Опасная дистанция

Кэмерон

После того как красный огонёк заднего фонаря мотоцикла Нэйтана окончательно растворился среди огней ночного Лос-Анджелеса, я ещё долго не мог заставить себя пошевелиться. Казалось, вместе с ним со смотровой площадки уехало всё, что ещё несколько минут назад удерживало меня на ногах. Ветер с каждой минутой становился холоднее, всё сильнее трепал волосы, пробирался под кожаную куртку, хлестал по лицу, но я почти ничего не чувствовал. Перед глазами раз за разом всплывал один и тот же момент. Затемнённый визор его шлема. Почти незаметная грустная улыбка, которую я всё равно сумел различить. И тихий голос, прозвучавший настолько спокойно, что от этого становилось ещё больнее.

— Поэтому решай... Либо ты со мной. Либо нет.

Эти слова продолжали звучать внутри меня так отчётливо, словно Нэйтан всё ещё стоял рядом. Будто он не уехал несколько минут назад, а продолжал смотреть мне прямо в глаза, ожидая ответа, которого я снова не смог ему дать. Я зажмурился, с силой провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение, но легче не становилось. Наоборот. Чем дольше я оставался один, тем яснее понимал, что впервые в жизни проиграл не гонку, не спор и не очередную бессмысленную перепалку с ним. Я проиграл собственному страху. И, кажется, вместе с этим проиграл человека, ради которого был готов перевернуть весь свой мир... если бы только нашёл в себе смелость сделать это на несколько минут раньше.

Я медленно подошёл к своему мотоциклу и машинально положил ладони на руль. Пальцы не слушались. Они будто налились свинцом, и мне пришлось несколько раз крепче сжать холодную резину рукояток, прежде чем я вообще смог почувствовать их под собой. Несколько секунд я просто стоял, опустив голову, пытаясь заставить себя сделать хоть что-нибудь. До старта оставалось совсем немного времени. Совсем недавно я считал эту гонку самым важным событием сезона. Несколько месяцев подряд я жил ею. После занятий ехал не домой, а в мастерскую, разбирал двигатель до последнего винта, спорил с механиками о каждой мелочи, ночами просматривал записи прошлогодних заездов, запоминал траектории, искал, где можно выиграть лишние доли секунды. Я мечтал об этом старте так долго, что Райан уже начал шутить, будто я разговариваю со своим байком чаще, чем с живыми людьми.

Теперь же всё это казалось до смешного бессмысленным.

Какое, к чёрту, значение имеет победа, если человек, ради которого я впервые захотел стать лучше, только что уехал, думая, что я не способен даже признаться в собственных чувствах?

Я судорожно выдохнул и закрыл глаза. В голове снова вспыхнул сегодняшний разговор. Нэйтан произносит: «Я люблю тебя.» Я открываю рот. Почти говорю то же самое. Почти. А потом... молчу. Потому что снова слышу голос отца. Потому что снова думаю о людях. О газетах. О компании. О фамилии, которую ношу с рождения. И теперь эти причины казались настолько жалкими, настолько ничтожными, что мне хотелось самому ударить себя за каждую секунду этого проклятого молчания.

— Чёрт... — хрипло выдохнул я в пустоту, крепче сжимая руль. — Какой же я идиот...

Никто не ответил.

Только ветер шумел в кронах деревьев над каньоном, словно насмехаясь надо мной.

Я ещё несколько секунд стоял неподвижно, надеясь, что сейчас за спиной снова раздастся знакомый рёв двигателя. Что Нэйтан вдруг передумает, вернётся, снимет шлем, раздражённо посмотрит на меня и скажет что-нибудь вроде: «Ну? Ты собираешься молчать до пенсии?» Я бы сказал. На этот раз сказал бы обязательно. Плевать на всё. Плевать на отца. На университет. На каждого человека, который решил бы осудить нас. Я бы схватил его за куртку, прижал к себе и наконец произнёс эти три слова.

Но позади была только пустая дорога.

И тишина.

Настоящая, оглушительная тишина, в которой отчётливо слышалось лишь одно — я опоздал.

В конце концов я всё-таки заставил себя надеть шлем. Движения были настолько механическими, что я почти не запомнил, как застегнул ремешок под подбородком, как перекинул ногу через мотоцикл и нажал кнопку запуска двигателя. Байк привычно ожил подо мной низким вибрирующим рыком, но сегодня этот звук не приносил привычного возбуждения. Обычно стоило мотору заработать, как внутри мгновенно просыпался азарт, тело само настраивалось на гонку, мысли становились удивительно ясными. Сейчас же я не чувствовал ничего, кроме тяжёлой пустоты.

Я медленно выехал со смотровой площадки, словно ехал не на старт самой важной гонки сезона, а возвращался с чьих-то похорон.

Ночной Лос-Анджелес проносился мимо размытыми пятнами света. Светофоры сменяли друг друга, машины перестраивались, где-то сигналили, люди переходили улицы, огромные рекламные экраны окрашивали дорогу в красные и синие цвета, но я почти ничего не замечал. Руки сами держали руль, ноги автоматически переключали передачи, взгляд был направлен вперёд, однако сознание всё ещё оставалось там, на смотровой площадке, рядом с Нэйтаном.

Каждые несколько секунд память возвращала меня к очередному моменту нашего разговора. Его спокойное лицо. Горькую улыбку. Шаг назад, который он сделал, когда я попытался приблизиться. То, как он сказал: «Я больше не могу быть рядом с человеком, который боится любить меня.» И хуже всего было понимать, что он оказался прав. Не отец. Не окружающие. Не весь этот чёртов мир. Прав был именно Нэйтан. Я действительно боялся. Не его. Не наших чувств. Я боялся признать их настолько, что позволил этому страху разрушить всё, что между нами было.

И чем ближе становилась стартовая площадка, тем сильнее я ненавидел самого себя за то, что снова позволил страху победить.

К месту старта я подъехал одним из последних. Уже издалека было видно, что сегодня всё оказалось куда масштабнее, чем обычно. Огромная заброшенная промышленная территория на окраине города буквально жила собственной жизнью. Высокие бетонные ангары освещались мощными прожекторами, десятки автомобильных фар прорезали ночную темноту, окрашивая асфальт в белые, жёлтые и красные пятна. Повсюду ревели двигатели, воздух дрожал от басов музыки, смешивавшейся с запахом бензина, горячей резины и раскалённого металла. Вдоль стартовой прямой уже выстроились зрители — кто-то снимал происходящее на телефон, кто-то спорил о фаворитах, кто-то принимал ставки, выкрикивая суммы так громко, словно от этого зависел исход самой гонки. Механики в последний раз проверяли давление в шинах, подтягивали цепи, регулировали подвеску, отдавали гонщикам последние советы, а ведущий через переносной динамик подогревал толпу, объявляя фамилии участников. Обычно всё это заставляло мою кровь закипать. Обычно уже от одного этого шума внутри просыпался азарт, от которого начинали дрожать пальцы в предвкушении старта. Сегодня же весь этот хаос проходил будто сквозь меня, не оставляя абсолютно ничего. Казалось, кто-то погрузил меня под воду: я видел, как вокруг двигаются люди, открываются рты, смеются, спорят, но все звуки доходили до меня приглушёнными, далёкими, почти ненастоящими.

Я заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел на мотоцикле, продолжая смотреть прямо перед собой. Не помнил, как вообще доехал сюда. Не помнил последних нескольких улиц. Голова была настолько забита мыслями о Нэйтане, что окружающий мир превратился в размазанное пятно. Только когда кто-то ощутимо хлопнул меня ладонью по плечу, я вздрогнул и медленно повернул голову.

— Эй, ты вообще здесь? — Райан наклонился ближе, стараясь поймать мой взгляд. Его привычная улыбка исчезла, а между бровями пролегла глубокая складка. Он несколько секунд внимательно рассматривал моё лицо, словно пытался понять, что со мной произошло, после чего тихо присвистнул. — Господи... Ты выглядишь так, будто тебя только что переехал грузовик. Или два. Что за хрень с тобой?

Я моргнул несколько раз, будто только сейчас вспомнил, где нахожусь. Хотел ответить что-нибудь привычное, отмахнуться, бросить очередную колкость, но сил не осталось даже на это.

— Всё нормально, — автоматически произнёс я, не поднимая глаз и стягивая с рук перчатки, чтобы тут же снова натянуть их обратно. Голос прозвучал глухо и совершенно чужим.

Райан недоверчиво хмыкнул, скрестил руки на груди и сделал полшага ближе.

— Не пизди, — уже гораздо тише сказал он, так, чтобы никто вокруг не услышал. — Я тебя слишком давно знаю. У тебя сейчас такое лицо бывает только в двух случаях. Либо ты кого-то убил... либо кто-то убил тебя. Что случилось?

Я судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри всё снова болезненно сжимается. На языке крутились десятки слов. Хотелось сказать: «Я облажался. Я только что потерял человека, которого люблю.» Хотелось впервые хоть кому-нибудь признаться в этом вслух. Но даже сейчас язык будто прирос к нёбу.

Я только медленно покачал головой.

— Не сейчас.

Райан ещё несколько секунд не сводил с меня взгляда. Он явно хотел продолжить разговор, начал было что-то говорить, но в этот момент над стартовой площадкой раздался резкий сигнал сирены, а вслед за ним громкий голос организатора:

— Участники первой группы — на линию старта! Повторяю, первая группа готовится к заезду!

Вокруг всё мгновенно пришло в движение. Механики начали отходить от мотоциклов, зрители плотнее прижались к ограждениям, а гонщики один за другим направились к стартовой прямой. Райан лишь тяжело вздохнул, ещё раз посмотрел на меня так, будто мысленно пообещал вернуться к этому разговору позже, и коротко хлопнул меня по плечу.

— После гонки поговорим, понял?

Я не ответил.

Только молча взял шлем, медленно надел его и защёлкнул ремешок под подбородком. Мир сразу стал ещё тише. Теперь все звуки доносились словно через толстое стекло. И впервые с момента моего приезда взгляд сам начал искать только одного человека.

Нэйтана.

Я заметил его почти сразу.

Он стоял всего в нескольких позициях от меня. Уже полностью готовый к старту. Чёрная кожаная куртка плотно облегала плечи, перчатки были почти застёгнуты, а рядом с ним что-то быстро объяснял механик, указывая на переднее колесо. Нэйтан спокойно выслушал его, кивнул, сам присел возле мотоцикла, проверил тормозной рычаг, несколько раз прокрутил ручку газа и только после этого поднялся. Всё было настолько привычным, настолько уверенным, что со стороны невозможно было догадаться: меньше часа назад этот человек признался мне в любви, а я не смог ответить ему тем же.

Он ни разу не посмотрел в мою сторону.

Ни единого раза.

Не потому, что не заметил.

Я слишком хорошо его знал, чтобы поверить в такую случайность.

Он просто больше не искал меня взглядом.

И от этого внутри стало настолько пусто, что на мгновение мне действительно захотелось сорвать с головы шлем, бросить его прямо на асфальт, растолкать людей между нами и подойти к Нэйтану сейчас. Наплевать на старт. На ревущую вокруг толпу. На десятки телефонов, направленных на участников. На камеры. На каждого человека, который мог увидеть нас вместе. Хотелось остановиться прямо посреди этого хаоса, схватить его за куртку и наконец сказать то, что должен был сказать ещё на смотровой площадке.

"Я люблю тебя."

Всего три слова.

Такие простые.

И почему, чёрт возьми, они каждый раз оказываются для меня тяжелее собственной жизни?

Но времени больше не осталось.

Над трассой вспыхнули стартовые прожекторы.

Организаторы начали разводить участников по позициям.

Я машинально закатил мотоцикл на своё место, чувствуя, как сердце начинает биться всё быстрее, но совсем не от привычного предвкушения гонки.

Красные сигнальные огни загорелись над стартовой линией.

Рёв десятков двигателей слился в один непрерывный гул, от которого завибрировал даже асфальт под колёсами.

Я сжал ручку газа.

Поднял взгляд.

Впереди, всего в нескольких метрах, стоял Нэйтан.

И в этот момент я понял одну страшную вещь.

Я совершенно не готов ехать.

Первый красный огонь погас.

Пять.

Второй.

Четыре.

Я перестал видеть людей вокруг.

Три.

Перед глазами снова возникло лицо Нэйтана на смотровой площадке.

"Я люблю тебя."

Два.

Я судорожно вдохнул, понимая, что должен был сейчас думать о первом повороте, о траектории, о разгоне, но вместо этого думал только о человеке впереди.

Один.

Последний красный сигнал погас.

И вся трасса одновременно сорвалась с места.

К первому кругу трасса уже перестаёт существовать для меня как что-то реальное. Обычно стоит погаснуть красным огням стартового светофора, как мир мгновенно сжимается до узкой полосы асфальта, разметки, точек торможения и рёва двигателя подо мной. Всё лишнее исчезает. Не остаётся ни мыслей, ни страха, ни людей за пределами трассы. Только скорость. Только следующий поворот. Только я и мотоцикл. Именно за это чувство я всегда любил гонки. Но сегодня всё было иначе. Я механически переключал передачи, входил в связки поворотов, чувствовал, как байк послушно реагирует на каждое движение моего тела, и одновременно понимал, что мыслями нахожусь совершенно в другом месте. Перед глазами раз за разом возникала смотровая площадка, холодный ветер, чёрный силуэт Нэйтана на фоне огней ночного города и его тихий, до невозможности спокойный голос.

«Я люблю тебя.»

Три слова. Всего три чёртовых слова. Они звучали внутри моей головы громче рёва десятков двигателей. Я будто слышал их снова и снова, каждый раз с одинаковой отчётливостью, словно он стоял сейчас рядом, а не мчался где-то впереди по этой проклятой трассе. Потом приходили следующие.

«Вот видишь...»

И следом последнее, окончательно добивающее.

«Я больше не могу быть рядом с человеком, который боится любить меня.»

Я сжал руль так сильно, что суставы пальцев заболели даже сквозь толстые кожаные перчатки. Переднее колесо на мгновение подпрыгнуло на неровности покрытия, и только тогда я понял, что слишком поздно начал тормозить перед очередной шпилькой. Пришлось практически бросить мотоцикл в поворот, чтобы удержаться на траектории. Байк опасно скользнул, заднее колесо сорвалось на долю секунды, но электроника и привычка спасли ситуацию. Обычно за такую ошибку я бы мысленно выругал себя ещё несколько кругов подряд. Сегодня мне было абсолютно плевать. Ошибка. Ещё одна. Потом ещё. Я открывал газ слишком поздно, терял скорость на выходах, пропускал соперников там, где раньше без труда проходил бы их одним движением. Кто-то обошёл меня справа, ещё один — на следующей прямой. Я даже не попытался вернуть позицию.

Потому что мне было безразлично, каким я приду к финишу.

Потому что впервые за всё время гонок я ехал не ради победы.

Я вообще не понимал, зачем сейчас нахожусь здесь.

Каждый новый круг превращался в наказание. Вместо того чтобы анализировать трассу, я анализировал собственное молчание. Вспоминал, как открыл рот, собираясь ответить ему. Как почувствовал эти слова где-то под самым горлом. Как испугался их. Как позволил страху снова победить. Всё происходило настолько быстро, что тогда казалось невозможным что-то изменить. Теперь же каждая секунда того разговора растягивалась в моей памяти до бесконечности. Если бы я сказал это сразу... Если бы сделал ещё один шаг... Если бы просто перестал думать о том, кто что скажет... Мы бы сейчас ехали рядом совсем другими людьми.

Я резко мотнул головой, будто надеялся физически вытряхнуть из неё эти мысли, и впервые за гонку поднял взгляд дальше ближайшего поворота. На длинной прямой впереди мелькнул знакомый силуэт чёрного спортивного байка. Даже на таком расстоянии я узнал его сразу. Узнал посадку, узнал манеру прохождения поворотов, узнал то, как Нэйтан работал корпусом, словно был единым целым со своим мотоциклом. Он ехал чисто. Спокойно. Без единого лишнего движения. Так, как ездил всегда. Будто несколько минут назад не признался мне в том, что любил. Будто между нами не произошло ничего. От этого внутри стало ещё больнее.

Я непроизвольно прибавил газ. Не потому, что собирался атаковать его или бороться за позицию. Мне просто отчаянно хотелось сократить расстояние между нами хотя бы на несколько метров. Хотелось видеть его ближе. Убедиться, что он действительно здесь. Что он цел. Что после финиша у меня ещё будет шанс догнать его, схватить за куртку, заставить выслушать и наконец сказать всё то, что так трусливо оставил невысказанным на смотровой площадке.

Именно в этот момент всё пошло не так.

Впереди, всего в нескольких десятках метров от Нэйтана, двое гонщиков слишком поздно начали делить одну и ту же траекторию. Один резко сместился внутрь, пытаясь закрыть сопернику проход перед поворотом. Второй, вместо того чтобы сбросить скорость, упрямо продолжил держать линию. Даже отсюда было видно, что они уже не успевают разойтись. Всё произошло настолько быстро, что мозг едва успевал складывать отдельные движения в единую картину. Короткий удар плечом. Резкий рывок рулём. Искры, вылетевшие из-под подножек. Первый мотоцикл опасно завилял, потеряв устойчивость, а второй, окончательно сорвавшись с траектории, развернуло почти поперёк трассы.

Я почувствовал, как внутри всё леденеет.

Потому что прямо за ними шёл Нэйтан.

Он среагировал мгновенно. Я видел, как его тело инстинктивно сместилось в сторону ещё до того, как разум успел осознать опасность. Он резко заложил мотоцикл, пытаясь уйти от столкновения, практически положив его на бок. На какую-то долю секунды мне даже показалось, что он успеет. Что сейчас проскочит между разлетающимися байками и продолжит гонку, как делал уже десятки раз в похожих ситуациях.

Но расстояния оказалось слишком мало.

Глухой металлический удар прорезал воздух так резко, что даже сквозь шум десятков двигателей я отчётливо его услышал. Переднее колесо мотоцикла Нэйтана налетело на лежащий поперёк трассы байк. Подвеска сжалась до упора, руль резко вывернуло, и в следующую секунду я увидел то, чего не должен видеть ни один гонщик.

Его мотоцикл мгновенно потерял сцепление с асфальтом.

Следующее мгновение растянулось до невозможности, словно само время внезапно отказалось двигаться вперёд. Всё вокруг замедлилось настолько, что я успевал различать каждую деталь этой катастрофы. Видел, как мотоцикл Нэйтана, окончательно потеряв сцепление с асфальтом, сорвался в бесконтрольное скольжение. Видел длинный веер искр, высекаемых металлом о дорожное покрытие. Видел, как в воздух взлетали обломки пластика, куски карбона, мелкие осколки стекла, отражавшие свет прожекторов, будто россыпь раскалённых звёзд. Всё происходило прямо передо мной, на расстоянии каких-то нескольких десятков метров, но я не мог ничего сделать. Не мог дотянуться. Не мог остановить. Не мог изменить ни единой секунды.

Потом от мотоцикла отделилось его тело.

Этого зрелища я не забуду никогда.

Нэйтана резко выбросило вперёд, и он несколько раз тяжело перевернулся через плечо, прежде чем его снова ударило об асфальт. Защитный комбинезон оставлял за собой длинный след из искр, шлем несколько раз глухо ударился о покрытие, а потом его понесло дальше — всё быстрее, всё страшнее, прямо в сторону металлического барьера. Мне показалось, что я успел вдохнуть, прежде чем раздался тот самый звук.

Глухой.

Тяжёлый.

Окончательный.

Его тело с чудовищной силой врезалось в защитное ограждение.

Внутри меня будто что-то оборвалось.

В следующую секунду над трассой вспыхнули красные сигнальные флаги. Где-то завыли сирены безопасности, судьи начали размахивать руками, требуя немедленно остановиться, по громкой связи что-то кричали диспетчеры, другие гонщики уже сбрасывали скорость, но всё это существовало будто в другой реальности. До меня не долетал ни один звук. Или, наоборот, их стало слишком много, и сознание просто перестало различать хоть что-то. Мир внезапно погрузился в странную, оглушительную тишину, в которой осталась только одна мысль.

Нет.

Я не помню, как нажал на тормоз. Не помню, в какой момент остановился. Не помню, заглушил ли вообще двигатель. Кажется, мой мотоцикл так и остался стоять посреди трассы с работающим мотором, покачиваясь на боку, потому что в следующую секунду я уже бежал. Просто сорвался с места так резко, что едва не потерял равновесие, и помчался вперёд, не замечая ни людей вокруг, ни других байков, ни криков маршалов. Под ногами мелькала разметка, в лёгких почти сразу запекло от холодного воздуха, но я продолжал бежать так быстро, как никогда в жизни.

— НЭЙТАН!

Я даже не понял, что закричал это вслух. Голос сорвался так резко, что в горле сразу запершило, но мне было плевать. Имя эхом разлетелось по трассе, растворившись среди сирен и рёва ещё не успевших заглохнуть двигателей. Я снова выкрикнул его, уже почти не узнавая собственного голоса.

— Нэйтан! Чёрт... Нэйтан!

Передо мной уже работали медики. Несколько человек одновременно опустились возле неподвижной фигуры, кто-то раскладывал оборудование, кто-то отдавал короткие команды, ещё двое тащили носилки. Я видел только его. Лежащего у самого барьера. Неподвижного. Слишком неподвижного. От одного этого зрелища внутри поднималась такая паника, что меня начинало трясти.

Я почти добежал.

Оставалось всего несколько шагов.

Но в следующую секунду меня резко дёрнули назад.

Чьи-то сильные руки вцепились мне в плечи и буквально остановили на бегу.

— Стоять! — рявкнул кто-то совсем рядом.

— Пустите меня! — я дёрнулся так резко, что едва не вывернул себе плечо, но хватка только усилилась.

Меня удерживали двое маршалов. Один обхватил меня поперёк груди, второй схватил за руку, не позволяя сделать ни шага вперёд. Я пытался вырваться, совершенно не думая о том, что делаю. Перед глазами всё расплывалось. Я видел только людей в медицинской форме, склонившихся над Нэйтаном.

— Там работают медики! — жёстко сказал один из них, удерживая меня ещё крепче. — Назад!

— Да отпустите же, мать вашу! — прохрипел я, снова рванувшись вперёд с такой силой, что мы все трое едва не потеряли равновесие. — Пустите! Мне нужно к нему!

— Нельзя!

— Это мой...

Слово застряло в горле. Я замолчал на полувдохе. Мир будто снова остановился.

Это мой...

Кто? Друг? Нет. Соперник? Нет.

Любимый?

Именно это слово отчаянно рвалось наружу, но даже сейчас, когда всё уже рушилось у меня на глазах, я не смог его произнести. Сколько ещё раз я собирался промолчать? Сколько ещё раз собирался испугаться? Господи... даже сейчас.

Я судорожно втянул воздух, чувствуя, как начинает дрожать всё тело.

— Пожалуйста... — голос предательски сорвался. — Пожалуйста, пустите меня...

Я уже не пытался кричать. Почти умолял. Смотрел туда, где врачи продолжали работать вокруг Нэйтана, и понимал, что не могу сделать абсолютно ничего. Не могу подойти. Не могу взять его за руку. Не могу убедиться, что он слышит меня. Не могу даже назвать его своим.

И именно в этот момент я впервые за очень долгое время почувствовал настоящий страх.

Не тот страх, который месяцами жил внутри меня. Не страх перед отцом. Не страх перед газетами, заголовками, насмешками, чужими взглядами или общественным мнением. Всё это вдруг стало настолько мелким и бессмысленным, что исчезло само собой.

Остался только один-единственный ужас. Я боялся, что через несколько секунд врачи поднимутся с колен. И молча покачают головой.

Медики окружили Нэйтана плотным кольцом, почти полностью скрыв его от моего взгляда. Я видел лишь обрывки происходящего между их плечами: кто-то уже держал его голову, жёстко фиксируя шею специальным воротником, другой быстро проверял пульс и дыхание, третий короткими, уверенными фразами отдавал команды остальным. Они двигались быстро, без суеты, так, как двигаются люди, привыкшие ежедневно бороться за чужие жизни. Для них это была работа, требующая абсолютной концентрации. Для меня же каждая их секунда превращалась в бесконечность. Казалось, время издевается надо мной, растягивая каждое движение до мучительной медлительности. Я ловил взглядом любую мелочь, отчаянно пытаясь понять по лицам врачей хоть что-нибудь. Хоть один знак. Хоть намёк на то, что всё будет хорошо. Но их лица оставались одинаково сосредоточенными и непроницаемыми.

Я перестал вырываться. Просто стоял, чувствуя, как чужие руки всё ещё удерживают меня за плечи, хотя теперь в этом уже не было необходимости. Сил бороться больше не осталось. Колени будто налились свинцом, а грудную клетку сдавило так сильно, что каждый вдох давался с трудом. Перед глазами существовала только одна точка — Нэйтан. Или, точнее, то место, где я знал, что он лежит, потому что самого его почти не было видно. Всё остальное исчезло. Толпа за ограждениями, судьи, другие гонщики, вспышки камер телефонов, рёв двигателей — всё превратилось в размытую серую массу, лишённую смысла. Мир сузился до нескольких квадратных метров асфальта, на которых сейчас решалось гораздо больше, чем победа в какой-то чёртовой гонке.

Наконец один из врачей коротко кивнул остальным. Несколько человек одновременно осторожно приподняли Нэйтана, стараясь не допустить ни одного лишнего движения, и медленно переложили его на жёсткие носилки. Всё происходило настолько аккуратно, что от этой осторожности мне становилось ещё страшнее. Если они так боятся сделать неверное движение... значит, всё действительно серьёзно. Я невольно сделал шаг вперёд, но тут же остановился сам. Уже не потому, что меня держали. Просто понял, что всё равно ничего не могу изменить.

Носилки быстро покатили к машине скорой помощи. Один из медиков на ходу продолжал следить за показателями переносного монитора, второй что-то говорил в рацию, третий уже распахивал задние двери автомобиля. Всё происходило молниеносно. Казалось, прошло не больше минуты с момента аварии, но для меня за эту минуту успела закончиться целая жизнь. Когда носилки скрылись внутри салона, врач запрыгнул следом, двери с тяжёлым металлическим звуком захлопнулись, и в следующую секунду ночную тишину разорвал пронзительный вой сирены.

Я смотрел, не моргая.

Скорая плавно тронулась с места, быстро набирая скорость. Синие и красные проблесковые маячки хаотично отражались на мокром асфальте, на припаркованных машинах, на лицах людей, собравшихся вокруг трассы. Автомобиль всё удалялся и удалялся, пока не превратился в маленькое пятно света где-то в конце дороги. Ещё несколько секунд я различал сирену. Потом и она начала стихать, растворяясь в ночном воздухе, пока наконец не исчезла совсем.

И именно в эту секунду внутри меня что-то окончательно сломалось.

Не осталось ни злости на самого себя. Ни попыток оправдаться. Ни привычного страха, который столько месяцев управлял каждым моим поступком. Всё это будто осыпалось внутрь меня бесполезными обломками. Осталась только одна мысль. Простая. Ужасающе простая.

Я так и не успел сказать ему, что люблю его.

Она ударила с такой силой, что у меня буквально перехватило дыхание. Я согнулся, уперев ладони в колени, пытаясь вдохнуть, но воздух будто перестал попадать в лёгкие. Перед глазами вспыхивали обрывки последних недель. Его смех на моей кухне. Его привычка ворчать из-за пустого холодильника. Его рука, лениво лежащая у меня на талии по утрам. Его тихое: «Подожди меня». Его терпение. Его бесконечное ожидание. И сегодняшний вечер на смотровой площадке, где всё, что требовалось от меня, — это перестать бояться и произнести три слова.

Всего три.

И в ту ночь я впервые осознал с абсолютной, беспощадной ясностью: все страхи, за которые я цеплялся так отчаянно, не стоили ровным счётом ничего. Ни мнения отца. Ни взглядов окружающих. Ни газет. Ни фамилии, которую носил. Ни всей этой чёртовой жизни, которую я так старательно пытался сохранить.

Потому что, если Нэйтан исчезнет…

Мне уже будет не для кого её сохранять.