Опасная дистанция

Нэйтан

Сознание возвращалось медленно. Слишком медленно. Казалось, я поднимался с самого дна какого-то бесконечно глубокого озера, где не существовало ни света, ни времени, ни звуков. Сначала пришла боль. Не острая, не такая, от которой хочется закричать, а тяжёлая, тупая, разлитая по всему телу, словно меня действительно переехал грузовик, а потом решил проверить, всё ли сделал как следует, и проехался ещё пару раз сверху. Стоило попытаться вдохнуть глубже, как под рёбрами что-то болезненно натягивалось, грудь словно сдавливали железными обручами, левая нога казалась чужой, а голова была такой тяжёлой, будто вместо мыслей её заполнили расплавленным свинцом. На несколько секунд мне даже показалось, что проще снова провалиться в темноту, чем пытаться открыть глаза.

Потом постепенно начали появляться звуки. Они будто пробивались сквозь толстый слой воды — далёкие, приглушённые, почти нереальные. Где-то совсем рядом монотонно пищал кардиомонитор, отсчитывая удары моего сердца с холодной механической точностью. Что-то тихо шипело слева, размеренно подавая кислород. За дверью слышались приглушённые шаги, негромкие голоса медсестёр, скрип колёс каталок, короткий звон металлических инструментов. Всё это складывалось в знакомую больничную симфонию, которую невозможно спутать ни с чем другим. А потом до меня добрался запах. Резкий, въедливый запах антисептика, стерильности и лекарств, который моментально заполнил лёгкие и неприятно защекотал где-то в носу. Именно тогда до меня наконец начало доходить, что я жив.

Но прежде чем я успел открыть глаза, я почувствовал совсем другое.

Тепло.

Мою ладонь кто-то держал.

Крепко.

Настолько крепко, будто боялся, что стоит разжать пальцы хоть на секунду — и я снова исчезну. Наши пальцы были переплетены, и это прикосновение ощущалось куда отчётливее, чем боль во всём теле. Оно было настоящим. Живым. Знакомым.

Именно оно заставило меня медленно, с огромным трудом приподнять веки.

Сначала всё расплывалось перед глазами. Белый потолок превращался в одно большое светлое пятно, лампы слепили так, что хотелось снова зажмуриться, очертания аппаратуры казались бесформенными тенями. Несколько раз моргнув, я попытался сфокусировать взгляд, терпеливо ожидая, пока мир наконец перестанет плавать перед глазами.

Постепенно изображение становилось чётче.

Белые стены.

Капельница.

Монитор с зелёной линией сердечного ритма.

И только потом я медленно повернул голову вправо.

Кэмерон.

Он сидел совсем рядом, практически вплотную к кровати, на неудобном пластиковом кресле, которое явно не предназначалось для того, чтобы проводить на нём долгие часы. Голова бессильно опустилась вперёд, подбородок почти касался груди, плечи были напряжены даже во сне. Он спал так крепко, как спят только люди, которых организм буквально выключил от полного истощения.

Я не сразу узнал его.

За последние несколько дней он будто стал другим.

Под глазами залегли глубокие тёмные тени. Обычно идеально уложенные волосы были растрёпаны так, словно он десятки раз запускал в них пальцы. На щеках проступила заметная щетина, а лицо осунулось настолько, что скулы стали резче. На нём всё ещё была та самая тёмная футболка и джинсы, в которых я видел его перед стартом гонки. Куртка лежала на соседнем кресле, небрежно брошенная, а открытые предплечья всё ещё покрывали следы дорожной пыли и грязи. Будто после аварии он так ни разу и не заехал домой.

И всё это время...

Он продолжал держать меня за руку.

Даже во сне.

Я долго смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Настолько долго, что почти перестал замечать боль в собственном теле. В груди неожиданно стало тесно. Никогда раньше я не видел Кэмерона таким. Без привычной самоуверенности. Без колких фраз. Без вечной внутренней брони, которую он носил перед всем миром. Сейчас передо мной был просто смертельно уставший человек, который, кажется, несколько суток подряд боялся закрыть глаза.

Я осторожно пошевелил пальцами.

Совсем чуть-чуть.

Едва заметно.

Этого оказалось достаточно.

Кэмерон проснулся мгновенно.

Не так, как просыпаются люди после сна, медленно приходя в себя и пытаясь понять, где находятся. Нет. Его глаза распахнулись сразу, словно он вообще не спал, а всё это время лишь ждал малейшего движения. Он резко поднял голову, несколько долгих секунд просто смотрел на меня, будто не верил тому, что видит, а потом так быстро подался вперёд, что кресло жалобно скрипнуло по полу.

— Нэйт... — почти выдохнул он.

Голос прозвучал непривычно хрипло. Будто за последние дни он либо слишком много молчал, либо слишком долго кричал. Он смотрел на меня так пристально, словно боялся, что стоит ему моргнуть — и всё снова окажется сном.

Я увидел, как судорожно дёрнулся его кадык.

Он закрыл глаза всего на одну короткую секунду, глубоко вдохнул, крепче сжал мою ладонь, и только потом, срывающимся шёпотом, в котором смешались облегчение, усталость и что-то очень похожее на отчаяние, произнёс:

— Господи...

Он нервно усмехнулся, но улыбка так и не появилась.

— Ты очнулся.

Я попытался ответить.

Хотел сказать хоть что-нибудь. Хотя бы его имя.

Но губы лишь дрогнули, а вместо слов наружу вырвался сиплый, болезненный выдох. Горло пересохло так сильно, будто я несколько дней провёл в пустыне. Во рту ощущался неприятный металлический привкус, язык едва слушался, и я невольно поморщился.

Кэмерон понял всё без единого слова.

— Подожди... — тихо произнёс он, мгновенно поднимаясь с кресла.

Он потянулся к тумбочке, взял пластиковый стакан с водой, вставил трубочку и снова сел рядом. Его движения были такими осторожными, будто одно неверное касание могло снова причинить мне боль. Одной рукой он всё ещё держал мою ладонь, а второй аккуратно поднёс трубочку к моим губам.

— Медленно, — почти шёпотом сказал он. — Не торопись.

Я сделал один маленький глоток. Потом ещё один. Холодная вода обожгла пересохшее горло, и дышать сразу стало немного легче.

Он не сводил с меня глаз. Вообще. Будто пытался убедиться, что каждое моё движение настоящее.

Когда я едва заметно кивнул, показывая, что больше пока не могу, он осторожно поставил стакан обратно на тумбочку и снова сел ближе. Его пальцы так и не разжались. Он продолжал держать мою руку с такой отчаянной осторожностью, словно всё ещё боялся, что стоит отпустить её — и я снова исчезну.

Я молча смотрел на него.

Очень внимательно.

И чем дольше смотрел, тем отчётливее понимал одну простую вещь.

За те несколько дней, что меня не было рядом с ним, Кэмерон изменился сильнее, чем за все месяцы, что мы были вместе.

Никогда раньше я не видел его таким.

Не злым. Не упрямым. Не дерзким. Не тем Кэмероном, который всегда находил очередную колкость, чтобы скрыть собственное смущение. Сейчас передо мной сидел человек, у которого будто разом закончились все силы притворяться. Он не выпрямлял спину, не пытался выглядеть спокойнее, чем был на самом деле, не надевал привычную маску уверенности. Просто сидел рядом с моей кроватью, продолжая крепко держать мою ладонь, словно это было единственное, что удерживало его самого от падения. И именно тогда я вдруг понял одну простую вещь, от которой внутри стало почти больно.

Он больше не оглядывался.

Дверь палаты оставалась распахнутой настежь. За ней бесконечно жил своей жизнью больничный коридор. Мимо проходили медсёстры с тележками лекарств, врачи негромко обсуждали чьи-то анализы, где-то плакал ребёнок, пожилая женщина медленно шла, опираясь на руку дочери. Любой человек мог сейчас случайно посмотреть внутрь. Любой мог увидеть нас. Увидеть, как Кэмерон сидит вплотную ко мне, держит меня за руку, медленно поглаживает большим пальцем мои костяшки, даже не замечая собственных движений. Ещё совсем недавно одного звука чужих шагов было достаточно, чтобы он тут же отпустил меня, отступил на безопасное расстояние, сделал вид, будто между нами никогда ничего не происходило. Сейчас же он словно перестал замечать весь остальной мир. Ни разу за всё это время его взгляд не скользнул к двери. Ни разу. Для него существовала только эта палата. Только я.

Я почувствовал, как в груди болезненно дрогнуло что-то очень хрупкое. Настолько хрупкое, что страшно было даже дать этому название. Потому что именно этого мне не хватало всё это время. Не громких признаний. Не красивых слов. А вот этого — чтобы он хоть однажды перестал бояться того, что кто-то увидит нас рядом. И сейчас это происходило само собой. Без обещаний. Без просьб. Без условий. Он просто сидел рядом и держал мою руку так, будто не существовало никого важнее. Наверное, авария сломала не только мои рёбра.

Несколько минут мы молчали. В палате тихо пищал монитор, где-то за окном проехала машина скорой помощи, по подоконнику лениво скользили лучи утреннего солнца. Я смотрел на Кэмерона, а он — на меня, словно всё ещё боялся, что стоит ему моргнуть, и я снова исчезну. От напряжения воздух между нами стал почти осязаемым, густым, тяжёлым. И именно поэтому мне вдруг захотелось сделать единственное, что всегда помогало нам обоим, когда становилось слишком страшно.

Я слабо улыбнулся. Совсем чуть-чуть, только уголком губ, потому что сильнее не позволяла боль в разбитых рёбрах.

— Не очень красиво получилось... — хрипло прошептал я, морщась от собственного голоса. — Я ведь всё-таки хотел тебя обогнать...

Я ожидал чего угодно. Что он закатит глаза. Что буркнет что-нибудь привычно язвительное. Что наконец улыбнётся. Но вместо этого Кэмерон резко покачал головой. Настолько резко, что несколько прядей упали ему на лоб.

— Не смей больше так делать, — произнёс он почти сердито, и в его голосе было столько надлома, что улыбка сама исчезла с моего лица.

Я непонимающе нахмурился.

— Что именно?..

Он глубоко вдохнул, будто воздуха вдруг стало катастрофически мало. Попытался взять себя в руки, но у него не получилось. Я видел, как дрогнул его подбородок, как напряглись пальцы, всё ещё сжимавшие мою ладонь.

— Пугать меня, — выдохнул он наконец совсем тихо.

После этих слов палата снова погрузилась в тишину. Но теперь она уже не казалась неловкой. Она была наполнена всем тем, что мы оба слишком долго держали внутри.

Кэмерон долго молчал. Так долго, что я уже подумал, будто на этом всё закончится. Он несколько раз открывал рот, словно собирался что-то сказать, потом снова закрывал его, проводил свободной рукой по лицу, тяжело выдыхал и отводил взгляд, будто собирал по кусочкам самого себя. А потом всё-таки поднял глаза на меня. Впервые — без страха. Без привычной попытки спрятаться за равнодушием.

— Я столько раз хотел тебе это сказать... — начал он хрипло, медленно покачав головой. — Чёрт... столько, что уже сбился со счёта. Каждый раз открывал рот и... трусил. Каждый раз находил новую причину промолчать. Думал, что ещё не время. Что сначала нужно разобраться с собой. С отцом. С компанией. Со всем этим дерьмом. А потом... потом увидел тебя на том асфальте и понял, какой же я был идиот.

Он нервно усмехнулся, но в этой усмешке не осталось ничего живого. Только горечь.

— Я просил тебя идти первым, а потом ненавидел себя за эти слова. Просил не писать мне при всех, а сам каждые пять минут смотрел на телефон, надеясь, что ты всё равно напишешь. Делал вид, будто мы едва знакомы, а вечером ехал к тебе так, словно без тебя вообще не мог дышать. После разговора с отцом мне стало ещё страшнее... И знаешь, что я сделал? Не защитил тебя. Не защитил нас. Я начал прятать именно тебя. Человека, которого должен был беречь больше всего.

Он замолчал, крепче переплетая наши пальцы. Его взгляд опустился на наши руки, словно именно там сейчас лежал ответ на все вопросы последних месяцев. Потом он медленно поднял голову, встретился со мной глазами, и в этот раз я не увидел в них ни сомнений, ни страха.

Только правду.

— Я люблю тебя.

Он вдруг улыбнулся. Совсем едва заметно. Горько, устало, с той странной обречённостью человека, который слишком долго жил в собственном страхе и только сейчас понял, что всё это время боялся совсем не того. Он коротко покачал головой, провёл большим пальцем по моей ладони и тихо, почти недоверчиво усмехнулся, будто обращался не столько ко мне, сколько к самому себе.

— Господи... — выдохнул он хрипло, опуская взгляд. — Оказывается, это совсем не страшно сказать вслух. Страшно было всё это время молчать.

Он замолчал всего на секунду, но потом слова словно прорвали плотину, которую он строил вокруг себя месяцами. Больше не было осторожных недоговорённостей, не было попыток подобрать идеальную формулировку или спрятаться за привычным «дай мне ещё немного времени». Он говорил так, как человек говорит только один раз в жизни — когда понимает, что ещё немного, и сказать это может оказаться уже некому.

— Я устал, Нэйт... — произнёс он тихо, медленно поднимая на меня покрасневшие глаза. — Я, блядь, так устал всё время бояться. Бояться каждого взгляда, каждого вопроса, каждого человека, который мог посмотреть не так. Устал вздрагивать, если кто-то проходил рядом, пока мы были вместе. Устал отпускать твою руку, будто она жгла мне кожу. Устал просить тебя выйти первым, писать мне только тогда, когда никто не видит, делать вид, что между нами ничего нет. Каждый раз, когда я говорил тебе держаться подальше... знаешь, кого я в этот момент ненавидел сильнее всего? Себя.

Он тяжело сглотнул, ненадолго прикрыв глаза. Казалось, каждое признание царапало его изнутри, но останавливаться он больше не собирался. Его голос дрожал, иногда срывался, однако впервые в нём не было ни капли страха.

— Если однажды весь мир узнает о нас... пусть узнает. Если отец отвернётся — значит, так тому и быть. Если компания решит, что я больше не достоин носить нашу фамилию, если люди начнут шептаться за моей спиной, если газеты будут писать обо мне всё, что захотят... плевать. Пусть говорят. Пусть осуждают. Пусть делают всё, что угодно. Потому что я уже понял одну вещь... Ни один их взгляд не оказался страшнее той минуты, когда я увидел тебя лежащим на асфальте и не знал, жив ты или нет.

Он судорожно выдохнул, на секунду крепко зажмурившись, словно снова увидел перед собой трассу, вспышки красных флагов и машину скорой помощи, увозившую меня прочь. Потом снова посмотрел на меня — открыто, прямо, без единой попытки спрятаться.

— Я больше никогда... слышишь?.. Никогда больше не позволю человеку, которого люблю, чувствовать себя грязным секретом. Не позволю тебе снова думать, что тебя нужно скрывать. Не позволю себе снова выбрать страх вместо тебя. Потому что тогда... — он невесело усмехнулся, качнув головой. — Тогда я чуть не потерял самое важное, что вообще случалось в моей жизни.

Наверное, именно в этот момент он и сделал свой выбор. Не между мной и Ричардом. Не между семьёй и отношениями. Не между фамилией Локвуд и человеком, которого любил. Всё это вдруг стало второстепенным. Настоящий выбор оказался куда проще и одновременно куда тяжелее. Выбор между жизнью, прожитой в постоянном страхе, и жизнью, в которой наконец можно перестать убегать. Между молчанием, которое медленно разрушало нас обоих, и правдой, какой бы страшной она ни казалась раньше.

Кэмерон ещё не успел убрать ладонь с моей руки, когда я, собрав остатки сил, медленно пошевелил пальцами и неуклюже переплёл их с его. Простое движение неожиданно отозвалось тупой болью в рёбрах, заставив меня едва заметно поморщиться, но я даже не подумал остановиться. Потому что в ту же секунду почувствовал, как его пальцы судорожно сомкнулись вокруг моих, словно он до сих пор боялся, что стоит ослабить хватку — и я снова исчезну.

Он долго смотрел на наши сцепленные руки, не произнося ни слова. Так, будто видел перед собой не две ладони, а доказательство того, что получил второй шанс. Потом очень медленно поднял глаза. Только сейчас я смог как следует рассмотреть его лицо. Под воспалёнными глазами лежали глубокие тени, щетина стала заметнее, губы пересохли, волосы торчали в разные стороны, словно он десятки раз запускал в них пальцы. На нём всё ещё была та же одежда, в которой он приехал на гонку. Значит... он действительно никуда не уходил.

Я слабо улыбнулся.

— Ну и вид у тебя... — прохрипел я, чувствуя, как каждое слово царапает пересохшее горло. — Ты что... специально решил меня напугать?

На этот раз уголок его губ всё-таки дрогнул. Он коротко, почти нервно выдохнул, будто попытался улыбнуться, но сил на это уже не осталось.

— Заткнись, — тихо сказал он, покачав головой. Голос всё ещё звучал сорванным и хриплым. — Просто... заткнись.

Я негромко усмехнулся, сразу же поморщившись от боли в груди.

— Очень романтично. Человек признался мне в любви... а через минуту уже предлагает заткнуться.

Он тихо фыркнул, но в следующую секунду резко поднялся с кресла. Очень осторожно, будто боялся случайно задеть хоть одну из бесчисленных повязок или проводов, наклонился ко мне и медленно поднял свободную руку. Его ладонь легла на мою щёку — тёплая, чуть шероховатая, едва заметно дрожащая. Он не гладил меня, не двигался. Просто держал, словно хотел окончательно убедиться, что чувствует под пальцами живого человека, а не воспоминание.

Несколько долгих секунд он молча смотрел мне в глаза. Так близко, что я видел каждую золотистую крапинку в его радужке, каждую бессонную ночь, отпечатавшуюся в этом взгляде. Казалось, он боялся даже моргнуть.

— Я думал... — начал он совсем тихо, но слова снова застряли. Он зажмурился, тяжело выдохнул и только потом заставил себя продолжить. — Я правда думал, что потерял тебя.

Я медленно поднял здоровую руку и коснулся его запястья. Сил почти не осталось, но этого лёгкого прикосновения оказалось достаточно.

— Не потерял.

Кэмерон судорожно вдохнул. Потом медленно опустил лоб к моему, прикрыв глаза. Мы замерли так, почти не двигаясь. Я чувствовал его тёплое дыхание, ощущал, как быстро бьётся его сердце, и впервые за долгое время мне стало по-настоящему спокойно. Казалось, даже боль отступила куда-то далеко, оставив только нас двоих и эту странную, долгожданную тишину.

— Прости меня... — прошептал он едва слышно, не открывая глаз. — За всё. За каждый раз, когда просил тебя идти отдельно. За каждый раз, когда делал вид, будто мы едва знакомы. За каждый взгляд через плечо. За каждое сообщение с просьбой не подходить ко мне. За каждый раз, когда заставлял тебя чувствовать себя... ненужным. Я, блядь... никогда этого не хотел. Никогда. И если бы можно было вернуть хоть один из тех дней назад... я бы выбрал тебя с самого начала.

Я медленно покачал головой, продолжая смотреть на него так, будто хотел запомнить каждую черту его лица. Сейчас оно было совсем другим. Без привычной самоуверенности, без упрямой усмешки, за которой он всегда так ловко прятал настоящие чувства. Передо мной сидел человек, который впервые позволил себе быть полностью честным. И всё же я тихо ответил:

— Я знаю.

Кэмерон почти сразу отрицательно качнул головой. Не резко, а медленно, устало, словно сам не хотел спорить, но понимал, что обязан это сказать. Он поднял на меня глаза, и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— Нет... не знаешь, — произнёс он неожиданно твёрдо, крепче сжимая мою ладонь. — Потому что я сам не понимал, насколько сильно делаю тебе больно. Правда не понимал. Мне казалось, что я защищаю нас. Что если ещё немного потерпеть, ещё немного подождать, всё обязательно станет легче. Я убеждал себя, что прошу тебя о каких-то мелочах. Ну подумаешь... выйти из квартиры первым. Ну подумаешь... сделать вид, что мы просто знакомые. Ну подумаешь... не взять тебя за руку при людях. Я говорил себе, что это временно. Что ты понимаешь. Что ты справишься. А потом...

Он запнулся и тяжело сглотнул. Его взгляд на секунду потускнел, будто перед глазами снова возникла та ночь.

— Потом я увидел тебя там... на трассе.

Последние слова прозвучали едва слышно. Он закрыл глаза, медленно провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть воспоминание, которое никак не отпускало. Но оно уже успело въесться слишком глубоко.

— Когда ты упал... — его голос снова сорвался, и он на мгновение замолчал, пытаясь взять себя в руки. — Господи... я даже не знаю, как это объяснить. У меня внутри всё оборвалось. В одну секунду исчезло вообще всё. Отец. Компания. Наши фамилии. Конкуренты. Газеты. Все люди, мнение которых казалось мне таким важным. Всё это вдруг стало таким мелким... таким, блядь, ничтожным. Будто никогда ничего не значило. Потому что в тот момент существовала только одна мысль.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не осталось ничего, кроме голой правды.

— Только бы ты открыл глаза.

Я почувствовал, как в груди болезненно сжалось сердце. До этого момента я даже не задумывался, что происходило с ним, пока меня увозила скорая. Представил его одного среди ревущих сирен, красных проблесковых маячков и толпы людей, которые ничего не могли изменить. Представил, как он остаётся стоять на трассе, не зная, увижу ли я когда-нибудь ещё его лицо. От одной этой мысли становилось трудно дышать.

— Кэм... — тихо начал я, но он почти сразу осторожно покачал головой.

— Нет... пожалуйста. Дай мне договорить, — попросил он негромко, продолжая медленно поглаживать большим пальцем мои пальцы, словно это движение помогало ему не развалиться на части. — Если бы тогда... если бы ты не проснулся... — он снова запнулся, и на этот раз слова давались ему почти физически тяжело. — Я бы всю оставшуюся жизнь жил с мыслью, что так и не сказал тебе самого главного. Что заставил человека, которого любил больше всего на свете, уйти с мыслью, будто ему приходилось выпрашивать у меня право быть рядом. И я... я никогда бы себе этого не простил. Никогда.

Он замолчал. В палате снова стало тихо. Только монотонно пищал монитор, отсчитывая удары моего сердца, да где-то далеко за окном проехала машина. Кэмерон смотрел на наши сцепленные руки так, будто собирался запомнить этот момент навсегда. Потом медленно поднял голову.

— Я люблю тебя.

На этот раз в этих словах не было ни единой запинки.

Не было страха.

Не было долгих пауз, попыток подобрать правильную интонацию или спрятаться за шуткой.

Он просто сказал их.

Спокойно.

Уверенно.

Так, словно наконец перестал бороться с самим собой.

И почему-то именно сейчас эти три слова прозвучали ещё сильнее, чем тогда, на смотровой площадке. Наверное, потому что теперь за ними стоял выбор, который он уже сделал.

Я почувствовал, как губы сами собой тронула улыбка.

Совсем слабая.

Но настоящая.

— Знаешь... — тихо произнёс я, чувствуя, как хрипит голос, — тебе потребовалось всего лишь довести меня до больницы... чтобы наконец это сказать.

На секунду Кэмерон просто смотрел на меня, а потом неожиданно тихо фыркнул. Сквозь слёзы. Сквозь усталость. Сквозь всё пережитое. Его плечи едва заметно дрогнули, и впервые за последние дни в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Идиот, — пробормотал он, качнув головой с той привычной нежностью, которую всегда так старательно прятал.

Я усмехнулся, тут же поморщившись от боли в рёбрах.

— Сам такой.

Мы ещё несколько долгих секунд просто смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Казалось, после всего, что уже было сказано, любые фразы только разрушили бы ту хрупкую тишину, которая сейчас заполняла палату. Монитор размеренно отсчитывал удары моего сердца, где-то в коридоре проехала каталка, за дверью приглушённо переговаривались медсёстры, но всё это существовало где-то очень далеко. Здесь были только мы. Кэмерон осторожно провёл большим пальцем по моей щеке, словно до сих пор не мог поверить, что я действительно жив, что могу смотреть на него в ответ, улыбаться ему, сжимать его ладонь. В его взгляде больше не осталось ни страха, ни привычной настороженности. Только какая-то тихая, почти болезненная нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Он наклонился ко мне так медленно, будто боялся причинить боль даже этим движением. На мгновение остановился совсем близко, словно всё ещё давал мне возможность отстраниться, если я этого захочу. Но я не отстранился. Наоборот, насколько позволяли силы, едва заметно подался ему навстречу. Его губы мягко коснулись моих — осторожно, почти невесомо. Это был не поцелуй людей, которых захлестнула страсть. Это был поцелуй человека, который несколько часов жил с мыслью, что может больше никогда не увидеть меня живым. В нём было столько облегчения, что у меня защипало глаза.

Я ответил ему так же осторожно. Каждое движение отдавалось тупой болью где-то в рёбрах, но сейчас она казалась совершенно незначительной. Я чувствовал только знакомое тепло его близости, его прерывистое дыхание, едва заметную дрожь в пальцах, которыми он всё ещё держал мою руку так крепко, будто боялся отпустить хоть на секунду. Поцелуй длился всего несколько мгновений, но мне показалось, что за это короткое время между нами исчезло всё, что месяцами стояло стеной: страх, молчание, недосказанность, бесконечные оглядки через плечо, ложь самим себе. Всё это осталось где-то за пределами этой палаты.

Когда Кэмерон медленно отстранился, он не ушёл далеко. Его лоб снова коснулся моего, глаза были совсем рядом. Я видел, как дрожат его ресницы, как он судорожно выдыхает, словно только сейчас наконец позволил себе расслабиться. Он прикрыл глаза и ещё несколько секунд просто стоял так, прислонившись ко мне лбом, будто пытался окончательно убедиться, что это не сон.

— Больше никогда так не делай, — прошептал он так тихо, что эти слова прозвучали почти как молитва. Голос всё ещё был хриплым, сорванным, но в нём больше не было паники. Только просьба.

Я слабо улыбнулся, чувствуя, как привычное желание разрядить обстановку всё-таки берёт верх.

— Разбиваться? — прохрипел я, стараясь говорить легко, хотя каждое слово всё ещё давалось с трудом.

Он коротко покачал головой и наконец открыл глаза.

— Заставлять меня думать, что я могу тебя потерять, — ответил он, не сводя с меня взгляда. В этих нескольких словах было столько пережитого ужаса, что у меня внутри всё болезненно сжалось.

Я уже открыл рот, собираясь сказать что-нибудь язвительное, чтобы он наконец перестал смотреть на меня так, словно я вот-вот снова исчезну, но в этот момент в дверь негромко постучали.

Мы одновременно повернули головы.

Дверь приоткрылась, и в палату спокойно вошёл отец. На нём всё ещё было тёмно-серое пальто, которое он накинул ещё ночью, спеша в больницу. В одной руке он держал бумажный стаканчик с давно остывшим кофе, в другой — пакет с моими вещами. Сделав всего шаг внутрь, он сразу заметил, что мои глаза открыты.

Он замер.

На его лице сначала появилось недоверие, потом облегчение, такое сильное, что оно буквально смягчило каждую черту. Плечи, которые всё это время оставались напряжёнными, медленно опустились. Он тихо выдохнул, будто только сейчас позволил себе сделать полноценный вдох.

— Господи... — почти шёпотом произнёс он, подходя ближе. — Наконец-то.

Он остановился возле кровати, осторожно коснулся моего плеча и несколько секунд просто смотрел на меня, словно проверяя, не исчезну ли я, если он моргнёт.

— Ты нас до чёртиков напугал, сын.

Я попытался улыбнуться, хотя лицо всё ещё плохо слушалось.

— Судя по вашему виду... вы оба выглядите хуже меня.

Отец тихо усмехнулся и устало покачал головой.

— Не начинай.

Только теперь его взгляд медленно переместился на Кэмерона. Всё это время тот так и сидел рядом с моей кроватью, не меняя положения, словно боялся пошевелиться лишний раз. Он не отпустил мою руку, не попытался незаметно убрать её, не сделал ни шага назад, хотя в палате теперь находился ещё один человек. После всего, что случилось на трассе, после тех бесконечных часов ожидания возле реанимации, после бессонных ночей и страха, который едва не свёл его с ума, в нём словно что-то окончательно изменилось. Та часть Кэмерона, которая всегда первой начинала оглядываться по сторонам, прислушиваться к шагам за дверью и бояться чужих взглядов, будто просто перестала существовать. Теперь он сидел рядом открыто. Спокойно. Его большой палец всё так же медленно поглаживал мои костяшки, совершенно машинально, и я был почти уверен, что он даже не замечает этого движения.

Отец несколько долгих секунд молча рассматривал его. Не так, как смотрят на сына делового соперника. Не так, как оценивают наследника семьи Локвудов, о которой годами писали финансовые журналы. Он смотрел на человека, который выглядел так, будто последние двое суток держался исключительно на силе воли. Под глазами Кэмерона залегли глубокие тени, лицо осунулось, волосы окончательно потеряли привычную аккуратность, а на щеках уже проступила заметная щетина. Его футболка была смята, джинсы испачканы засохшей дорожной пылью, словно после аварии он действительно ни разу не покинул больницу. На секунду мне даже показалось, что отец испытывает к нему не жалость, а какое-то тихое человеческое сочувствие.

— Тебе тоже стоило бы поспать, — наконец спокойно произнёс он, нарушая затянувшуюся тишину. Его голос звучал удивительно мягко, без привычной деловой жёсткости.

Кэмерон будто не сразу понял, что обращаются именно к нему. Он поднял голову с таким видом, словно только сейчас вспомнил, что в палате есть кто-то ещё, кроме нас двоих.

— Всё нормально, — хрипло ответил он после короткой паузы, машинально качнув головой. Голос выдавал усталость гораздо сильнее, чем любые слова.

Отец едва заметно усмехнулся и медленно покачал головой.

— Нет, — тихо возразил он. — Совсем не нормально.

В палате снова стало тихо. Я почувствовал, как пальцы Кэмерона едва заметно напряглись вокруг моей ладони. Старые привычки всё ещё жили в нём. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Сейчас он ждал вопросов. Осуждения. Разговора о моей фамилии, о его отце, о том, что между нашими семьями уже много лет идёт холодная война. Возможно, он ожидал услышать, что теперь ему лучше уйти. Или что наше присутствие рядом друг с другом только всё усложнит. Я видел, как он невольно выпрямился, словно заранее готовясь принять удар.

Но отец лишь устало провёл ладонью по лицу и тихо выдохнул.

— Медсестра сказала, что тебя невозможно было отсюда выгнать.

Кэмерон опустил взгляд на наши переплетённые пальцы.

— Не хотелось уходить, — признался он совсем тихо, и в его голосе не было ни оправдания, ни попытки казаться сильнее. Только простая правда.

— Я заметил, — спокойно ответил отец. — Ты двое суток просидел возле его кровати.

Кэмерон едва заметно кивнул.

— Да.

— Почти не спал.

— Да.

— И ни разу не поехал домой.

На этот раз он ничего не ответил. Только сильнее сжал мои пальцы, словно именно в этом молчании уже содержался ответ на любой вопрос. Что тут вообще можно было объяснять? Домом для него всё это время была эта палата.

Отец долго молчал, внимательно рассматривая его, будто постепенно видел перед собой совсем другого человека. Не самоуверенного Локвуда, которого когда-то встречал на благотворительных вечерах и деловых приёмах. Не избалованного наследника огромной корпорации, вокруг которого всегда крутились журналисты и камеры. Перед ним сидел обычный двадцатилетний парень, смертельно испугавшийся за человека, которого любил. Парень, который двое суток боялся закрыть глаза хотя бы на минуту, потому что не хотел пропустить момент, когда этот человек наконец откроет свои.

— Знаешь, — тихо произнёс отец после долгой паузы, не сводя взгляда с Кэмерона, — когда мы познакомились, я был уверен, что главной проблемой в ваших отношениях станет то, что ты Локвуд.

Кэмерон медленно поднял голову. Кажется, он ожидал услышать всё что угодно, кроме этих слов.

— А потом понял, что это вообще не имеет никакого значения, — продолжил отец, грустно усмехнувшись. — Фамилии... компании... конкуренция... Всё это оказалось такой ерундой, что даже смешно. Самая большая проблема всё это время была совсем не в ваших семьях.

Кэмерон ничего не сказал, но я увидел, как напряглись мышцы его челюсти.

Отец встретился с ним взглядом и произнёс очень спокойно, без осуждения, скорее с какой-то печальной уверенностью человека, который слишком хорошо понимает происходящее:

— Она была в том, что ты слишком долго позволял страху принимать решения вместо себя.

Эти слова повисли в воздухе, и никто не попытался их нарушить. Кэмерон лишь медленно опустил глаза. Он не стал спорить. Не начал оправдываться. Потому что впервые за всё время ему было нечего возразить. Он уже сам пришёл к этому выводу. Только слишком дорогой ценой.

Отец перевёл взгляд на меня, убедился, что я всё ещё держу Кэмерона за руку, а потом снова посмотрел на него. На этот раз в его глазах не было ни осторожности, ни сомнений.

— Но если после всего, что произошло, ты всё ещё сидишь здесь... — тихо сказал он, — значит, ты наконец сделал правильный выбор.

Кэмерон медленно перевёл взгляд на наши переплетённые пальцы. Несколько секунд просто смотрел на них, будто видел впервые. Потом очень осторожно, почти незаметно, сжал мою ладонь ещё крепче.

И впервые за всё время сделал это не потому, что вокруг никого не было.

А потому что больше не собирался отпускать её ни при ком.