась, или всё не так плохо, как говорит паранойная часть моего сознания.