Опасная дистанция

Кэмерон

После той ночи квартира Нэйтана вдруг стала слишком большой.

Я понял это не сразу. Проснулся по привычке, не открывая глаз, машинально протянул руку влево, ожидая наткнуться на тёплое плечо, на спутанные после сна волосы, на ленивое ворчание, которое неизменно следовало, если я случайно будил его раньше времени. Вместо этого ладонь встретила только прохладную простыню. Она уже давно успела остыть. Я медленно открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, не позволяя себе признать очевидное. В квартире стояла странная, почти звенящая тишина. Не та спокойная тишина, к которой мы привыкли вечерами, когда каждый занимался своими делами, а та, что возникает после ухода человека, который незаметно стал частью каждого сантиметра этого пространства. Я поднялся с кровати, босыми ногами ступая по холодному полу, и автоматически оглядел комнату, будто надеялся, что сейчас он выйдет из ванной с мокрыми волосами, закатывая глаза из-за того, что я снова занял весь матрас.

Но его не было.

Возле двери не стоял шлем с потёртым визором, который я уже научился переставлять в сторону, чтобы самому не спотыкаться об него. На спинке кухонного стула не висела чёрная кожаная куртка, всегда пахнущая бензином, ветром и его парфюмом. На кухонной стойке не осталось кружки с остатками слишком крепкого кофе, который он упорно пил без сахара, каждый раз морщась после первого глотка и всё равно утверждая, что именно так «нормальные люди и делают». Даже в ванной исчезла зубная щётка, которую я однажды почти в шутку купил ему, потому что он всё чаще оставался у меня ночевать. Тогда он долго ворчал, что это уже слишком по-семейному, а потом молча поставил её в стакан рядом с моей. Теперь стакан снова казался непривычно пустым.

Я прошёл по квартире медленно, заглядывая в комнаты без всякой причины, словно он мог каким-то чудом оказаться в гостиной или на балконе. Всё выглядело точно так же, как вчера вечером. Только без него. И именно это делало происходящее почти невыносимым. За какие-то несколько месяцев этот упрямый, раздражающий, вспыльчивый идиот сумел так глубоко врасти в мою жизнь, что теперь каждая вещь в квартире будто напоминала о нём. На диване всё ещё лежал плед, под которым мы засыпали перед включённым телевизором. На кухне стояла открытая пачка хлопьев, которые он почему-то ел исключительно по вечерам. Даже зарядка от его телефона осталась воткнутой в розетку, словно хозяин собирался вернуться через пару часов. И именно эта нелепая мелочь вдруг ударила сильнее всего. Потому что человек, который собирается уйти навсегда, не оставляет зарядку.

Я уцепился за эту мысль так отчаянно, будто она могла меня спасти. Наверное, ему просто нужно время. Наверное, он сейчас катается по городу, пытаясь остыть после нашей ссоры. Может быть, сидит где-нибудь на смотровой площадке, курит, смотрит на огни Лос-Анджелеса и проклинает меня всеми известными словами. Он всегда так делал, когда не мог справиться с эмоциями. Ему нужно было движение, скорость, ветер, чтобы хоть немного заглушить то, что происходило внутри. Я повторял себе это снова и снова, пока ставил чайник, пока бессмысленно открывал холодильник, пока пытался заставить себя съесть хоть что-нибудь. Вечером он обязательно вернётся. Ввалится в квартиру, бросит шлем на пол, посмотрит на меня своим недовольным взглядом и буркнет привычное:

— У нас опять жрать нечего.

Я усмехнулся собственным мыслям и почти поверил в них. Почти.

Потому что вечер пришёл слишком быстро. За окнами медленно сгущались сумерки, фонари один за другим зажигались вдоль улицы, в соседних квартирах включался свет, а я всё продолжал прислушиваться к каждому звуку в подъезде. Каждый раз, когда где-то хлопала дверь, сердце срывалось с места быстрее, чем я успевал подумать. Каждый звук шагов заставлял меня вскидывать голову. Каждый скрип лифта казался обещанием, что ещё несколько секунд — и за дверью раздастся знакомый металлический звон ключей.

Но ничего не происходило.

Я сидел на диване, не включая телевизор, потому что не смог бы сосредоточиться ни на одном фильме. Телефон лежал рядом. Экран оставался тёмным. В какой-то момент я не выдержал, схватил его и открыл наш чат. Последнее сообщение было от него. Короткое. Холодное. После него — пустота.

Я быстро набрал:

«Ты где?»

Сообщение ушло почти мгновенно. Через несколько секунд возле него появилась отметка о прочтении. Я невольно выпрямился. Сейчас ответит. Обязательно.

Минуты тянулись одна за другой. Экран оставался пустым.

Я перечитал своё сообщение ещё раз, словно в нём могла быть какая-то ошибка. Потом снова заблокировал телефон, попытался отвлечься, сделал несколько кругов по квартире, налил себе воды, но уже через полчаса снова сдался. Пальцы сами нашли его имя в списке контактов.

«Давай поговорим.»

На этот раз сообщение тоже оказалось прочитанным почти сразу. И снова — ничего. Никаких трёх точек. Никакого ответа. Только тишина, которая вдруг стала тяжелее любого крика.

Ночью я так и не смог уснуть по-настоящему. Несколько раз выключал свет, закрывал глаза, переворачивался с боку на бок, но каждый раз мысли возвращались к одному и тому же разговору. К его голосу. К тому, как он сказал, что чувствует себя моим грязным секретом. К тому, как спокойно надел куртку и ушёл, даже не хлопнув дверью. Под утро я окончательно сдался, перебрался на его сторону кровати и уткнулся лицом в подушку, на которой всё ещё оставался слабый запах его шампуня, древесного парфюма и чего-то неуловимо родного, что невозможно купить ни в одном магазине. Я вдохнул глубже, крепче прижимая подушку к себе, и впервые за очень долгое время почувствовал, как внутри становится по-настоящему страшно.

Потому что впервые за всё это время я понял одну простую вещь. Я всегда был уверен, что Нэйтан никуда не денется. И только сейчас, проснувшись один в квартире, которая ещё вчера казалась нашим домом, я с болезненной ясностью осознал, насколько чудовищно ошибался.

Следующий день оказался ещё хуже. Проснувшись после почти бессонной ночи, я до последнего надеялся, что телефон всё-таки завибрирует, что на экране появится хотя бы короткое: «Доброе утро» или привычное ворчливое: «Ты опять проспал первую пару?». Но экран оставался пустым. Ни сообщений. Ни пропущенных звонков. Ни даже идиотской картинки, которые Нэйтан иногда присылал, чтобы просто вывести меня из себя. Я несколько раз открывал наш диалог, перечитывал последние сообщения, ловя себя на унизительной мысли, что жду появления трёх маленьких точек внизу экрана, будто от них сейчас зависело, смогу ли я вообще нормально вдохнуть. В какой-то момент я раздражённо заблокировал телефон и сунул его в карман, зло выругавшись себе под нос. Это уже начинало походить на какую-то чёртову зависимость.

Кампус жил своей привычной жизнью, словно ничего не произошло. Коридоры были забиты студентами, кто-то смеялся возле автоматов с кофе, кто-то спорил перед аудиторией, преподаватели торопливо проходили мимо с папками под мышкой. Я шёл через всё это, почти не замечая лиц, и всё равно постоянно искал глазами только одного человека. Каждая тёмная кожаная куртка заставляла сердце предательски подпрыгивать. Каждый высокий темноволосый парень, мелькнувший впереди, на секунду казался Нэйтаном. Несколько раз я даже ускорял шаг, прежде чем понимал, что снова обознался. Это начинало бесить. Меня раздражала собственная беспомощность, раздражало, что я больше не контролирую ни свои мысли, ни взгляд, который сам собой выискивает его в любой толпе.

Во время лекции я вообще перестал понимать, о чём говорил преподаватель. Передо мной лежал открытый конспект, но ручка уже минут десять не двигалась. Вместо записей я бессмысленно чертил какие-то линии, пока взгляд снова и снова возвращался к телефону, лежавшему экраном вверх на парте. Я открывал переписку с Нэйтаном, перечитывал её от самого начала, словно между строк мог случайно появиться ответ, которого не существовало. Он не писал. Вообще. Впервые с того дня, как всё между нами началось. И именно это пугало сильнее всего. Потому что Нэйтан никогда не молчал. Он мог злиться, язвить, посылать меня к чёрту, мог отвечать односложными фразами или специально выводить меня из себя, но он всегда отвечал. Теперь же — тишина. Холодная, тяжёлая, почти осязаемая. И чем дольше она длилась, тем сильнее внутри росло чувство, что на этот раз я действительно зашёл слишком далеко.

Через несколько дней университет окончательно захлестнула подготовка к главному событию сезона. Казалось, о предстоящей гонке говорили абсолютно все. Возле парковки постоянно собирались компании байкеров, кто-то обсуждал возможную трассу, кто-то спорил о призовом фонде, кто-то хвастался новыми деталями для мотоцикла. Слухи множились с каждым часом. Говорили, что организаторы привезут лучших гонщиков со всего западного побережья, что ставки уже превысили все предыдущие рекорды, что маршрут окажется самым опасным за последние несколько лет. Раньше от одних только разговоров об этом у меня закипала кровь. Я неделями жил подготовкой: разбирал двигатель до последнего винта, менял настройки подвески, спорил с механиками до хрипоты, по ночам прокручивал в голове десятки возможных траекторий. Я хотел победить. Хотел доказать всем, что могу быть первым.

Теперь же мне было, блядь, абсолютно всё равно. Я приходил в мастерскую скорее по привычке, чем по желанию. Инструменты лежали передо мной, двигатель был разобран, но я по десять минут сидел, уставившись в одну точку, забывая, что вообще собирался делать. Несколько раз ловил себя на том, что держу в руках один и тот же ключ и совершенно не помню, зачем его взял. Механики переглядывались между собой, осторожно спрашивали, всё ли в порядке, а я только коротко кивал и продолжал молча смотреть на мотоцикл, будто он вдруг стал чужим. Всё, что ещё неделю назад казалось смыслом последних месяцев, теперь потеряло всякое значение. Потому что сколько бы я ни пытался убедить себя сосредоточиться на гонке, мысли всё равно возвращались только к одному человеку.

Райан заметил это почти сразу. Он вообще слишком хорошо меня знал, чтобы не понять, что происходит. В тот вечер он нашёл меня в мастерской, где я уже минут пятнадцать бессмысленно крутил один и тот же болт, даже не замечая этого. Несколько секунд он просто молча наблюдал за мной, прислонившись плечом к дверному косяку, а потом тяжело вздохнул.

— Ты выглядишь так, будто неделю не спал, — сказал он уже без своей привычной улыбки, внимательно рассматривая моё лицо.

Я даже головы не поднял.

— Отвали.

— М-м... — протянул он, медленно подходя ближе. — Значит, всё ещё хуже, чем я думал.

Я раздражённо бросил ключ на верстак.

— Райан.

— Что? Я просто спросил.

— Не начинай.

Он некоторое время молчал, потом скрестил руки на груди и чуть прищурился.

— Опять посрались?

Я резко поднял на него взгляд.

— Я сказал: не начинай.

Несколько секунд он выдерживал мой взгляд, будто решая, стоит ли продолжать. Потом поднял обе руки в примирительном жесте и отступил на шаг.

— Ладно, ладно... Не лезу, — тихо произнёс он уже без привычной насмешки. — Только, Кэм... ты сейчас похож на человека, который вот-вот развалится к чёртовой матери.

Я ничего не ответил. Просто снова отвернулся к мотоциклу, делая вид, что полностью поглощён работой. Но даже спиной чувствовал, что Райан ещё долго не уходил. Он стоял в дверях мастерской и смотрел на меня тем редким, непривычно серьёзным взглядом, который появлялся у него только тогда, когда он действительно начинал за кого-то переживать.

Я понял, что больше не могу так только вечером, когда до начала главной гонки сезона оставались считаные часы. Всё это время я пытался убедить себя, что поступаю правильно: дать ему остыть, дать ему пространство, дождаться, пока он сам захочет поговорить. Но каждая минута этого ожидания только сильнее разъедала меня изнутри. Я уже не мог сосредоточиться ни на мотоцикле, ни на трассе, ни на людях вокруг. Всё, о чём я думал последние несколько дней, сводилось к одному человеку, который впервые за всё время просто вычеркнул меня из своей жизни. Он не отвечал на сообщения, не брал трубку, исчез так, будто между нами никогда ничего не было. И именно это пугало сильнее всего. Потому что Нэйтан никогда не уходил молча. Он мог злиться, кричать, спорить до хрипоты, но никогда не оставлял меня один на один с собственными мыслями. Теперь же мне приходилось захлёбываться ими самому.

Я слишком хорошо знал его привычки, чтобы не понимать, где искать. Перед каждой важной гонкой он исчезал на смотровой площадке над каньоном. Говорил, что только там может привести голову в порядок, избавиться от лишнего шума и остаться наедине с дорогой ещё до того, как окажется на ней. Он приезжал туда всегда один, задолго до остальных участников, стоял у ограждения, смотрел на город и мысленно проезжал каждый поворот будущей трассы. Когда двигатель моего мотоцикла затих у знакомой площадки, сердце колотилось так сильно, что казалось, его услышит весь Лос-Анджелес.

Он уже был там.

Чёрный мотоцикл стоял почти вплотную к металлическому ограждению, отражая в глянцевом пластике последние отблески заката. Сам Нэйтан, прислонившись спиной к холодным перилам, смотрел вниз, где бесконечное море городских огней растекалось до самого горизонта. Ветер свободно перебирал его волосы, шевелил широкую чёрную футболку, обтягивающую сильные плечи, а в правой руке он медленно вращал шлем, словно совершенно не замечал времени. Казалось, он настолько растворился в этом вечернем городе, что стал частью пейзажа. Несколько секунд я просто смотрел на него, не решаясь сделать последний шаг. Столько слов я прокручивал в голове последние дни, столько оправданий, объяснений, признаний... а теперь не мог вспомнить ни одного.

Под моими ботинками тихо хрустнул мелкий гравий.

Нэйтан едва заметно качнул головой.

Даже не обернулся.

— Ты всё-таки приехал, — спокойно сказал он, продолжая смотреть на город. Голос звучал ровно, без раздражения, без удивления, будто он с самого начала знал, что я не выдержу и приеду сюда.

Я остановился рядом, оставив между нами всего несколько шагов.

— Откуда ты...

Он тихо усмехнулся.

— Я слишком хорошо тебя знаю.

Повисла короткая тишина.

Я опёрся ладонями о холодное ограждение рядом с ним и тоже посмотрел вниз. Весь город жил своей жизнью. Машины медленно ползли по трассам, небоскрёбы переливались огнями, где-то далеко завывали сирены. Такой огромный мир... и при этом мне казалось, что сейчас существует только эта площадка, этот ветер и человек, который стоит рядом.

Я судорожно втянул воздух.

— Нам нужно поговорить.

Нэйтан наконец повернул голову ко мне. Его взгляд был спокойным. Настолько спокойным, что внутри всё болезненно сжалось.

Он чуть склонил голову набок.

— Забавно.

Я нахмурился.

— Что именно?

Он несколько секунд молча рассматривал моё лицо, словно искал там что-то, чего больше не находил.

— Обычно эту фразу говорят сразу после того, как делают человеку больно, — тихо ответил он.

Эти слова ударили сильнее любого удара.

Я опустил взгляд на собственные руки.

Потому что возразить было нечего.

Мы снова замолчали. Только теперь это молчание уже не было спокойным. Оно давило. Между нами гулял прохладный ветер, где-то далеко внизу сигналили автомобили, а с противоположной стороны каньона уже начали доноситься первые рёв двигателей — участники постепенно собирались перед стартом. До гонки оставалось совсем немного. И я вдруг понял, что если не скажу всё сейчас, другого шанса может уже не быть.

Я тяжело выдохнул.

— Я... облажался.

Нэйтан не отвёл взгляда.

— Знаю.

Никакой злости. Никакой иронии. Только усталое принятие.

Я нервно провёл ладонью по волосам, пытаясь подобрать слова, которые всё это время казались такими простыми.

— Именно поэтому я здесь. Потому что... потому что я не могу сделать вид, будто ничего не произошло.

Он молчал.

Ждал.

И это ожидание было страшнее любого крика.

— Скажи хоть что-нибудь, — почти сорвалось у меня.

Нэйтан медленно покачал головой.

— Нет, Кэм. Сегодня говоришь ты.

Я закрыл глаза всего на секунду.

Потом заставил себя произнести то, что боялся сказать даже самому себе.

— Мне страшно.

Эти два слова прозвучали так тихо, что ветер почти унёс их прочь.

Но он услышал.

Конечно услышал.

Я невольно усмехнулся, только смех получился совершенно пустым.

— Господи... я никогда не думал, что признавать такое окажется настолько сложно.

Нэйтан продолжал молча смотреть на меня.

Я сглотнул.

— Мне страшно, что узнают. Страшно, что отец окажется прав. Что люди будут смотреть иначе. Что начнут обсуждать. Что... — голос дрогнул, и я раздражённо выдохнул. — Чёрт... мне страшно, что после этого уже ничего нельзя будет вернуть назад.

Я сжал пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Каждый раз, когда мы выходим из квартиры, мне кажется, что на нас смотрят. Каждый раз, когда хочется взять тебя за руку, я сначала думаю, кто может это увидеть. Каждый раз, когда ты подходишь ко мне в университете, я... я, блядь, не думаю о тебе. Я думаю обо всех остальных.

Последние слова дались тяжелее всего.

Потому что были правдой.

— И я ненавижу себя за это, — тихо добавил я, почти не слыша собственного голоса. — Правда ненавижу.

Нэйтан долго молчал. Так долго, что я уже начал бояться этой тишины.

Потом он наконец спросил:

— И сколько ещё?

Я непонимающе поднял голову.

— Что?

— Сколько ещё времени тебе понадобится? — повторил он спокойно. — Неделя? Месяц? Полгода? Год?

Я открыл рот.

И не смог ответить.

Потому что не знал.

Потому что никакого срока не существовало.

Потому что я сам не понимал, когда перестану бояться.

Нэйтан внимательно смотрел на меня ещё несколько долгих секунд. Потом медленно кивнул самому себе, словно окончательно убедился в чём-то.

На его губах появилась едва заметная, почти болезненная улыбка.

— Я так и думал, — тихо сказал он.

Он отвернулся к городу, глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и, не повышая голоса, произнёс слова, от которых у меня остановилось сердце:

— Я люблю тебя.

Я перестал слышать всё вокруг.

Шум ветра, который ещё секунду назад свободно гулял между металлическими ограждениями смотровой площадки. Рёв мотоциклов, доносившийся снизу, где уже собирались участники гонки. Далёкий гул вечернего Лос-Анджелеса, бесконечный поток машин, сирены, человеческие голоса. Всё исчезло так резко, будто кто-то одним движением выключил звук во всём мире.

Остались только три слова.

«Я люблю тебя.»

Они не прозвучали громко. Нэйтан не пытался сделать из своего признания красивый момент. Не улыбнулся, не подошёл ближе, не коснулся меня. Он просто сказал правду. Тихо. Спокойно. Будто устал носить её внутри. Будто больше не мог молчать.

И именно поэтому она ударила сильнее всего.

Я почувствовал, как внутри что-то болезненно переворачивается, словно всё, что я так долго пытался удерживать под контролем, в одну секунду сорвалось вниз. Горло сжало так сильно, что стало трудно вдохнуть. Перед глазами будто на мгновение поплыло. Господи...

— Я люблю тебя, — тихо повторил он, уже не как признание, а как простую констатацию факта. В его голосе не было ни пафоса, ни надежды меня поразить. Он не пытался добиться от меня ответа. Не давил. Не ждал красивой сцены, как в дешёвых романтических фильмах. Он просто сказал правду. Такую огромную, такую страшную и такую беззащитную, что у меня буквально перехватило дыхание. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня рушится всё, что я так долго строил вокруг себя. Все стены. Все оправдания. Все страхи. Потому что в ту секунду я вдруг с предельной ясностью понял одну простую вещь, от которой уже невозможно было спрятаться.

Я тоже его люблю.

Чёрт возьми...

Я люблю его уже давно.

Люблю его идиотскую привычку спорить со мной по любому поводу, даже если он прекрасно знает, что неправ. Люблю, когда он смеётся так громко, что на него начинают оборачиваться люди, а ему совершенно плевать. Люблю, как он каждое утро лениво трёт глаза и недовольно бурчит, если я случайно разбужу его раньше будильника. Люблю, как он ходит босиком по квартире, постоянно забывая надеть тапки, а потом жалуется, что пол ледяной. Люблю его ехидные ухмылки, бесконечные подколы, привычку воровать еду прямо с моей тарелки и потом нагло утверждать, что это была его порция. Люблю даже тогда, когда он выводит меня из себя так сильно, что хочется придушить его собственными руками. Люблю, когда он ревнует меня к любому человеку, который задерживается рядом дольше пары минут. Люблю, когда он молчит, просто сидя рядом. Люблю, когда среди ночи, не просыпаясь до конца, бессознательно придвигается ближе и утыкается носом мне в шею. Люблю настолько сильно, что уже давно перестал представлять свою жизнь без него.

И именно это осознание оказалось страшнее всего.

Потому что пока это существовало только внутри меня, пока я запрещал себе называть свои чувства настоящим именем, всегда оставалась возможность соврать самому себе. Сказать, что это просто привязанность. Просто зависимость. Просто привычка. Просто человек, рядом с которым хорошо. Но теперь Нэйтан произнёс это вслух. Он сделал то, на что у меня никогда не хватало смелости. И если сейчас я отвечу ему теми же словами, назад дороги уже не будет. Всё станет настоящим. Осязаемым. Неоспоримым. Я больше не смогу убеждать себя, что однажды всё закончится само собой. Что однажды я проснусь, и станет легче. Что это можно пережить.

Я медленно открыл рот, чувствуя, как сердце буквально колотится где-то в горле. Я действительно хотел сказать это. Хотел так сильно, что губы уже начали складываться в первое слово. Я видел его перед собой. Почти слышал собственный голос. Ещё одно мгновение — и всё было бы иначе.

Но вместо слов в голове вдруг прозвучал совсем другой голос.

«Ты понимаешь, что будет, если об этом узнают?..»

«Ты представляешь, что будут говорить?..»

«Ты не только свою жизнь ломаешь...»

«Так ты гей, Кэмерон?..»

«Нэйтан Ривз — сын моего конкурента...»

Я будто снова оказался в кабинете отца. Перед глазами вспыхнула фотография, которую он молча развернул ко мне на экране телефона. Его усталое лицо. Его взгляд. Его уверенность в том, что он меня спасает. Все слова, которые я так отчаянно пытался забыть последние дни, вернулись одновременно, словно кто-то с силой вогнал их обратно мне под кожу. Я почувствовал, как всё тело сковывает знакомый холод. Как страх снова затягивает меня в себя, лишая воздуха.

И я не смог.

Просто не смог.

Слова так и не сорвались с губ.

Я продолжал смотреть на него, беспомощно, почти с отчаянием, будто одним взглядом можно было сказать всё то, на что у меня не хватало смелости. Но взгляд никогда не заменит слов. Особенно тогда, когда человек ждал их дольше всего на свете.

Нэйтан очень внимательно наблюдал за мной. Не торопил. Не перебивал. Не просил ответить. Он просто ждал. Несколько бесконечно долгих секунд, за которые я успел возненавидеть самого себя сильнее, чем за всю предыдущую жизнь. А потом его плечи едва заметно опустились. Совсем чуть-чуть. Если бы я не знал его так хорошо, то, наверное, даже не заметил бы этого движения. Но я заметил. И именно в эту секунду понял, что снова сделал ему больно.

Он медленно кивнул, словно подтверждая собственные мысли, и на его губах появилась очень тихая, почти незаметная улыбка. Не счастливая. Не ироничная. Улыбка человека, который наконец получил ответ, которого боялся больше всего.

— Вот видишь... — негромко произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни упрёка. Только усталость. Такая глубокая, что от неё становилось трудно дышать. — Именно об этом я и говорил.

Я инстинктивно шагнул к нему, будто сокращение этих несчастных нескольких метров могло что-то исправить. Будто если я окажусь ближе, то наконец найду силы сказать то, что должен был сказать ещё минуту назад. Но Нэйтан тут же сделал шаг назад. Совсем небольшой. Почти незаметный. Однако этого движения оказалось достаточно, чтобы внутри меня всё оборвалось. Потому что раньше он никогда не отходил от меня. Никогда.

— Нэйт... — хрипло начал я, протягивая к нему руку, но голос предательски сорвался.

Он медленно покачал головой и поднял ладонь, останавливая меня ещё до того, как я успел договорить.

— Нет, Кэм, — сказал он удивительно спокойно, глядя мне прямо в глаза. — Не надо. Не сейчас.

Кэм... не малыш.

Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово било сильнее любого крика. В этой спокойной интонации было столько накопившейся боли, что мне хотелось зажать уши, лишь бы не слышать её.

— Я больше не могу быть рядом с человеком, который боится любить меня, — произнёс он после короткой паузы. Его голос оставался ровным, но я видел, как напряглись мышцы его челюсти, как он едва заметно сжал пальцы на шлеме, который всё это время держал в руке. Он тоже держался из последних сил. — Понимаешь? Дело уже не в том, что ты скрываешь нас от других. Дело в том, что ты продолжаешь скрывать свои чувства даже тогда, когда рядом только мы. Я больше не знаю, где заканчивается твой страх перед людьми и начинается страх передо мной.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что это неправда. Что я никогда его не боялся. Что боюсь только мира вокруг нас. Но даже сейчас понимал, насколько жалко прозвучат эти оправдания. Потому что итог всё равно оставался одним и тем же. Он сказал, что любит меня. А я... промолчал.

Нэйтан глубоко вдохнул, будто окончательно принимая какое-то решение, затем медленно надел шлем и привычным движением защёлкнул ремешок под подбородком. Всё происходило так буднично, словно он просто собирался на обычную тренировку, а не уходил из моей жизни. Закончив, он снова посмотрел на меня. Сквозь затемнённый визор его глаз почти не было видно, но я всё равно чувствовал этот взгляд.

— Поэтому решай, — тихо сказал он. — Не завтра. Не через месяц. Не тогда, когда станет удобно. Решай сам, чего ты хочешь.

Он выдержал небольшую паузу, позволяя каждому слову окончательно осесть между нами, а потом произнёс последнюю фразу почти шёпотом:

— Либо ты со мной... либо нет.

Больше он ничего не сказал. Просто развернулся, сел на мотоцикл и нажал кнопку запуска. Двигатель мгновенно ожил, разорвав ночную тишину низким глухим рёвом. Красный стоп-сигнал вспыхнул передо мной ярким пятном, словно последним предупреждением. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, почти сорвавшись с места.

— Нэйтан! — крикнул я, наконец заставив себя произнести его имя так громко, что собственный голос показался чужим.

Он замер всего на долю секунды.

Мне хватило бы одного слова.

Всего одного.

«Люблю».

Но оно снова осталось внутри.

Через мгновение мотоцикл плавно тронулся с места, выехал со смотровой площадки и быстро растворился среди бесконечной цепочки городских огней, унося вместе с собой человека, которого я любил больше собственной жизни.

Я так и остался стоять один, бессильно опустив руки, пока ветер снова не напомнил о своём существовании. Он бил в лицо, трепал волосы, холодил кожу, но я почти ничего не чувствовал. Только одну страшную мысль, которая медленно, неумолимо разрасталась внутри.

Впервые за всё это время я по-настоящему испугался.

Не того, что о нас кто-то узнает.

Не того, что скажет отец.

Не того, что подумают люди.

Я испугался, что нескольких секунд моего молчания могло оказаться достаточно, чтобы навсегда потерять человека, ради которого стоило бы рискнуть всем.