Опасная дистанция

Нэйтон

После нескольких встреч с Кэмероном я окончательно перестал сомневаться: он реагировал на меня. Причём гораздо сильнее, чем хотел показывать. Сначала я списывал всё на характер — Кэм просто не умел спокойно проигрывать, не терпел чужих насмешек и особенно не любил, когда кто-то пытался вывести его из равновесия. Но чем больше времени мы проводили рядом, тем сложнее становилось объяснять его реакцию обычной неприязнью. Стоило мне подойти ближе — его плечи едва заметно напрягались. Стоило задержать на нём взгляд — он почти сразу начинал злиться и требовать перестать на него смотреть. А стоило сказать что-нибудь с двойным смыслом, как его спокойствие исчезало буквально за несколько секунд. Иногда я специально выдерживал паузу после своих слов только для того, чтобы увидеть, как он пытается придумать достойный ответ. И каждый раз это было чертовски забавно. Кэмерон мог сколько угодно убеждать меня и себя, что его раздражает исключительно моё поведение, но я уже видел разницу между настоящей злостью и той реакцией, которую вызывал у него я. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне начинает нравиться не сама победа над ним. Мне нравилось заставлять его терять контроль, нравилось наблюдать, как этот самоуверенный парень вдруг не знает, куда деть взгляд и что ответить.

За обедом я специально занял место рядом с ним, хотя свободных столиков вокруг было достаточно. Я заметил Кэмерона ещё издалека: он сидел один, листал что-то в телефоне и время от времени лениво ковырял вилкой еду, будто происходящее вокруг его совершенно не интересовало. Я мог спокойно пройти мимо. Мог сесть через несколько столов и оставить его в покое. Но вместо этого поставил поднос рядом с его рукой и опустился на соседний стул. Причём достаточно близко, чтобы наши колени слегка соприкоснулись под столом. Кэмерон замер, опустил взгляд, словно хотел убедиться, что ему не показалось, затем медленно посмотрел на меня. В его глазах появилось то самое выражение, которое я уже начинал узнавать безошибочно: смесь раздражения, недоверия и вопроса «какого чёрта ты опять здесь?». Я сделал вид, что ничего не произошло, спокойно взял стакан и сделал глоток воды. Несколько секунд Кэм терпел, потом попытался немного отодвинуться. Я едва заметно улыбнулся, не меняя позы.

— Не бойся, малыш. Я тебя не съем, — произнёс я совершенно спокойно, будто между нами действительно не происходило ничего необычного.

Кэмерон медленно повернул голову. Его взгляд встретился с моим, и я едва удержался от улыбки. Каждый раз, когда я называл его «малышом», происходило одно и то же: плечи напрягались, челюсть становилась жёстче, а серые глаза вспыхивали таким раздражением, будто я только что специально наступил ему на больное место. Мне нравилось наблюдать за этой реакцией. Особенно потому, что чем сильнее он пытался скрыть её, тем заметнее она становилась.

— Не называй меня так, — процедил он.

— Почему? — спросил я с самым невинным выражением лица. — Тебе не нравится?

— Бесит.

Я сделал вид, что задумался, хотя ответ был очевиден ещё до того, как он его произнёс.

— Тогда я буду использовать это чаще.

— Попробуй, Ривз.

Я чуть наклонился к нему, понизив голос, чтобы окружающие нас не услышали.

— Уже попробовал, малыш.

Кэмерон шумно выдохнул и откинулся назад. Я заметил, как он сжал пальцы вокруг стакана, и усмехнулся.

— Ты специально меня провоцируешь?

— Конечно.

— Зачем?

— Мне нравится твоя реакция.

— Я тебя когда-нибудь ударю.

— Ты это уже говорил.

— И повторю ещё раз.

— Хорошо. Только сначала посмотри на меня.

Он замолчал. Я выдержал его взгляд, не отводя глаз ни на секунду.

— Вот так, — тихо сказал я. — Гораздо интереснее.

Кэмерон нахмурился.

— Что именно?

— Когда ты пытаешься сделать вид, что тебе всё равно, но продолжаешь смотреть на меня.

Он тут же отвернулся.

Я рассмеялся.

— Вот этот момент.

— Какой ещё момент?

— Когда ты понимаешь, что я прав.

— Ты слишком высокого мнения о себе.

— Возможно. Но ты всё равно сидишь здесь.

Он открыл рот, чтобы ответить, но ничего не сказал. Я не стал давить дальше. Просто спокойно продолжил есть, время от времени замечая его взгляд боковым зрением. Он делал вид, что смотрит куда угодно, только не на меня, но через пару минут снова посмотрел.

Я поймал его.

— Опять.

— Что?

— Ничего, — усмехнулся я. — Продолжай.

— Ты невыносимый.

— А ты забавный, когда злишься.

Позже мы столкнулись в коридоре между парами. Кэмерон шёл достаточно быстро и что-то просматривал в телефоне, совершенно не обращая внимания на людей вокруг. Я заметил загнувшийся воротник его рубашки и догнал его. Он даже не успел спросить, зачем я подошёл, когда я поднял руку и поправил ткань у его шеи.

Кэмерон мгновенно остановился.

Я тоже остановился, оставив руку возле его воротника чуть дольше, чем было необходимо.

— Что ты делаешь? — спросил он тихо.

— Исправляю.

— Я сам могу.

— Знаю.

— Тогда убери руку.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Не хочу.

Кэмерон нахмурился.

— Ривз.

— Локвуд.

— Ты специально это делаешь.

— Что именно?

— Подходишь слишком близко. Трогаешь меня. Говоришь всякую чушь.

Я чуть улыбнулся.

— А ты всё ещё стоишь.

Он на секунду замер, будто только сейчас понял, что действительно не отошёл.

— Потому что пытаюсь понять, какого чёрта тебе от меня нужно.

— Вот это уже хороший вопрос.

Я убрал руку от его воротника, но не сделал шага назад.

— И что? — спросил он.

— Пока не решил.

— Тогда реши побыстрее.

— Мне нравится тебя дразнить.

— Я заметил.

— И мне нравится, когда ты злишься.

— Это тоже заметил.

Я наклонился чуть ближе, но остановился, оставляя между нами нормальное расстояние.

— А ещё мне нравится, что ты каждый раз пытаешься убедить меня, будто тебе совершенно всё равно.

Кэмерон посмотрел мне в глаза.

— Мне всё равно.

— Врёшь.

— Не вру.

— Тогда почему ты до сих пор здесь?

Он ничего не ответил.

Я позволил себе короткую улыбку.

— Вот именно.

Кэмерон перехватил меня за запястье и отвёл мою руку от себя.

— Что ты вообще себе позволяешь?

Я посмотрел сначала на его пальцы вокруг моего запястья, потом ему в глаза.

— Проверяю.

— Что именно?

Я выдержал паузу.

— Насколько далеко ты позволишь мне зайти.

Его выражение изменилось. Всего на мгновение, но я заметил. В нём исчезла привычная насмешливая злость, уступив место чему-то более сложному.

— Ты ненормальный, Ривз.

— Возможно.

Я мягко высвободил руку.

— Но ты почему-то продолжаешь со мной разговаривать.

Кэмерон отступил на шаг.

— Потому что ты меня достал.

— Конечно, малыш.

— Хватит.

— Хорошо.

Я улыбнулся и пошёл дальше по коридору, оставляя его позади. На этот раз я не стал добавлять ничего вслед. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что впервые понял: иногда гораздо интереснее оставить Кэмерона наедине с собственными мыслями.

Я уже знал, что он будет злиться.

Знал, что будет убеждать себя, будто я просто очередной раздражающий соперник.

Но теперь мне было интересно другое.

Сколько ещё он сможет повторять это самому себе, прежде чем начнёт задавать себе совершенно другой вопрос?

После университета я обычно не ехал сразу домой. Иногда задерживался в библиотеке, иногда тренировался до позднего вечера, а иногда просто садился в машину и ехал куда глаза глядят, пока город не начинал мелькать за окнами сплошными полосами света. Мне нравилось это ощущение — когда не нужно никуда спешить, никому отвечать и хотя бы на несколько часов можно отключить голову. Но в тот вечер почему-то хотелось именно домой. Наверное, потому что за последние несколько недель в моей жизни стало слишком много Кэмерона Локвуда. Гонки, университет, случайные встречи, его вечное раздражение, мои провокации — всё это постепенно превратилось в странную привычку, от которой я пока даже не собирался избавляться. Я слишком хорошо запомнил его реакции, слишком быстро научился угадывать, когда он вот-вот сорвётся, и уже почти автоматически искал его взгляд в толпе. Это начинало напоминать игру, правила которой я придумал сам, а потом неожиданно обнаружил, что сам же втянулся в неё сильнее, чем планировал.

Я припарковал машину перед домом и несколько секунд просто сидел внутри, глядя на освещённые окна. С улицы дом выглядел совершенно обычным: тёплый свет пробивался сквозь занавески, на крыльце горели небольшие лампы, а из приоткрытого окна кухни доносился едва слышный звук музыки. Здесь всё было иначе. Никаких ревущих двигателей, ставок, неона и людей, готовых поставить последние деньги на очередного безумца. Никакого Вайпера. Здесь я мог просто быть Нэйтаном — сыном, который иногда приходит домой позже обещанного, который забывает написать, что задержится, и которого отец всё равно ждёт на кухне. Я выключил двигатель, взял телефон и ещё раз проверил сообщения, прежде чем выйти из машины. Несколько новых уведомлений я пролистал, но ни одно не заинтересовало меня настолько, чтобы ответить. Я сунул телефон в карман и направился к дому.

Когда я вошёл, отец оказался на кухне. Он стоял у острова, закатывая рукава домашней рубашки, и пытался приготовить ужин, хотя выглядел при этом так, будто собирался не жарить мясо, а вести переговоры с советом директоров. На столешнице лежали продукты, рядом стояла открытая бутылка воды, а на плите что-то тихо кипело. Я остановился в дверях и несколько секунд просто наблюдал за ним, прежде чем он заметил моё присутствие. Александр Ривз совершенно не походил на того человека, которого я привык видеть на деловых встречах. Дома он не носил костюмов, не разговаривал по телефону каждые пять минут и не пытался контролировать каждую мелочь. Он мог спокойно провести вечер на кухне, споря со мной о музыке или рассказывая какую-нибудь историю из своей молодости, и именно эта его сторона всегда казалась мне настоящей. Он вообще редко спрашивал меня о том, куда я езжу и с кем провожу вечера, если понимал, что я не хочу об этом говорить. Наверное, именно поэтому я всегда мог рассказывать ему то, о чём не рассказывал практически никому.

— Ты поздно, — сказал он, даже не оборачиваясь, продолжая помешивать что-то в сковороде.

Я прошёл дальше, бросил ключи на небольшую тумбу у стены и снял куртку.

— Я знаю.

— Значит, день был интересным, — заметил отец с лёгкой усмешкой, наконец повернув голову в мою сторону.

Я прошёл к холодильнику, достал бутылку воды и прислонился спиной к столешнице. Сделал несколько глотков, прежде чем ответить, потому что прекрасно понимал: если скажу первое, что придёт в голову, он моментально заметит, что я чем-то занят.

— Можно и так сказать.

Отец посмотрел на меня внимательнее. Он слишком хорошо меня знал, чтобы поверить в такой простой ответ. Между нами никогда не было необходимости устраивать допросы или требовать объяснений. Иногда хватало одного взгляда, чтобы понять, что другой человек что-то скрывает. Он выключил плиту, снял сковороду с огня и вытер руки полотенцем, продолжая смотреть на меня с той спокойной терпеливостью, которая всегда заставляла меня говорить больше, чем я собирался.

— Что случилось?

— Ничего серьёзного.

— Нэйтан.

Я усмехнулся и покачал головой, отводя взгляд.

— Ты всегда говоришь это таким тоном, будто я сейчас признаюсь в убийстве.

Отец рассмеялся и опёрся ладонями о край столешницы.

— Потому что обычно после твоего «ничего серьёзного» выясняется что-нибудь интересное.

Я не смог сдержать улыбку. Именно за такие моменты я и ценил наши отношения. Отец мог быть жёстким человеком, особенно когда дело касалось бизнеса, но со мной ему никогда не требовалось играть роль Александра Ривза. И мне не приходилось играть роль идеального сына. Я мог прийти домой раздражённым, промолчать, если не хотел разговаривать, или внезапно рассказать ему какую-нибудь глупость — и всё равно знать, что он выслушает меня без осуждения. Наверное, поэтому сейчас мне особенно не хотелось признавать, что причина моего странного настроения была связана с человеком, о котором отец наверняка предпочёл бы вообще не слышать. Кэмерон Локвуд уже достаточно усложнял мою жизнь, и меньше всего мне хотелось впускать его ещё и в эту часть.

— Просто встретил одного человека, — наконец сказал я, крутя бутылку воды между пальцами. Я сам не заметил, как на губах снова появилась улыбка, и, судя по выражению лица отца, он заметил это гораздо раньше меня. Он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал сразу, только поставил передо мной тарелку и вернулся к своему месту. Его молчание почему-то оказалось гораздо красноречивее любого вопроса.

— Одного человека? — переспросил он наконец, с лёгкой усмешкой.

— Да.

— И именно поэтому ты улыбаешься?

Я машинально провёл ладонью по лицу, будто это могло стереть выражение, которое уже успело меня выдать, и тяжело вздохнул. Перед глазами совершенно некстати возник Кэмерон. Его серые глаза, напряжённая челюсть, растрёпанные тёмно-русые волосы и это выражение лица, которое появлялось каждый раз, когда я называл его малышом. Я слишком хорошо помнил, как он смотрел на меня в коридоре, как пытался казаться абсолютно невозмутимым и как каждый раз выдавал себя мелочами. Он мог сколько угодно говорить, что я его раздражаю, но почему-то продолжал останавливаться рядом, отвечать на мои провокации и смотреть на меня тогда, когда думал, что я этого не замечаю.

— Он меня раздражает, — сказал я наконец, стараясь произнести это максимально буднично.

Отец посмотрел на меня поверх стакана.

— Тогда почему ты улыбаешься?

Я на несколько секунд замолчал. Хороший вопрос. Самое неприятное заключалось в том, что я действительно не знал ответа. Если человек раздражает, обычно хочется держаться от него подальше. Не искать его глазами в толпе. Не запоминать выражение лица. Не ждать следующей встречи. И уж точно не вспоминать его вечером, сидя на собственной кухне. Я пожал плечами и отвёл взгляд.

— Просто забавный тип.

Отец покачал головой, явно не слишком поверив, но больше расспрашивать не стал. Вместо этого спокойно подвинул ко мне тарелку и кивнул на стул напротив.

— Тогда садись. Расскажешь, если захочешь.

И в этом был весь он. Без давления, без требований и без попытки вытянуть из меня признание, к которому я сам пока не был готов. Он просто оставался рядом, оставляя мне возможность заговорить тогда, когда я сам этого захочу. Я сел напротив него, взял вилку и впервые за весь день почувствовал, как напряжение постепенно уходит из плеч. Мы заговорили о совершенно обычных вещах: отец рассказывал о какой-то нелепой ситуации на встрече с партнёрами, я смеялся над его попыткой изобразить одного из директоров, потом мы перешли к университету, моим тренировкам и планам на выходные. Разговор был настолько привычным и тёплым, что на какое-то время я действительно почти забыл о Кэмероне.

Почти.

Потому что где-то посреди разговора отец вдруг отложил вилку и посмотрел на меня с той самой спокойной внимательностью, которая обычно означала: он уже что-то понял.

— А этот человек, который тебя раздражает, случайно не Локвуд?

Я замер с вилкой в руке. На секунду даже перестал жевать, потому что вопрос оказался слишком точным. Отец заметил реакцию сразу, но не стал давить. Только слегка наклонил голову и продолжил наблюдать за мной.

— Я просто предположил, — добавил он уже спокойнее.

Я медленно положил вилку на тарелку и выдохнул.

— Почему ты решил, что именно он?

Отец усмехнулся.

— Потому что ты улыбаешься только тогда, когда рассказываешь о неприятностях.

Я невольно усмехнулся в ответ и опустил взгляд. Чёрт. Даже здесь он умудрялся меня раскусить. Я покачал головой, снова взял вилку и пробормотал:

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Я твой отец, — совершенно спокойно ответил он. — Это моя работа.

Я посмотрел на него и на несколько секунд задержал взгляд. В этих словах не было ничего особенного, но почему-то они заставили меня задуматься о Кэмероне. Мы выросли практически в противоположных мирах, хотя наши семьи когда-то стояли рядом. Я знал достаточно о Ричарде Локвуде, чтобы понимать, каким человеком он был. Для него фамилия означала не просто происхождение или статус. Это была репутация, которую нужно было защищать, продолжение семьи, обязательства и правила, которым нельзя было перечить. Кэмерон, кажется, привык жить именно в этой системе. Он слишком хорошо умел держать лицо, слишком быстро закрывался и слишком яростно реагировал на любое ощущение, будто кто-то пытается увидеть за его фамилией настоящего человека.

А у меня всё было иначе. Отец мог спорить со мной до хрипоты, злиться, читать нотации, если я действительно переходил границу, но никогда не заставлял меня быть кем-то другим. Он мог не понимать моих решений, но всё равно оставлял мне право принимать их самостоятельно. И, наверное, именно поэтому я мог сидеть напротив него сейчас и впервые всерьёз думать о том, что происходило между мной и Кэмероном.

Я не знал, насколько сильно это различие повлияет на нас в будущем. Возможно, вообще никак. Возможно, через несколько недель всё закончится очередной гонкой, очередной ссорой и очередным поражением одного из нас. Но уже тогда я начал понимать одну простую вещь: если наши отцы когда-то выбрали войну, это ещё не означало, что мы обязаны продолжать её.

Особенно если проблема заключалась вовсе не в ненависти.

Я снова вспомнил Кэмерона — его раздражённый взгляд, то, как он напрягался рядом со мной, и то, как упорно пытался убедить меня, что ему всё равно.

И впервые мне пришло в голову, что, возможно, я больше не хотел воспринимать его как врага.

Телефон завибрировал на столе, вырывая меня из собственных мыслей. Я машинально протянул руку и взглянул на экран. Тревор. Я сразу понял, зачем он пишет. Между нами всё всегда было предельно просто: мы могли встретиться, потрахаться, а потом разойтись. У него была тугая задница. И никаких «что между нами?», никаких сообщений по утрам и уж тем более никаких обязательств. Меня устраивало именно это. Я привык не усложнять то, что и так прекрасно работало.

Я открыл сообщение, прочитал его и несколько секунд просто смотрел на экран. Обычно на этом месте я бы уже ответил. Даже не стал бы особенно задумываться. Но сейчас почему-то не хотелось. Не было привычного интереса, предвкушения или хотя бы элементарного желания сорваться из дома. Только странное ощущение, будто предложение, которое раньше показалось бы совершенно нормальным, сегодня оказалось совершенно неуместным. Я заблокировал телефон и положил его рядом с тарелкой.

Не хочу.

Всего две секунды размышлений — и я понял, насколько непривычно это ощущается.

Я поднял взгляд на отца, который продолжал что-то рассказывать, и попытался снова включиться в разговор. Получалось плохо. В голове совершенно некстати появился Кэмерон. Его лицо. Серые глаза. Этот раздражённый голос, который становился особенно низким, когда он злился. И вечное выражение человека, будто ещё одна моя фраза — и он действительно решит проверить, насколько хорошо я умею уворачиваться от кулаков.

Я нахмурился и попытался отогнать эту мысль.

Не помогло.

Наоборот, я вдруг вспомнил слишком много мелочей: как Кэмерон смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю; как напрягается рядом со мной; как каждый раз злится на слово «малыш», хотя почему-то никогда просто не уходит. Я вспомнил сегодняшнюю сцену в коридоре, собственные пальцы на его воротнике и то, как он мгновенно замер от моего прикосновения. Вспомнил его взгляд после моих слов.

И понял, что именно поэтому сейчас не хочу видеть Тревора.

Я снова посмотрел на телефон. Экран уже погас, но имя всё ещё будто осталось перед глазами. Я мог написать ему, что передумал. Мог встретиться с ним, как делал раньше, а утром проснуться и вернуться к своей обычной жизни. Всё было просто.

Впервые мне не хотелось трахаться с кем-то другим.
Мне хотелось понять, что, чёрт возьми, происходит между мной и Кэмероном.

Чёрт.

Кажется, этот парень действительно начинал занимать в моей голове слишком много места.

И впервые мне не хотелось трахаться с кем-то другим.

Мне хотелось понять, что, чёрт возьми, происходит между мной и Кэмероном.