Опасная дистанция

Нэйтан

Я пропустил его внутрь и закрыл за ним дверь, и только тогда вдруг понял, насколько странным было видеть Кэмерона в этом месте. До сих пор я привык встречать его совершенно в других декорациях: под ярким светом прожекторов, среди припаркованных мотоциклов, запаха бензина и раскалённого металла, под гул голосов и рев двигателей. На трассе всё было предельно понятно. Там существовали правила, пусть и не всегда официальные. Мы знали, кто против кого. Знали, что любой взгляд может стать вызовом, любое слово — очередной ставкой, а любой заезд — способом доказать друг другу, кто быстрее. После финиша можно было обменяться парой колкостей, пожать плечами и разойтись до следующей гонки. Даже наша неприязнь там казалась чем-то простым и понятным. Но сейчас Кэмерон стоял посреди моей прихожей без шлема, без мотоцикла между нами и без привычной толпы вокруг, и вдруг оказалось, что все эти удобные границы остались где-то на трассе. Здесь не было Вайпера и Локвуда. Не было Ривза и сына человека, с которым враждовал его отец. Не было двух соперников, которым полагалось только соревноваться и раздражать друг друга. Здесь были просто два человека, которые почему-то решили провести вечер вместе.

Я бросил на него короткий взгляд и первым направился в сторону кухни. Дом встретил нас привычной тишиной, нарушаемой только приглушённым шумом работающей где-то в глубине системы вентиляции. На кухне уже горел тёплый свет, падающий на деревянную столешницу и тёмные фасады шкафов. Я подошёл к верхнему шкафу, чтобы достать две кружки, но практически сразу понял, что зря вообще решил сделать это самостоятельно. Стоило мне поднять здоровую руку выше, как зафиксированное плечо неприятно потянуло, и движение оказалось гораздо сложнее, чем я рассчитывал. Я поморщился, но всё равно попытался дотянуться до нужной полки. Пальцы скользнули по краю кружки, она немного сдвинулась, и мне пришлось замереть, чтобы не уронить её.

— Давай я, — спокойно сказал Кэмерон.

Я повернул голову. Он уже стоял рядом и смотрел на меня с тем выражением, которое я за последние недели видел нечасто. Без раздражения. Без желания поспорить. Просто внимательно.

— Я сам могу, — ответил я, скорее по привычке, чем потому, что действительно был уверен в своих силах.

Кэмерон даже не стал спорить. Он просто посмотрел на моё зафиксированное плечо, затем на шкаф и снова на меня.

— Я вижу.

В его голосе не было ни насмешки, ни раздражения, и именно поэтому я не нашёл привычного ответа. Обычно на подобную фразу я обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией. Но сейчас спорить было бессмысленно. Я опустил руку и отступил на полшага.

— Ладно.

Кэмерон достал две кружки, поставил их на столешницу и спокойно закрыл шкаф. Я несколько секунд наблюдал за ним, всё ещё немного удивлённый тем, насколько естественно он двигался по моей кухне, будто мы делали это не впервые. Хотя, если подумать, ничего естественного в этом не было. Ещё месяц назад я бы не поверил, если бы мне сказали, что однажды Кэмерон Локвуд будет стоять у меня на кухне и молча помогать мне достать посуду. Скорее всего, я бы рассмеялся человеку в лицо.

— Кофе будешь? — спросил я, открывая банку.

— Буду.

— С сахаром?

Кэмерон посмотрел на меня.

— Без.

— Запомнил.

— Не льсти себе. Это несложно.

Я усмехнулся, но ничего не ответил. Достал кофе, поставил чайник и прислонился здоровым боком к столешнице, пока вода нагревалась. Кэмерон стоял напротив, опираясь ладонями о край острова, и впервые за всё время его присутствие не заставляло меня думать о том, что сказать дальше. Мне не хотелось его провоцировать. Не хотелось проверять реакцию. Не хотелось специально ловить его взгляд или искать очередную возможность заставить его потерять самообладание. После аварии что-то изменилось, и я пока не понимал, что именно. Возможно, просто после того, как я лежал на асфальте и смотрел, как он стоит среди людей, всё остальное вдруг стало казаться каким-то мелким.

Я разлил кофе по кружкам и поставил одну перед ним.

— Осторожно, горячий.

— Спасибо.

Он сел напротив, и я устроился напротив него, стараясь найти удобное положение, чтобы плечо не напоминало о себе каждую минуту. За окном уже начинало темнеть. Последний дневной свет тонкой полосой пробивался между домами, отражаясь в стекле, а в кухне становилось всё уютнее от тёплого света над столом. Где-то на улице проехала машина, потом снова стало тихо. Я сделал глоток кофе и посмотрел на Кэмерона.

Он сидел спокойно, обхватив кружку обеими руками, и смотрел куда-то в сторону окна. Без привычной настороженности. Без напряжения в плечах. Я вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел его таким. На трассе он всегда казался собранным до последней детали. В университете — раздражённым, когда рядом появлялся я. На вечеринках — закрытым и внимательным. А сейчас он просто сидел у меня на кухне и пил кофе.

И мне почему-то хотелось, чтобы он остался.

— Как университет? — спросил я наконец.

Кэмерон слегка пожал плечами и сделал глоток.

— Нормально. Только один преподаватель решил, что если мы переделаем проект пять раз, то на шестой он внезапно станет гениальным.

Я рассмеялся, и плечо тут же неприятно отозвалось. Пришлось на секунду поморщиться, но улыбка всё равно осталась.

— Знакомо. Такие преподаватели существуют в каждом университете.

— Причём он каждый раз говорит это с таким серьёзным лицом, будто открывает мне величайшую истину в истории образования.

— Может, он действительно считает себя гением.

— Тогда у него слишком хорошее мнение о себе.

Я посмотрел на него поверх кружки и улыбнулся.

— Вот сейчас ты говоришь как я.

Кэмерон впервые за весь вечер улыбнулся чуть заметнее.

— Не привыкай.

— Не буду.

Я сделал ещё один глоток и на несколько секунд задумался, прежде чем спросить:

— А у тебя как вообще дела? Не только учёба.

Он посмотрел на меня, будто вопрос оказался неожиданным.

— Нормально.

— Это звучит подозрительно похоже на мой ответ.

— Потому что ты заразил меня своей манерой отвечать.

— Значит, мы действительно проводим слишком много времени вместе.

Кэмерон тихо усмехнулся, а потом снова посмотрел на моё плечо.

— А у тебя?

— Я сейчас официально самый бесполезный человек в доме.

Он нахмурился.

— Почему?

Я поднял здоровую руку, словно демонстрируя собственную беспомощность.

— Потому что отец запретил мне делать практически всё. Не водить. Не тренироваться. Не поднимать тяжёлое. Не пытаться доказать, что я бессмертный. Последний пункт он повторил особенно много раз.

Кэмерон посмотрел на фиксатор, затем снова на меня.

— Он правильно делает.

Я приподнял бровь.

— Ты сейчас на его стороне?

— В этом вопросе — да, — спокойно ответил Кэмерон. — Ты действительно иногда ведёшь себя так, будто у тебя запасное тело где-то хранится.

Я невольно улыбнулся.

— Наконец-то хоть в чём-то мы согласны.

Кэмерон тоже едва заметно улыбнулся, но уже через несколько секунд выражение его лица снова стало спокойным. Мы замолчали. Однако эта тишина совершенно не напоминала ту, что обычно возникала между нами после очередной перепалки. В ней не было напряжения, ожидания следующей атаки или необходимости срочно придумать ответ. Я слышал только тихое тиканье часов, шум чайника, который давно перестал работать, и редкие звуки с улицы. Кэмерон медленно провёл пальцем по краю кружки и посмотрел на меня.

Я поймал его взгляд и вдруг понял, что мне нравится эта версия нас.

Без соревнования.

Без необходимости постоянно держать оборону.

Без желания доказать, кто сильнее.

Просто разговор двух людей, которым почему-то впервые оказалось интересно сидеть друг напротив друга и никуда не торопиться.

И мне неожиданно стало интересно, сколько ещё мы сможем разговаривать вот так — без необходимости защищаться друг от друга.

Постепенно разговор сам собой ушёл от университета к гонкам. Сначала мы обсуждали преподавателей, потом я рассказал, что отец уже несколько дней пытается убедить меня хотя бы временно забыть о мотоцикле, а Кэмерон неожиданно признался, что сам не представляет, как проведёт столько времени без трассы. Мы начали спорить о байках, вспоминать разные заезды, обсуждать повороты и то, почему некоторые гонщики слишком рано начинают тормозить. В какой-то момент я поймал себя на том, что разговариваю с ним так, как обычно разговаривал только с людьми, которых давно знаю. Без необходимости следить за каждым словом, без привычного желания превратить любую фразу в соревнование. Кэмерон тоже постепенно расслабился. Он сидел напротив, иногда улыбался, иногда перебивал меня, когда был не согласен, и даже несколько раз смеялся совершенно искренне. Всё это казалось странным. Настолько странным, что я почти забыл, сколько времени прошло.

Потом разговор каким-то образом снова вернулся к моему отцу. Кэмерон посмотрел на меня поверх кружки и спросил совершенно спокойно:

— Твой отец всегда так за тебя переживает?

Я на секунду замолчал. Вопрос был простой, но почему-то сразу заставил меня опустить взгляд. Я провёл большим пальцем по краю кружки, наблюдая, как на поверхности кофе медленно исчезает тонкий круг пены, и только потом ответил:

— После того, как умерла мама, особенно.

Кэмерон ничего не сказал. Я видел, как он слегка изменился в лице, будто понял, что случайно коснулся темы, о которой я не собирался говорить. Я мог легко перевести разговор в другое русло. Пошутить про отца, рассказать какую-нибудь историю из университета или снова заговорить о мотоциклах. Обычно именно так я и делал. Я не любил рассказывать о матери людям, которых едва знаю. Да и вообще не любил говорить о ней слишком много. Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот. Просто некоторые воспоминания слишком долго остаются частью тебя, и иногда кажется, что если начать о них говорить, то вместе со словами наружу выйдет гораздо больше, чем ты готов показать. Но сейчас передо мной сидел Кэмерон, который впервые за всё время не пытался найти слабое место, чтобы использовать его против меня. Он просто ждал. Поэтому я впервые не стал прятаться за шуткой.

— Она умерла от рака, — произнёс я после небольшой паузы. — Мне было пятнадцать.

Слова прозвучали гораздо спокойнее, чем я ожидал. Будто я рассказывал не о собственной матери, а о каком-то давно прошедшем событии, которое уже не имеет ко мне отношения. Хотя это было далеко не так. Я помнил больницу. Помнил белые стены, запах лекарств, бесконечные разговоры взрослых, которые пытались говорить тише, когда я заходил в комнату. Помнил её руки и то, как сильно они похудели в последние месяцы. Помнил, как отец каждый раз говорил мне, что всё будет хорошо, хотя по его глазам я уже понимал, что он сам перестал в это верить. Некоторые воспоминания со временем становятся менее резкими, но никогда полностью не исчезают. Они просто перестают кричать и начинают жить где-то глубоко внутри.

Кэмерон смотрел на меня несколько секунд, и я видел, как из его лица окончательно исчезло привычное напряжение. Он не пытался подобрать какую-то красивую фразу, не начал говорить, что всё понимает, хотя не мог понимать до конца. Просто немного опустил взгляд и тихо сказал:

— Мне очень жаль.

Я кивнул, потому что другого ответа у меня не было.

— Спасибо.

На некоторое время снова наступила тишина. Я повернул голову к окну и посмотрел на темнеющий двор. В стекле отражалась наша кухня, мягкий свет над столом, две кружки и силуэт Кэмерона напротив меня. Я неожиданно подумал, что никогда раньше не рассказывал ему ничего настолько личного. Он знал меня как гонщика. Знал мои привычки на трассе, знал, как я веду себя перед стартом, знал, что я ненавижу проигрывать и люблю провоцировать его. Но он ничего не знал о том, каким я был до всего этого. О человеке, который потерял мать в пятнадцать лет и после этого впервые увидел, насколько сильно взрослые тоже могут быть беспомощными.

— После этого отец сильно изменился, — продолжил я, не отводя взгляда от окна. — Первое время он почти не разговаривал. Просто постоянно работал. Уезжал рано утром, возвращался поздно вечером. Иногда я мог не видеть его почти весь день, хотя мы жили в одном доме. Тогда мне казалось, что ему просто всё равно. Я злился на него. Думал, что он пытается сбежать от нас, от меня, от всего, что напоминает о ней. А потом стал старше и понял, что он просто не знал, что делать с этой болью.

Я усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья.

— Наверное, он вообще не умел говорить о таких вещах.

Кэмерон медленно провёл пальцами по краю кружки и посмотрел на меня.

— Ты часто о ней вспоминаешь?

Я задумался. Вопрос оказался неожиданно сложным. Не потому, что я не знал ответа, а потому, что не был уверен, как его сформулировать.

— Каждый день, — сказал я наконец. — Просто не каждый день одинаково больно.

Кэмерон ничего не ответил. Только посмотрел на меня, и в его глазах не было ни жалости, ни неловкости, от которой хотелось бы сразу закрыться. Только какое-то спокойное понимание. И именно это почему-то оказалось важнее любых слов. Я вдруг почувствовал, что могу продолжать, если захочу. Не обязан. Не должен. Но могу. И в тот момент мне впервые стало интересно узнать о нём то же самое. Не о гонщике. Не о сопернике. Не о сыне Ричарда Локвуда. О Кэмероне.

— А у тебя с родителями как? — спросил я осторожно.

Он не ответил сразу. Я заметил, как его пальцы чуть сильнее сжали кружку, а взгляд опустился вниз. На несколько секунд Кэмерон будто оказался где-то далеко отсюда. Я не стал торопить его. Уже достаточно хорошо понял, что некоторые вопросы лучше оставить без ответа, если человек сам к ним ещё не готов.

Наконец он поднял глаза.

— Сложно.

Всего одно слово, но я услышал в нём гораздо больше, чем он сказал. Я кивнул.

— Можешь не рассказывать.

Кэмерон посмотрел на меня так, будто ожидал продолжения. Возможно, думал, что я начну расспрашивать, пытаться вытащить подробности, как это делал бы кто-нибудь другой. Но мне не хотелось. Я сам только что получил возможность не отвечать на неудобные вопросы и знал, насколько важно иногда просто оставить человеку пространство.

Через несколько секунд Кэмерон тихо произнёс:

— Спасибо.

Я пожал плечами и сделал глоток уже почти остывшего кофе.

— Не за что.

И снова наступила тишина. Только теперь она ощущалась совершенно иначе. В ней не было неловкости. Нам не нужно было заполнять каждую секунду словами. Я вдруг понял, что впервые за всё время рядом с Кэмероном мне не хочется никуда торопиться. Мне не нужно было думать о следующей гонке, придумывать новую провокацию или ждать момента, когда он снова назовёт меня придурком. Мы просто сидели рядом, и этого почему-то было достаточно.

Прошёл ещё примерно час, прежде чем Кэмерон наконец посмотрел на телефон и слегка нахмурился.

— Мне пора.

Я кивнул и тоже поднялся, хотя практически сразу пожалел об этом. Резкое движение заставило плечо неприятно отозваться болью, и я невольно поморщился. Кэмерон заметил это мгновенно. Его взгляд опустился на фиксатор, потом вернулся к моему лицу.

— Не геройствуй.

Я усмехнулся.

— Постараюсь.

— Я серьёзно.

В его голосе не было раздражения. Только спокойная забота, от которой внутри возникло странное ощущение. Я кивнул.

— Не буду.

Кэмерон надел куртку, поправил воротник и направился к двери. Я пошёл следом, остановившись в прихожей, пока он проверял телефон и ключи. Он уже взялся за дверную ручку, когда я неожиданно окликнул его:

— Кэм.

Он обернулся.

Несколько секунд я просто смотрел на него. Странно, но сейчас мне было сложнее произнести обычное «спасибо», чем говорить о матери. Наверное, потому что это было связано уже не с прошлым, а с ним самим.

— Спасибо, что приехал.

Кэмерон немного помолчал, после чего ответил привычно сдержанно:

— Я приехал из-за мотоцикла.

Я улыбнулся. Раньше я обязательно воспользовался бы этой возможностью, чтобы снова его поддеть. Но сейчас не хотелось. Я просто посмотрел на него и спокойно ответил:

— Конечно.

Он открыл дверь, но прежде чем выйти, остановился и посмотрел на меня через плечо.

— Отдыхай. И не вздумай садиться на байк раньше времени.

— Не сяду.

Кэмерон несколько секунд внимательно смотрел на меня, будто проверял, можно ли мне верить, а потом коротко кивнул и вышел. Дверь закрылась, и дом снова погрузился в тишину. Я остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез человек, которого ещё совсем недавно считал своим главным соперником.

Я медленно вернулся на кухню, забрал со стола свою кружку и остановился у окна. Мотоцикл теперь стоял во дворе, возвращённый домой, как и должен был. Всё было на своих местах. Байк рядом с домом. Шлем на полке. Куртка на спинке стула. Телефон лежал на столе. Плечо болело, как и раньше.

Но что-то всё-таки изменилось.

За последний час я ни разу не подумал о том, когда смогу снова выйти на трассу. Ни разу не представил следующий заезд. Ни разу не прокрутил в голове момент аварии.

Я думал о Кэмероне.

О том, как он молча достал чашки. Как сидел напротив меня, слушая историю о моей матери. Как не стал задавать лишних вопросов. Как посмотрел на меня перед уходом и совершенно серьёзно попросил не садиться на мотоцикл раньше времени.

Я усмехнулся, опустив взгляд.

Кажется, мне действительно хотелось увидеть его снова.